Принц и Король: Лед и Пламя

Холодный восточный ветер гулял по некогда цветущим долинам Ли Юэ, принося с собой колючие снега Снежной. Замок Альберихов, древний и гордый, стоял на утесе, омываемый солеными брызгами моря, но теперь его шпили были увенчаны не семейными знаменами, а ледяными флагами Фатуи. Завоевание было стремительным и безжалостным, как удар кинжала в спину. И в самом сердце поверженной крепости, в тронном зале, где на стенах застыли ледяные узоры, сидел Победитель. Аякс, Лорд Бездны, Фатуи, Король Снежной — у него было много имен. Но здесь, сейчас, он был просто Завоевателем. Высокий, статный, с медно-рыжими волосами, яркими, как осенняя листва на фоне белоснежных стен, и пронзительными голубыми глазами, в которых плескалась бездонная тоска океана. Его броня Фатуи отбрасывала холодные блики, а плащ из черного меха лежал на плечах, как тень самой смерти. Перед ним на коленях, скованный цепями из обожженного льда, что жгли плоть холоднее любого огня, был принц. Кэйя Альберих. Последний наследник восточного престола. Его длинные волосы цвета ночного неба, обычно уложенные с изящной небрежностью, теперь рассыпались по плечам спутанной лазурной волной. Лицо, столь прекрасное, что с ним могли бы соперничать лишь самые искусные скульптуры, было бледным, но непроницаемым. И только его глаза — синие, как ледники, и столь же холодные — выдавали кипящую внутри ярость и унижение. —  Встань, — голос Аякса был спокоен, но в нем чувствовалась стальная воля, способная сокрушать горы. Кэйя медленно поднялся на ноги, цепи звякнули. Он не отводил взгляда, встречая взор Короля Снежной с вызовом. —  Принц Кэйя Альберих, — Аякс обвел взглядом его изящную, но сильную фигуру, облаченную в порванный в бою камзол. — Твои земли теперь мои. Твой народ покорен. Твой отец… пал. Что осталось у тебя? —  Моя гордость, — отрезал Кэйя, и его голос, мелодичный и насмешливый, даже сейчас звучал уверенно. —  И вера в то, что однажды эта зима отступит. Аякс усмехнулся, уголки его губ поползли вверх в насмешливой улыбке. Он сошел с трона, его шаги были бесшумными, как у хищника. Он подошел так близко, что Кэйя чувствовал исходящий от него холод и запах метели. —  Гордость? — Он протянул руку, не касаясь, провел пальцами в перчатке по воздуху в сантиметре от щеки Кэйи. — Прекрасная игрушка для пленителя.Но хрупкая. Я могу сломать ее. А что до зимы… — Его голос стал тише, почти интимным. — Я и есть зима. Кэйя не дрогнул, но его сердце бешено заколотилось в груди. Была ли это ярость? Или что-то иное, рожденное от этой опасной, гипнотической близости? —  Почему я жив? — спросил принц, глотая гордость. Аякс наклонил голову, изучая его, как диковинную бабочку, проколотую булавкой. —  Красота — редкость. А умная красота — и вовсе диковинка. Мне наскучили грубые воины и льстивые придворные. Ты… интересен. Ты — мой трофей. Живое напоминание о моей победе. С этого дня для Кэйи началась жизнь в позолоченной клетке. Его не бросили в темницу, а поселили в покоях с видом на замерзшее море. Комнаты были роскошны, но каждую дверь охраняли воины Фатуи, а на его окнах стояли решетки, выкованные из магического льда. Его кормили изысканными яствами, но каждое блюдо проверялось на яд, словно он был не пленником, а капризной кошкой. Аякс навещал его. Сначала редко, затем все чаще. Их беседы были похожи на изощренный поединок на рапирах. Аякс, сильный и прямолинейный, как удар меча, пытался сломать защиту Кэйи. А Кэйя, с его острым языком и двойными смыслами, уворачивался, парировал и иногда наносил колкие уколы, которые, казалось, не злили Короля, а лишь забавляли его. —  Ты правил этими землями, но что ты о них знаешь? — однажды спросил Аякс, глядя, как Кэйя у окна рисует узоры на заиндевевшем стекле. — Ты знаешь, как пахнет земля после дождя в долине Тяньхэн? Как поют птицы в бамбуковых рощах Цинцэ? —  Я знаю, как плачут женщины, потерявшие сыновей в твоих бессмысленных войнах, — парировал Кэйя, не оборачиваясь. — Как голодают дети, когда ты выжигаешь их поля. Это запах твоего правления, Ваше Величество. Пепел и смерть. Аякс сжал кулак, но тут же расслабился. —  Чтобы построить новое, порой нужно разрушить старое. Твоя династия правила, погрязнув в роскоши и интригах. Я приношу порядок. —  Порядок? Или рабство? Однажды ночью Аякс вошел в покои без предупреждения. Он был без доспехов, в простом темном кафтане, и от него пахло вином и ночным холодом. Его рыжие волосы были растрепаны ветром, а в глазах горел странный, неуемный огонь. —  Танцуй для меня, — сказал он, его голос был низким и приглушенным. Кэйя, читавший у камина, поднял на него изумленный взгляд. —  Я не придворный шут, чтобы плясать по твоей указке. —  Я сказал — танцуй, — повторил Аякс, и в его тоне не было места для возражений. — Твоя мать была знаменитой танцовщицей, не так ли? Говорят, ее танец с лезвиями мог усмирить бурю. Покажи мне крупицу ее искусства. Это было низко. Удар ниже пояса. Мать Кэйи была его самой болезненной и светлой памятью. Глаза принца наполнились слезами ярости, но он сдержал их. Он медленно встал. Цепи на его запястьях были сняты неделю назад, но их невидимый груз все еще давил. Он закрыл глаза, представил музыку ветра в листве и шепот ручья. И он начал двигаться. Это не был изнеженный придворный танец. Это было воплощение грации и силы, память тела, переданная по крови. Его длинные синие волосы взметались, как ночное знамя, а тело изгибалось в плавных, завораживающих линиях. В его движениях была тоска по свободе, гордость побежденного и безмолвный вызов. Аякс смотрел, не отрываясь. Его насмешливую улыбку сменило выражение глубокой, почти болезненной заинтересованности. Он видел не просто пленника. Он видел дух самой этой земли — неприступный, прекрасный и непокорный. Когда танец закончился, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Кэйя стоял, тяжело дыша, его глаза сияли влажным блеском в свете огня. Аякс подошел к нему. Медленно. Он поднял руку и на этот раз коснулся. Его пальцы, грубые от оружия, мягко отодвинули прядь синих волос с влажного лба Кэйи. —  Вот он. Истинный принц Востока, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Было восхищение. Кэйя замер. Прикосновение было неожиданно теплым, вопреки всей ледяной сущности Аякса. Оно обожгло сильнее, чем те цепи. Он чувствовал исходящую от этого человека дикую силу, которая и пугала, и притягивала с магнетической силой. —  Почему ты не убиваешь меня? — голос Кэйи дрогнул. — Зачем все это? Эти игры? Аякс внимательно посмотрел на него, его голубые глаза, казалось, видели все его тайны, все страхи. —  Потому что сломать тебя — все равно что сокрушить идеал. Убить тебя — значит погасить самую яркую звезду на этом небе. — Его пальцы скользнули по линии челюсти Кэйи. — Я завоевал твои земли, Кэйя. Но я хочу завоевать и твой дух. Добровольно. —  Это невозможно. —  Мы посмотрим. С тех пор их отношения изменились. Аякс стал брать его с собой на прогулки по заснеженным садам, рассказывал о далекой Снежной, о северных сияниях и ледяных пещерах, о своем детстве, полном драк и выживания, о Бездне, что навсегда изменила его. Он говорил о своем видении мира — жестоком, но по-своему логичном. Кэйя, в свою очередь, начал рассказывать о легендах своего народа, о поэзии, о тонком искусстве управления, которому его учили с детства. Они были врагами. Победитель и пленник. Лед и Пламя. Но между ними начала тянуться незримая нить понимания двух сильных личностей, вынужденных существовать в одном пространстве. Однажды вечером, когда они сидели у камина, Аякс сказал: —  Стань моим советником. Помоги мне управлять этими землями так, как они того заслуживают. Не как завоеватель, а как… правитель. Кэйя смотрел на огонь. Его сердце разрывалось. С одной стороны — долг, память об отце, ненависть к поработителю. С другой — странная привязанность, родившаяся в этих стенах, и реальный шанс облегчить участь своего народа. И что-то еще… что-то глубокое и тревожное, что он видел в глазах Аякса, когда тот смотрел на него. —  Ты доверяешь мне? — тихо спросил Кэйя. Аякс улыбнулся своей опасной, открытой улыбкой. —  Нет. Но я верю в твой ум. И в твою честь. Ты не предашь свое слово. Кэйя опустил голову. Он был в ловушке. Не в ловушке из решеток и цепей, а в ловушке собственных чувств и сложного, запутанного клубка долга и желания. Аякс встал и подошел к нему. Он опустился на одно колено, чтобы быть на одном уровне с сидящим принцем. Это был жест не Короля пленнику, а человека — человеку. —  Аякс, — сказал он мягко, впервые назвав свое настоящее имя. — Мое имя — Аякс. Запомни его. И в тот момент, глядя в эти бездонные голубые глаза, полные обещаний бури и странной нежности, Кэйя понял, что его пленение только начинается. И самые прочные цепи — это не сталь и не лед, а те, что кует само сердце. Его битва была проиграна, но война за его душу только начиналась. И он боялся, что в этой войне он может сдаться без боя.

***

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Аякс предложил ему стать советником. Месяцы, за которые Кэйя внешне принял новую роль. Он давал советы по управлению, которые были на удивление разумны и помогли усмирить несколько очагов сопротивления без лишней крови. Аякс начал доверять ему — или, по крайней мере, делать вид. Он разрешил Кэйи свободно передвигаться по внутренним покоям дворца, иметь доступ к некоторым архивам, даже присутствовать на советах в качестве наблюдателя. Но внутри принца кипел вулкан. Каждая улыбка Аякса, каждый его уверенный жест, каждый приказ, отдаваемый его именем, — все это было напоминанием о поражении, о плене, о том, что он, Кэйя Альберих, последний из своего рода, танцует под дудку узурпатора. Мысль о том, что он начинает понимать Аякса, а где-то в глубине души — и чувствовать к нему нечто, кроме ненависти, приводила его в ярость к самому себе. Эта ярость требовала выхода. И она вырвалась наружу. Все началось с мелочей. Во время утреннего доклада управителя имений Кэйя, обычно молчаливый, вдруг начал язвительно комментировать каждую цифру. —  Увеличили налог на шерсть на пять процентов? — его голос, мелодичный и отточенный, резал воздух, как лезвие. — Прекрасная мысль. Крестьяне и так едва сводят концы с концами. Может, сразу забрать у них последних овец? Или, быть может, ваше «великое» управление заключается в том, чтобы заморозить их насмерть? Управитель, краснорожий детина из Снежной, покраснел еще больше и растерянно посмотрел на Аякса. Тот сидел, подперев рукой подбородок, и наблюдал. В его глазах не было гнева, лишь любопытство, будто он видел, как на его глазах дикий зверь впервые показывает когти. —  Принц высказывает свое мнение, — невозмутимо произнес Аякс. — Продолжайте. Слухи поползли по дворцу: принц Альберих сошел с ума от горя. Он больше не тот сдержанный, холодный аристократ. Затем последовали скандалы. Кэйя начал появляться на официальных приемах, устроенных Аяксом для местной знати, перешедшей на сторону завоевателей. Он не кланялся, стоял прямо, руки скрестив на груди, и его ледяной взгляд заставлял самых матерых предателей потупить глаза. А однажды, когда один из новых баронов, бывший вассал его отца, начал раболепно хвалить мудрость Короля Снежной, Кэйя громко рассмеялся. Звонкий, горький смех, полный такого презрения, что в зале воцарилась мертвая тишина. —  Ты, лорд Фенг, — сказал Кэйя, не повышая голоса, но каждое слово было слышно, — еще в прошлом году клялся в верности моему дому на коленях. Я вижу, твои колени так и не разболелись от смены хозяина. Аякс не стал прерывать его. Он позволил Кэйе говорить, позволил ему изливать свой яд, наблюдая, как тот разрушает хрупкий мир, выстроенный с таким трудом. Это было саморазрушительно. И от этого — бесконечно притягательно. Но настоящий ужас он посеял среди прислуги. Горничные, приносившие ему еду, стали жаловаться на ледяной холод, стоявший в его покоях даже в самый жаркий день. Одна девушка, войдя в комнату, застала его стоящим у окна, а все зеркала в покоях были затянуты толстым слоем инея, на котором проступали странные, пугающие узоры, словно проклятия. Другая поклялась, что видела, как его длинные синие волосы шевелились сами по себе, словно живые щупальца тени, а в глазах на мгновение вспыхивал небесный огонь. Он не причинял им вреда, но его пассивно-агрессивное сопротивление и проявления скрытой силы создали вокруг него ореол опасности. Слуги боялись заходить к нему, шептались за его спиной, называя «проклятым принцем» и «призраком Альберихов». Аякс терпел. До поры. Кульминация наступила, когда Аякс работал над картами предстоящего похода на южные провинции. В кабинет, не постучав, вошел Кэйя. Его лицо было бледным, а глаза горели холодным безумием. — Мне наскучили твои игры, Аякс, — заявил он. — Я требую свободы. Король Снежной медленно поднял взгляд от карты. —  Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. —  Тогда я сделаю твою жизнь здесь адом. Кэйя взмахнул рукой, и свиток с важными дипломатическими письмами, лежавший на столе, мгновенно покрылся инеем и рассыпался на хлопья снега. —  Я буду разрушать все, к чему прикоснусь. Твои планы, твой покой, твою власть. Ты хотел завоевать мой дух? Ты получил лишь призрак, одержимым местью. Аякс встал. Его терпение лопнуло. Он подошел к Кэйе, и на этот раз его аура была не просто холодной, а сокрушающей, как лавина. —  Хватит, — его голос грохотом прокатился по кабинету. Он схватил Кэйю за запястье, и его хватка была железной. — Ты думаешь, твои детские игры кого-то пугают? Слуг? Моих генералов? Меня? Он резко дернул его за собой, протащил через весь кабинет к большому арочному окну, выходящему на плац, где маршировали солдаты. —  Смотри! — прошипел Аякс, прижимая Кэйю к холодному стеклу. — Видишь эту мощь? Это — реальность. А твои скандалы и ледяные узоры на зеркалах — это жалкий театр обиженного ребенка, которому дали слишком много воли. Кэйя пытался вырваться, но сила Аякса была абсолютной. Его дыхание сперло от ярости и унижения. —  Я не ребенок! — выкрикнул он. —  Тогда веди себя как правитель! — огрызнулся Аякс. — Ты имеешь силу? Используй ее, чтобы спасать, а не разрушать! Ты ненавидишь меня? Прекрасно! Ненависть — отличное топливо. Но направь ее в нужное русло, а не на запугивание служанок! Он отпустил его, и Кэйя, пошатнувшись, отступил на шаг. Грудь его вздымалась, в глазах стояли слезы бессильной ярости. —  Ты… ты не понимаешь… —  Я понимаю все! — голос Аякса внезапно смягчился, но в нем зазвучала усталость. — Я понимаю твою боль. Но эта игра в бунт закончена. Ты хочешь сражаться? Сражайся со мной здесь и сейчас. Победи меня — и твоя свобода будет заслужена. Но хватит прятаться за истериками и пакостями. Он снова подошел вплотную, но теперь без агрессии. Его голубые глаза пристально смотрели на Кэйю, выискивая в его глубине того самого гордого принца, которого он когда-то увидел. —  Ты сильнее этого, Кэйя. Я знаю. И в этот момент вся ярость, все отчаяние, вся накопленная злость внутри Кэйи достигли пика. Он не знал, что ему было нужно больше — ударить Аякса или… или сделать что-то совсем иное. Его руки дрожали, а разум помутнел от бури чувств. Он был загнан в угол, и единственным выходом из него была либо полная капитуляция, либо яростная, отчаянная атака. Он выбрал атаку. Но не физическую. —  Ты прав, — прошептал Кэйя, и его голос стал опасным и тихим. — Игры действительно надоели. И он повернулся, чтобы уйти, оставив Аякса одного в кабинете, полном разрушенных планов и ледяного воздуха. Бунт не закончился. Он только что перешел на новую, более опасную стадию. И Аякс, наконец, понял, что приручение дикого сокола — это не романтическая метафора, а кровавый, изматывающий процесс, где можно остаться и без руки, и без сердца.

***

Тишина в тронном зале была звенящей, нарушаемая лишь мерным постукиванием пальцев Аякса по рукояти его кинжала. Шел совет по поводу бунтующих шахтерских городков на юге. Генералы, суровые мужчины с лицами, изъеденными ветрами Снежной, докладывали о ситуации, а Аякс слушал, его взгляд был сосредоточен и холоден. Дверь распахнулась без предупреждения. В проеме стоял Кэйя. Но это был не тот изможденный пленник в порванном камзоле и не сдержанный советник в строгих одеждах. Это было видение, сотканное из дерзости и шелка. Его верхняя одежда представляла собой нечто вроде глубокого жилета из темно-синего бархата, почти полностью открывавшего его спину — гладкую, бледную, с изящными линиями плеч и лопаток. Жилет был стянут на талии узким кожаным поясом с серебряной пряжкой в виде сокола — герб Альберихов. Штаны из тонкой черной ткани были рассечены по бокам длинными, от бедра до щиколотки, разрезами, сквозь которые виднелась белая кожа. Его длинные синие волосы были заплетены в сложную, небрежную косу, лежавшую на обнаженной спине, как змея. Он прошел по залу, и взоры генералов и придворных, смешавшиеся из возмущения, любопытства и смущенного восхищения, провожали его. Воздух наполнился ароматом ночных цветов и чего-то острого, колющего — его духов. Аякс перестал стучать пальцами. Его лицо осталось маской невозмутимости, но голубые глаза сузились, становясь темными и непроницаемыми, как омут в полярную ночь. Он наблюдал, как Кэйя, не говоря ни слова, подходит прямо к его трону. —  Принц Кэйя, — голос Аякса был ровным, но в нем ощущалась стальная пружина, готовая распрямиться. — У нас идет военный совет. Твое присутствие здесь не требуется. Кэйя проигнорировал его. Он остановился в шаге от трона, его взгляд скользнул по сидящему Королю с вызывающей, почти ленивой насмешкой. Затем, не сводя с него ледяных синих глаз, Кэйя медленно, с преувеличенной грацией, развернулся и... опустился ему на колени. В зале кто-то резко вдохнул. Кто-то поперхнулся. Генерал с седыми усами покраснел, как рак. Кэйя устроился боком, положив руку на плечо Аякса для мнимого равновесия. Бархат его жилета был мягким и теплым под пальцами Аякса, а обнаженная спина и бедро, виднеющееся в прорезе, находились в сантиметрах от его рук. Он откинул голову, и его коса скользнула по руке Короля, как прохладный шелк. —  Просто продолжайте, господа, — томно произнес Кэйя, обводя зал насмешливым взглядом. — Не обращайте на меня внимания. Мне просто наскучило в моих покоях. А здесь... так интересно. Аякс не двигался. Он был подобен горе, на которую внезапно уселась редкая, ядовитая и прекрасная птица. Он чувствовал тепло тела Кэйи через тонкую ткань своих штанов, ощущал его легкий вес. Его собственная броня, его доспехи Фатуи, внезапно казались ему нелепой и громоздкой преградой. Гнев закипал где-то глубоко, но он был странно окрашен. Это была не ярость на дерзость, а ярость на то, как его собственное тело откликалось на эту провокацию. Как кровь ударила в голову, а пальцы инстинктивно сжались, желая не оттолкнуть, а прижать эту наглую, отчаявшуюся красоту к себе. —  Обсуждаем шахтерский бунт в деревне Цуйюй, Ваше Величество, — сипло проговорил седой генерал, стараясь смотреть куда угодно, только не на трон. — Предлагаю послать карательный отряд. —  Карательный отряд? — Кэйя повернул голову, его губы оказались в сантиметре от уха Аякса. Его дыхание было теплым. — О, да. Отличный план. Убить еще двести человек. Это точно научит их любить Снежную. Ты же любишь, когда тебя любят, мой король? Через страх и трупы? Аякс медленно повернул голову. Их лица оказались опасно близко. Он мог видеть каждую ресницу на его глазах, каждую трепетную тень на его шее. —  Слезь, Кэйя, — прошипел он так тихо, что услышали только они двое. В его голосе не было приказа. Это было низкое, животное предупреждение. —  А что ты сделаешь? — так же тихо, с насмешливым вызовом, прошептал в ответ Кэйя. — Отшлепаешь меня? При всех? Или, может быть... Он намеренно едва заметно пошевелился у него на коленях. — продемонстрируешь свою власть как-то иначе? Это был ультиматум. Публичное унижение. Аякс мог грубо сбросить его, и тогда принц добился бы своего — показал бы всем, что Король Снежной не контролирует даже своего пленника. Он мог проигнорировать, и тогда его авторитет был бы подорван этим шутовским представлением. Или... был третий вариант. Самый опасный. Аякс не стал его сбрасывать. Вместо этого его рука в перчатке медленно поднялась и легла на обнаженную талию Кэйи, чуть выше пояса. Его хватка была твердой, властной, почти собственнической. Он не смотрел на Кэйю, а уставился на генерала. —  Карательный отряд — это последнее средство для слабых, — голос Аякса пророкотал по залу, ровный и полный власти. — Мы шлем эмиссаров с продовольствием и обещанием амнистии лидерам, если они сложат оружие. Перекрываем горные тропы и ждем. Голод — куда более убедительный аргумент, чем меч. Он вел совет. Спокойно, расчетливо. И все это время его рука лежала на талии Кэйи, горячая даже через перчатку, палец проводил медленные, едва заметные круги по обнаженной коже чуть выше бархата жилета. Кэйя замер. Его собственная игра обернулась против него. Он ожидал гнева, отторжения, насилия. Но не этого... холодного, доминирующего принятия его вызова. Прикосновение Аякса жгло сильнее, чем его ненависть. Оно парализовало его ярость, заменяя ее странным, тревожным трепетом. Он пытался спровоцировать зверя, а вместо этого разбудил нечто иное, более сложное и пугающее. Он больше не сидел на коленях у врага с вызывающим видом. Он сидел в объятиях Короля, как его фаворит, как игрушка, чей бунт лишь разжигает интерес хозяина. Когда совет, наконец, закончился, и потрясенные придворные покинули зал, Аякс резко встал, заставив Кэйю пошатнуться и встать на ноги. Он повернулся к нему, и его лицо было опасно близко. Глаза горели холодным синим огнем. —  Нравится играть с огнем, принц? — его голос был тихим и шелестящим, как полозья саней на снегу. — Будь осторожен. Я не просто костер, который можно потушить капризом. Я — лесной пожар. И ты уже начал гореть. Он провел пальцем по открытому плечу Кэйи, от шеи до ключицы, оставляя за собой мурашки. —  Ты хотел моего внимания? Поздравляю. Ты его получил. Полностью. Безраздельно. — Его губы искривились в улыбке, в которой не было ни капли веселья. — Надеюсь, ты готов к последствиям. С этими словами он развернулся и вышел, оставив Кэйю одного в центре пустого тронного зала. Тот стоял, дрожа от ярости, стыда и чего-то еще, чего он боялся назвать. Его кожа горела там, где касалась рука Аякса. Его провокация обернулась ловушкой. Он хотел доказать свою силу, а вместо этого оказался вовлечен в танец, где ведущим был не он. И самое ужасное было то, что часть его, та самая, что он пытался задавить, не хотела, чтобы этот танец заканчивался.

***

Воздух в тронном зале снова был густым и напряженным. На этот раз обсуждалась судьба приморского торгового города, чей старейшина отказался присягнуть на верность Снежной. Генералы предлагали сжечь флот, чтобы продемонстрировать мощь. Аякс, сидящий на троне, слушал, его лицо было каменной маской. Но каждый мускул в его теле был напряжен в ожидании. Он ждал. И он дождался. Дверь снова открылась с той же театральной медлительностью. И снова в проеме стоял Кэйя. Его наряд стал еще более вызывающим. Жилет из черного шелка теперь едва прикрывал грудь, шнуровка на нем была намеренно ослаблена, обнажая больше бледной кожи. Прорези на штанах стали шире, открывая не только линию бедер, но и часть плоского живота. Его синие волосы были распущены и падали волнами на почти голые плечи. Он прошел по залу, и на сей раз в нем не было и тени сомнения. Его шаги были уверенными, взгляд — прямым вызовом, брошенным в упор Аяксу. Шепот придворных потонул в тяжелом, предгрозовом молчании. —  Ваше Величество, — один из адмиралов начал было говорить, но Аякс жестом остановил его. Все его внимание было приковано к приближающейся угрозе и наслаждению. Кэйя подошел к трону. Он не стал медлить с театральными паузами. Его глаза, синие, как лед и столь же горящие изнутри, встретились с взглядом Аякса. В них не было страха. Было лишь отчаянное, исступленное желание обрушить всё — себя, Аякса, это королевство лжи и силы — в тартарары. И он снова опустился на его колени. Но на этот раз все было иначе. Он сел не боком, а почти лицом к Аяксу, его ноги в прорезях штанов оказались по обе стороны от бедер Короля. Бархат и шелк его одежды были единственной преградой между их телами. Аякс не двинулся с места. Его лицо не дрогнуло. Но в его глазах что-то вспыхнуло — темное, первобытное, не оставляющее места для политики или приличий. —  Я предупреждал тебя, принц, — тихо произнес Аякс, и его голос был похож на скрежет льда. — Ты не послушал. И тогда он двинулся. Медленно, с убийственной грацией. Его правая рука в грубой кожаной перчатке поднялась и легла на обнаженную талию Кэйи. Пальцы впились в нежную кожу, властно и твердо, оставляя на ней следы, которые проступят синяками. А левая рука поднялась к его горлу. Это не был удушающий захват. Это было демонстративное обладание. Широкая ладонь обхватила его шею, большой палец лег на одну сонную артерию, остальные четыре — на другую. Давление было ровным, контролируемым, но невыносимым в своем символическом значении. Жизнь Кэйи была в этой руке. И он это знал. В зале замерли все. Адмирал, державший свиток, уронил его на пол. Звон упавшего металлического навершия прокатился по мертвой тишине. И в этот момент, когда холод от перчатки на его горле смешался с жаром руки на его талии, Кэйя издал звук. Тихий, сдавленный, непроизвольный стон. Он вырвался из его глотки, прорвавшись сквозь барьер ярости и гордости. Это был не крик протеста и не стон страха. Это был звук шокирующего, невыносимого наслаждения, рожденного на острие ножа, где боль и власть становились чем-то иным. Его глаза, широко раскрытые, на мгновение потеряли фокус, веки дрогнули. Алая краска стыда и возбуждения залила его бледные щеки. Звук этот был слышен в первом ряду советников. Кто-то ахнул. Кто-то отпрянул, как от удара. Аякс услышал это. Его пальцы на горле Кэйи на мгновение сжались чуть сильнее, а затем расслабились, превратив захват в почти ласковую, но оттого не менее опасную опеку. Его голубые глаза, пристально смотревшие на Кэйю, вспыхнули триумфом и чем-то голодным, хищным. —  Вот видите, господа, — голос Аякса прозвучал на удивление ровно, хотя все его существо было напряжено, как тетива, — даже принц Альберих признает силу неоспоримых аргументов. Он говорил с советом, но смотрел только на Кэйю. Смотрел на его раздувающиеся ноздри, на влажный блеск в глазах, на губы, приоткрытые в немом изумлении от собственной реакции. —  Что касается города… — продолжил Аякс, его палец на талии Кэйи начал медленно водить взад-вперед по оголенной коже, вызывая новые мурашки. — Мы не тронем флот. Мы предложим им эксклюзивные права на торговлю снежным жемчугом. Жадность — куда более надежная узда, чем страх. Он вел государственные дела, его рука лежала на горле плененного принца, который только что стонал у него на коленях на глазах у всего двора. Это был абсолютный, тотальный триумф власти. И самое ужасное для Кэйи было то, что его тело, его предательское тело, отвечало на это триумфом сдавленной, извращенной страсти. Когда Аякс закончил и распустил совет, никто не смел вымолвить ни слова. Придворные и генералы почти бежали из зала, потрясенные и смущенные до глубины души. Когда дверь закрылась за последним из них, Аякс медленно отпустил горло Кэйи. Но рука на его талии осталась. —  Ну что, принц? — он наклонился, и его губы почти коснулись уха Кэйи. Его дыхание было горячим. — Доволен спектаклем? Ты хотел доказать, что можешь вывести меня из себя? Ты ошибся. Ты лишь доказал, кто здесь на самом деле держит власть. И это... приносит тебе удовольствие. Кэйя пытался что-то сказать, найти колкость, насмешку, но из его глотки вырвался лишь сломленный, беззвучный выдох. Вся его ярость, все его сопротивление растворились в море стыда и пробудившейся, ужасающей жажды. Он проиграл. Сокрушительно. И часть его не желала ничего, кроме как признать это поражение. Аякс грубо поднял его с колен и развернул лицом к себе. —  Игра окончена, Кэйя, — его голос был низким и обещающим. — Начинается расплата.

***

Он не поволок его в темницу и не бросил на холодный камень пола. Расплата, которую принес Аякс, была куда более изощренной. Он провел Кэйю — или протащил, его рука все еще сжимала его запястье с такой силой, что должно было остаться пятно — через потаенные коридоры дворца, минуя взгляды слуг и стражников. Они не спускались вниз, а поднимались выше, в личные покои Короля Снежной. Дверь захлопнулась с глухим стуком, заглушившим последние звуки дворцовой жизни. Они остались в абсолютной тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Комната была огромной, спартански обставленной — массивный дубовый стол, заваленный картами, кресло перед камином, в котором потрескивали поленья, и широкая кровать с балдахином из темного медвежьего меха. Аякс отпустил его запястье. Кэйя пошатнулся, его спина ударилась о дубовую дверь. Он стоял, опустив голову, его длинные синие волосы скрывали лицо. Дрожь, начавшаяся в тронном зале, теперь сотрясала все его тело. Не от страха. От краха. От того, что все его барьеры были сметены одним лишь стоном, вырвавшимся из его же горла. —  Что теперь? — голос Кэйи был хриплым, почти неслышным. — Убьешь? Накажешь? Или... Он не посмел договорить. Аякс не ответил. Он медленно, с неотвратимостью ледника, подошел к нему. Он снял перчатки, швырнув их на стол. Его руки были сильными, с длинными пальцами, покрытыми старыми шрамами. Он поднял руку и грубо откинул волосы с лица Кэйи, заставляя того поднять взгляд. —  Смотри на меня, — приказал Аякс. Его голос был тихим, но в нем не было места неповиновению. — Ты хотел внимания? Получай. Его пальцы обхватили подбородок Кэйи, заставляя того смотреть прямо в его бездонные голубые глаза. В них не было ни гнева, ни насмешки. Была лишь тяжелая, сосредоточенная интенсивность, от которой перехватывало дух. —  Ты сломался, принц, — констатировал Аякс, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Ты выдержал плен, унижения, голод. Но не выдержал правды о самом себе. Ты стоишь на коленях не перед моей силой, а перед своей собственной натурой. —  Я тебя ненавижу, — выдохнул Кэйя, но в его словах не было прежней силы. Это был жалкий, отчаянный лепет. —  Лжешь, — парировал Аякс. Он наклонился ближе, его губы почти касались угла рта Кэйи. — Ты ненавидишь себя. За то, что хочешь этого. За то, что твое тело предает тебя снова и снова. За то, что мое прикосновение к твоему горлу возбудило тебя больше, чем все ласки твоих придворных фаворитов. Он говорил правду. Ужасную, унизительную правду, от которой по телу Кэйи разливался жар. Он попытался оттолкнуть Аякса, но его руки не слушались, безвольно повиснув по бокам. Аякс воспользовался его слабостью. Он прижал его к двери всем телом, его тяжесть, его тепло, его запах — снега, кожи и чего-то дикого — полностью поглотили Кэйю. Его рука снова легла на обнаженную талию, но теперь его пальцы впивались в кожу без перчатки, обжигающе голые. —  Ты мой, Кэйя Альберих, — прошептал он ему в губы. — Не как трофей. Не как пленник. Ты мой по праву твоего собственного желания. И я собираюсь это доказать. И он поцеловал его. Это не был нежный поцелуй. Это был захват. Завоевание. Утверждение власти. Аякс не просил — он брал. Его губы были грубыми и требовательными, его язык сильным и властным. Это была битва, и Кэйя проиграл ее в первый же миг. Его собственное тело взбунтовалось против него. Губы размякли и ответили на натиск, руки сами поднялись и вцепились в плащ Аякса, не отталкивая, а притягивая. Еще один стон, на этот раз глубокий, сдавленный, вырвался из его груди, потерявшийся в поцелуе. Когда Аякс наконец отпустил его, у Кэйи перехватило дыхание. Он стоял, прислонившись к двери, его глаза были мутными, губы — покрасневшими и опухшими. —  Вот и все, — прошептал Аякс, его голос стал хриплым от желания. — Больше никаких игр. Никаких масок. Он не стал раздевать его. Он просто развернул и с силой прижал лицом к дубовой панели двери, спиной к себе. Кэйя вздрогнул, когда губы Аякса коснулись его обнаженного плеча, а затем сползли вниз, к позвоночнику. Его поцелуи были обжигающими, зубы слегка покусывали нежную кожу, оставляя красные метки. Его руки скользнули под жилет, ладони легли на горячую кожу живота и груди. Кэйя закрыл глаза. Сопротивление было бессмысленно. Более того — он больше не хотел сопротивляться. Эта капитуляция была горькой, позорной, но в ней была и освобождающая искренность. Он позволил голове упасть на дверь, издав тихий, сдавленный звук, когда одна из рук Аякса опустилась ниже, к прорези на его штанах, к бедру, а затем и дальше, к тому месту, где напряжение и желание стали невыносимыми. —  Аякс... — это было не возражение. Это было признание. Мольба. Король Снежной услышал его. Он развернул его обратно к себе, и в его глазах бушевал огонь, способный растопить любые льды. —  Скажи мое имя снова, — приказал он, его голос дрожал от сдерживаемой страсти. —  Аякс... — повторил Кэйя, и на этот раз в его голосе была лишь полная, безоговорочная капитуляция. Больше слов не было. Аякс подхватил его на руки — легко, как перо, — и отнес к кровати. Его трофей, его принц, его сломленный, прекрасный враг. И когда медвежий мех поглотил их, а тени от огня в камине затанцевали на стенах дикий, первобытный танец, Кэйя понял, что его завоевали окончательно. Не силой оружия, а силой той темной, всепоглощающей правды, что пряталась в его собственной душе. И впервые за долгие месяцы плена он не чувствовал холода. Лишь всепоглощающий жар.

***

Тишину в покоях Аякса нарушало лишь потрескивание дров в камине. Воздух был густым и тяжелым, наполненным невысказанным напряжением, что висело между ними с того самого скандального совета. Кэйя стоял у окна, его силуэт вырисовывался на фоне ночного неба. Его откровенный наряд — жилет, открывающий спину, и штаны с прорезями — теперь казался не просто дерзким вызовом, а подготовкой к чему-то неизбежному. Аякс не торопился. Он снял свой плащ, затем — наручи, с глухим стуком положив их на стол. Каждое его движение было наполнено хищной грацией. Он подошел сзади, и Кэйя вздрогнул, почувствовав тепло его тела, но не отпрянул. —  Кончились слова, принц? — голос Аякса был низким, он прокатился по коже Кэйи, как лава. — Кончились театральные жесты? Осталась только эта… тишина. Его руки легли на голые бока Кэйи, ладони, шершавые от мозолей, прикоснулись к нежной коже. Кэйя замер, его дыхание перехватило. Это было не просто прикосновение. Это был акт обладания. Пальцы Аякса впились в него почти по-звериному, оставляя на бледной коже следы, которые завтра превратятся в синяки — метки, скрытые под одеждой. —  Ты хотел моего внимания? — Аякс прижался губами к его шее, чуть ниже уха, и Кэйя невольно выгнулся, подаваясь вперед. — Получай. Каждую каплю. Он силой развернул Кэйю лицом к себе. В его голубых глазах бушевала буря — не гнева, а чистой, необузданной жажды. Он притянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и впился в его губы поцелуем. Это не было лаской. Это было наказание и утверждение. Поцелуй был грубым, требовательным, лишающим дыхания. Язык Аякса покорял его рот с безраздельной властью, и Кэйя, к своему ужасу, ответил — его тело предательски откликнулось, губы размякли, а из груди вырвался сдавленный, беспомощный стон. Аякс оторвался, его дыхание было тяжелым. Он с наслаждением смотрел на запрокинутое лицо Кэйи, на его полузакрытые, затуманенные глаза, на покрасневшие, влажные губы. —  Вот кто ты на самом деле, — прошептал Аякс, проводя большим пальцем по его разгоряченной щеке. — Не принц. Не мститель. Просто… мальчик. Жаждущий быть взятым силой. С этими словами он резко развернул его и толкнул лицом на широкую кровать. Кэйя грузно упал на мех, не пытаясь встать. Он слышал, как Аякс снимает оставшиеся доспехи, слышал его шаги. Он лежал, покорный и дрожащий, ожидая. Аякс не заставил себя ждать. Его вес придавил Кэйю к постели, его голое, мускулистое тело обжигало кожу. Он не спешил. Его руки скользили по обнаженной спине, срывая с него жилет, его губы и зубы исследовали каждый позвонок, каждую мышцу, оставляя на коже багровые следы своих уст. Он доминировал не только физически — он заполнял все его чувства. Его запах — снега, пота и металла — стал для Кэйи единственным воздухом. Его низкий, хриплый голос, шепчущий на ухо похабности и слова одобрения, стал единственным звуком. Когда его пальцы, смазанные ароматическим маслом с ночного столика, нашли плотное, нетронутое место между его ягодицами, Кэйя напрягся, издав резкий, испуганный звук. —  Тихо, — приказал Аякс, кусая его за плечо. — Ты мой. И я возьму то, что принадлежит мне по праву. Проникновение было медленным и неумолимым. Боль, острая и разрывающая, заставила Кэйю вскрикнуть, но Аякс тут же прижал его лицо к меху, заглушив звук. Он не останавливался, пока не был погружен в него полностью, пока их тела не соединились в мучительном, идеальном единстве. —  Черт… Кэйя… — его имя, вырвавшееся из уст Аякса, звучало как заклинание, полное дикого восторга. Сначала были только боль и чувство полного подчинения. Но затем, когда Аякс начал двигаться, задавая безжалостный, властный ритм, боль стала смешиваться с чем-то иным. С пронзительным, запретным наслаждением. Каждый толчок заставлял Кэйю терять часть себя, каждый стон Аякса в его ухо пробуждал в нем ответный отклик. Его собственное тело, предавшее его, начало отвечать на это насилие жарким откликом. Он почувствовал, как по его жилам разливается огонь, как его разум отключается, оставляя лишь животные инстинкты. Аякс правил им, как морем во время шторма — неистово и безраздельно. Он менял угол, глубину, скорость, находя то, что заставляло Кэйю выть в подушку, цепляясь пальцами за шкуру. Он приподнял его за бедра, входя еще глубже, и Кэйя закричал — не от боли, а от шокирующего, сокрушительного удовольствия, которое перекрыло все. Когда волна накатила на него, вырываясь горячими струями между его животом и мехом, его сознание помутнело. Он сломленно рыдал, его тело билось в конвульсиях, а Аякс, с рычанием триумфа, излил в него свое семя, заполняя его жаром, отмечая его изнутри. Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Аякс рухнул на него сверху, его вес был утешительным и окончательным. Он не отпускал его еще долго, оставаясь внутри, как живое напоминание о случившемся. Наконец, он перевернул на бок, все еще прижимая к себе. Кэйя лежал без движения, его тело было разбитым, разум — пустым. Все, что он знал о себе, было стерто этой ночью. Аякс провел рукой по его мокрему от слез и пота лицу. —  Теперь ты действительно мой, — прошептал он, и в его голосе звучала не просто удовлетворенность, а нечто глубже, почти темное обожание. — От края и до края. И Кэйя, прижавшись лицом к его груди, знал, что это правда. Он был завоеван. Не как принц. Не как символ. А как мальчик. И в глубине своей опустошенной души он чувствовал не ужас, а странное, страшное освобождение.

***

Первым ощущением стала пустота. Не метафорическая, а физическая — холодное пространство в постели рядом с ним, где еще несколько часов назад лежало горячее, твердое тело Аякса. Кэйя открыл глаза. В камине догорали угли, а в огромной, спартанской спальне Короля Снежной царила серая, предрассветная тишина. Он был один. Он медленно сел на кровати, и простыня соскользнула с его плеч. Всё его тело ныло приятной, глубокой болью — напоминание о том, что случилось прошлой ночью. Каждое движение отзывалось эхом страсти и подчинения. Он провел пальцами по коже на шее, на бедрах, ощущая шершавые следы от укусов и засохшие полосы от пота и семени. Стыд? Нет. Его место заняло что-то иное — холодная, ясная решимость. Он встал и подошел к зеркалу. Его отражение было размытым в полумраке, но он видел достаточно. Темные фиолетовые синяки на бледной коже, словно россыпь ночных фиалок. Следы зубов на плече. Отметины мощных пальцев на талии. Он был картой, на которой Аякс с бесцеремонной властью начертал свои права. И вместо того, чтобы прикрыть их, он решил выставить их напоказ. Он не стал искать свою старую, скромную одежду. Он снова облачился в тот самый вызывающий наряд — черный шелковый жилет, почти не скрывающий грудь и полностью открывающий спину, и штаны с длинными прорезями от бедер. На этот раз он даже не стал шнуровать жилет как следует, позволив ему свободно развеваться, открывая еще больше синяков и укусов. Каждое пурпурное пятно, каждый след был теперь не следом стыда, а знаком собственности. Его собственности. Его выбора. Он вышел из покоев Аякса с высоко поднятой головой. Слуги, попадавшиеся на пути, замирали, их глаза округлялись, а взгляды прилипали к его обнаженной, испещренной отметинами коже. Он проходил мимо, словно не замечая их, но внутри все ликовало от их смущенного, шокированного молчания. Дверь в тронный зал была приоткрыта. Он вошел без стука. Аякс сидел на троне, слушая доклад одного из своих генералов — того самого, седого и грубого, что предлагал карательные отряды. Рыжие волосы Короля ярко горели в утреннем свете, падавшем из высоких окон. Он был сосредоточен, его лицо выражало привычную суровость. Идиллия нарушилась, когда Кэйя прошел по залу. Он не смотрел ни на кого, кроме Аякса. Он чувствовал, как десятки глаз уставились на него. На его почти голую спину, на синяки на шее, на бедра, виднеющиеся в прорезях. В воздухе повисло тяжелое, густое молчание, нарушаемое лишь звяканьем его легких шагов. Аякс медленно поднял на него взгляд. Его голубые глаза, сначала удивленные, затем сузились, становясь темными и непроницаемыми. Он увидел. Увидел все. Каждый след своей страсти, выставленный напоказ, как знамя. Его пальцы сжали подлокотники трона так, что костяшки побелели. Кэйя остановился перед троном. Он не кланялся. Он просто стоял, позволяя Аяксу и всем присутствующим жадно впитывать каждую деталь его «украшений». —  Принц, — голос Аякса был низким и ровным, но в нем слышалось опасное напряжение, как у туго натянутой тетивы. — Мы на совете. —  Я знаю, — ответил Кэйя, и его собственный голос звучал на удивление спокойно. Он позволил своему взгляду скользнуть по генералам, собравшимся вокруг. И он увидел то, что и надеялся увидеть. В их глазах был не просто шок или осуждение. Был голод. Откровенное, неприкрытое желание, смешанное с завистью. Они смотрели на него не как на побежденного врага, а как на изысканный, желанный трофей, которого коснулась рука их Короля. Они жаждали обладать тем, что принадлежало Аяксу. И тогда Кэйя пошел на самый дерзкий шаг. Он подошел к трону и, не сводя с Аякса взгляда, медленно, с преувеличенной грацией, опустился на ковер у его ног. Но не в поклоне. Он сел боком, почти прислонившись к трону, его оголенное бедро и спина с яркими следами были обращены к залу — вызов и демонстрация одновременно. Он слышал, как кто-то из генералов резко вдохнул. Кто-то прошептал что-то недоуменное. Аякс не двигался. Он смотрел на Кэйю, сидящего у его ног, как на ручную, но все еще опасную пантеру, решившую заявить о своих правах на охотника. Гнев и что-то темное, первобытное и ревнивое боролись в его взгляде. Кэйя откинул голову, его синие волосы коснулись ноги Аякса. Он закрыл глаза, притворяясь безразличным, но все его существо было напряжено в ожидании. Он провоцировал бурю. Он бросал вызов Королю на глазах у его же армии. И Аякс принял вызов. Его рука опустилась с подлокотника трона и легла на обнаженную шею Кэйи. Там, где виднелись свежие следы от его пальцев. Прикосновение было властным, знакомым. Пальцы сомкнулись, не сдавливая, но напоминая о своей силе. Одновременно другая его рука легла на талию Кэйи, большой палец провел по чувствительной коже прямо над бархатом штанов, туда, где был особенно ярок синяк от его хватки. Кэйя не смог сдержаться. Из его губ вырвался тихий, сдавленный стон. Тот самый стон, который он издавал прошлой ночью, когда Аякс входил в него, прижимая к двери. Стон, который Аякс выжимал из него, сжимая его горло. Звук, прозвучавший в мертвой тишине тронного зала, был громче любого крика. Аякс наклонился к нему, его губы почти коснулись уха Кэйи. —  Доволен, мой дерзкий принц? — прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и невероятного возбуждения. — Ты добился того, что они смотрят на тебя с вожделением. Но запомни… — Его пальцы на горле Кэйи сжались на долю секунды, заставляя того вздрогнуть. — ...никто, кроме меня, не смеет даже мечтать к тебе прикоснуться. Они могут только смотреть. И завидовать. Он выпрямился, но его руки остались на Кэйе — одна на горле, другая на талии, — демонстрируя всем свою власть над этим прекрасным, испещренным своими знаками существом. —  Продолжайте, — холодно бросил Аякс генералам, чьи лица выражали смесь смущения и похоти. — Принцу... нравится слушать о государственных делах. Кэйя сидел, не двигаясь, чувствуя жгучее прикосновение Аякса и десятки голодных взглядов на своей коже. Он добился своего. Он снова стал центром внимания, снова бросил вызов. Но цена этого вызова оказалась иной. Он не просто утвердил свою власть над Аяксом. Он вновь, публично, отдал себя ему. И в этом акте демонстративного подчинения он почувствовал странную, извращенную свободу. Он был его. И все об этом знали.

***

Совет, наконец, подошел к концу. Генералы и советники начали расходиться, но воздух в тронном зале оставался густым и неосязаемо тяжелым. Кэйя все еще сидел на ковре у подножия трона, чувствуя на себе жгучие взгляды. Он притворялся, что изучает узоры на камнях пола, но каждым нервом ощущал приближающуюся бурю. Он встал, намереваясь выйти, когда трое генералов — те самые, что смотрели на него с неприкрытым вожделением, — окружили его. Самый старший из них, тот самый седой детина с шрамом через глаз, грубо ухмыльнулся. —  Не торопись, красавчик, — его голос был хриплым, пропитанным дешевым вином и наглостью. — Куда это ты собрался в таком... вызывающем виде? Может, составишь нам компанию? Обсудим детали обороны южных рубежей. В более... уединенной обстановке. Его товарищи захихикали. Один из них, помоложе, с жадными глазами, протянул руку, чтобы коснуться пряди синих волос Кэйи. Кэйя отпрянул, но его спиной уперся в грудь другого генерала. Он оказался в ловушке. Сердце заколотилось в груди, но не от страха, а от ярости и отвращения. Он был трофеем Аякса, но эти шакалы считали, что могут прикоснуться к тому, что принадлежит Королю. —  Отойдите, — холодно произнес Кэйя, но его голос дрогнул. — Я не ваша забава. —  О, мы знаем, чья ты забава, — прошипел седой генерал, наклоняясь ближе. Его дыхание пахло луком и перегаром. — Но Король не может быть единственным, кто пользуется таким сокровищем. Мы просто хотим... полюбоваться поближе. В этот момент, когда рука генерала уже была готова схватить его за запястье, за спиной Кэйи возникла тень. Они не услышали шагов. Он просто появился, как воплощение самой зимы — безмолвный, стремительный и смертоносный. Прежде чем кто-либо успел издать звук, мощная рука в грубой кожаной перчатке обхватила горло Кэйи сзади. Прикосновение было властным, знакомым, заставляющим кровь бежать быстрее. Одновременно другая рука Аякса легла на его обнаженную талию, пальцы впились в синяк, оставленный прошлой ночью, прижимая его спину к своей твердой, закованной в броню груди. Кэйя невольно выгнулся, и из его губ вырвался тот самый звук, который все жаждали услышать снова, — тихий, сдавленный, сладкий стон желания. Это был не крик протеста, а звук немедленного, животного отклика на прикосновение хозяина. Его веки дрогнули, тело на мгновение обмякло в этой железной хватке. Генералы застыли, как вкопанные. Их похотливые ухмылки сменились масками ужаса. Они смотрели на Аякса, чье лицо было искажено ледяной яростью. Его голубые глаза горели, как полярное сияние, предвещающее гибель. —  Мои генералы, — голос Аякса был тихим, шелестящим, как полозья саней по снегу, но он резал слух острее любого крика. — Кажется, вы неправильно поняли ситуацию. Его пальцы на горле Кэйи слегка сжались, заставляя того еще сильнее прижаться к нему. Это был одновременно и жест обладания, и предупреждение. —  Это, — Аякс провел рукой по талии Кэйи, открыто лаская синяк на виду у всех, — не общедоступная собственность. Это — мое. От кончиков его волос до пят. Он обвел взглядом окаменевших генералов, и его взгляд был подобен удару кинжала. —  Вы можете смотреть. Вы можете желать. — Он наклонил голову, его губы почти коснулись уха Кэйи, и снова раздался тот самый предательский стон. — Но если хоть один из вас посмеет протянуть к нему палец, я отрублю эту руку и накормлю вас ей. Понятно? В зале стояла гробовая тишина. Генералы, могучие воины, содрогнулись и опустили глаза, не в силах выдержать взгляд своего разгневанного Короля. Аякс не стал ждать ответа. Развернув Кэйю лицом к себе, он грубо притянул его за волосы и впился в его губы поцелуем. Это был не поцелуй любовника. Это была печать. Клеймо. Публичное и безоговорочное утверждение своих прав на него. Поцелуй был глубоким, властным, почти оскверняющим на глазах у всех. Когда он отпустил его, Кэйя едва стоял на ногах, его губы были опухшими, а глаза — полными слез унижения и пьянящего возбуждения. Аякс посмотрел на своих генералов в последний раз. —  На сегодня все. Убирайтесь. Они почти побежали из зала, не смея оглянуться. Когда дверь закрылась, Аякс снова обратил все свое внимание на Кэйю. Его рука все еще сжимала его горло, а другая — талию. —  Доволен? — прошипел он, его дыхание было горячим на его лице. — Ты хотел доказать, что ты — объект желания? Ты доказал. Но запомни раз и навсегда: твое тело, твои стоны, твое желание — все это принадлежит мне. И только мне. С этими словами он с силой притянул его к себе и снова поцеловал, забирая себе тот самый сладкий стон, который заставил всех застыть в немом желании. Кэйя не сопротивлялся. Он обвил руками его шею, отвечая на поцелуй с той же яростью, понимая, что в этом порочном круге владения и подчинения он нашел свою единственную, пусть и адскую, свободу.

***

Он не повел его обратно в покои. Ярость и желание, кипевшие в Аяксе, требовали иного выхода. Он почти потащил Кэйю за собой через лабиринт коридоров, его хватка на запястье была подобна стальным тискам. Они миновали личные апартаменты и вышли в маленький, заброшенный внутренний дворик, куда, казалось, не ступала нога человека с момента завоевания. Посеревшие каменные скамьи, засохший фонтан, покрытый инеем, — это место было призрачным отголоском прошлого величия Альберихов. Аякс резко развернул Кэйю и прижал его спиной к холодной стене, заросшей плющом. Его дыхание было тяжелым, пар клубился на морозном воздухе. —  Зачем? — его голос был низким и хриплым, лишенным всякой придворной утонченности. Это был голос воина, человека привыкшего брать то, что он хочет. — Зачем ты это сделал? Кэйя, все еще опьяненный стыдом, гневом и тем странным упоением, что рождалось от его прикосновений, попытался вырваться. —  Потому что могу! Потому что ты не властен над всем! Аякс издал короткий, безрадостный смех. Он придвинулся вплотную, его тело, горячее и твердое, прижалось к Кэйе, не оставляя пространства для бегства. —  Нет? — Он наклонился, его губы коснулись кожи у виска Кэйи. — А чьи это следы на твоей коже? Чей стон вырывался из твоих губ, когда я прикоснулся к тебе? Ты думаешь, это была твоя победа? Ты публично отдал себя мне, Кэйя. Ты надел мои знаки, как самые дорогие украшения, и пришел похвастаться ими. Ты не бросил мне вызов. Ты подтвердил мою власть над тобой. Его слова обжигали сильнее поцелуев. Они были правдой. Ужасной, унизительной, пьянящей правдой. Кэйя закрыл глаза, чувствуя, как по его щекам текут горячие слезы. Не от боли, а от краха последних иллюзий. —  Я ненавижу тебя, — прошептал он, но это звучало как мольба. Аякс поймал его губы в поцелуй. На этот раз в нем не было ярости. Была лишь бездонная, темная жажда и какая-то отчаянная нежность. Это был поцелуй, который не утверждал власть, а искал отклика. Его руки отпустили запястья Кэйи и поднялись к его лицу, большие пальцы смахнули слезы. —  Лжешь, — прошептал он, отрываясь на мгновение. Его голубые глаза в лунном свете казались почти серебряными. — Ты ненавидишь себя за то, что не можешь жить без этого. Без меня. И снова он был прав. Вся ярость, все сопротивление Кэйи были лишь обратной стороной того магнетического притяжения, что он чувствовал к этому человеку, разрушителю его мира. Он был его якорем и его бурей. Его тюрьмой и его единственным убежищем. Его руки сами поднялись и вцепились в плащ Аякса, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Его губы ответили на поцелуй с такой же яростной отдачей. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Аякс, почувствовав это, изменился. Его прикосновения стали другими. Он все так же доминировал, но теперь в его действиях была не только грубая сила, но и какое-то почти ритуальное поклонение. Он снял с себя свой тяжелый плащ и расстелил его на заиндевевшей каменной скамье. Он уложил Кэйю на него, как на алтарь, и его руки, его губы, его язык принялись исследовать каждую пядь его тела, как будто заново открывая и присваивая его. Он не спешил. Он смаковал каждый сдавленный вздох, каждый вздрагивающий мускул. Он говорил с ним на языке прикосновений, и Кэйя отвечал ему на том же языке — выгибаясь, постанывая, впиваясь пальцами в его рыжие волосы. Когда Аякс вошел в него, это было не насилие, а неизбежность, как прилив, сметающий все на своем пути. Боль смешалась с таким пронзительным наслаждением, что Кэйя закричал, и его крик потерялся в ночном небе, не встретив никого, кроме холодных звезд. На этот раз их соитие было не битвой, а странным, болезненным единением. Двух сломленных миров, двух половинок одной разбитой судьбы, нашедших друг в друге и пытку, и утешение. После, лежа на плаще, прижавшись к горячему телу Аякса, Кэйя смотрел в черное, беззвездное небо. —  Что теперь? — тихо спросил он. Аякс, игравший его распущенными синими волосами, ответил не сразу. —  Теперь мы правим, — сказал он наконец. — Вместе. Ты будешь моими глазами и ушами на этих землях. Моей мудростью. А я... — он перевернул Кэйю к себе, и в его глазах горел знакомый огонь. — Я буду твоим мечом и твоей защитой. Твоим королем. И твоим проклятием. Он поцеловал его снова, и в этом поцелуе была вся их общая судьба — горькая, кровавая, неотвратимая. Кэйя закрыл глаза и отдался ей. Он больше не был принцем Альберихом. Он был тенью Короля Снежной. Его самой большой слабостью и его величайшей силой. И впервые за долгое время он чувствовал себя не пленником, а тем, кто нашел свое место. Пусть и в аду, созданном для него любимой рукой.

***

Прошло три недели. Три недели с того дня, как Аякс, облаченный в свою сияющую сталью броню, схватил его за подбородок на глазах у всего двора и приказал: «Жди меня». И ушел. Восточные границы Снежной трещали по швам под натиском восставших кланов, и только присутствие Короля могло переломить ход войны. И Кэйя остался. Один. В огромных, звенящих пустотой покоях, которые вдруг стали казаться ему клеткой, хотя все двери были для него открыты. Первые дни он провел в ярости. Он метался по залам, срывая со стен гобелены, швыряя на пол драгоценные безделушки, которые Аякс оставил ему, чтобы «скрасить одиночество». Он кричал на слуг, обвиняя их в пустых, подобострастных взглядах. Он пытался вернуть себе свою гордость, свою независимость, но они рассыпались в прах, как высохшая глина. Без гнетущей тяжести руки Аякса на его затылке, без его властного голоса, отдающего приказы, без его голодных взглядов — Кэйя был словно корабль без руля, несомый по воле ветра в никуда. Затем ярость сменилась апатией. Он перестал выходить из своих покоев. Лежал в постели, уткнувшись лицом в подушку, на которой еще сохранился едва уловимый запах Аякса — снега, кожи и железа. Он не причесывался. Его прекрасные синие волосы спутались, а тело, некогда покрытое яркими знаками страсти, теперь было лишь бледной и пустой картой. Ночи были хуже всего. Во сне он чувствовал его. Грубые ладони на своей коже, вес его тела, приглушенный рык у самого уха. Он просыпался с его именем на губах, с влажными следами на щеках и с болезненной, невыносимой пустотой между ног. Его собственное тело предавало его, тоскуя по прикосновениям, которые когда-то он называл насилием. Он начал искать утешение в вещах, принадлежавших Аяксу. Он заворачивался в его плащ, слишком большой и тяжелый для него. Он тайком пробирался в его кабинет и часами сидел в его кресле, впитывая запах, оставшийся на коже. Однажды он нашел забытую пару перчаток. Кэйя прижал их к лицу и, закрыв глаза, представил, что это руки Аякса снова сжимают его горло, его талию. По его телу пробежала судорожная дрожь, и он, рыдая от стыда и отчаяния, довел себя до тихого, одинокого оргазма, сидя на полу в кабинете своего тюремщика. Он сходил с ума. И это было медленным, изощренным саморазрушением. Однажды молодая служанка, принесшая ему еду, которую он снова не тронул, рискнула приблизиться. —  Ваша Светлость, может, вам… Кэйя поднял на нее взгляд. Его глаза, некогда сиявшие холодным интеллектом, теперь были пусты и мутны. —  Убирайся, — прошипел он, и в его голосе не было ни силы, ни злости, лишь бесконечная усталость. Но служанка, увидев его состояние, проявила непозволительную жалость. Она протянула руку, чтобы поправить сбившуюся с плеча ткань его халата. И тут в Кэйе что-то сорвалось. Ее прикосновение было чужим, мягким, жалким. Оно не было тем грубым, властным прикосновением, по которому он изнывал. —  Не смей прикасаться ко мне! — он взревел, с такой силой отшвырнув ее руку, что девушка с визгом отпрянула и упала. — Никто не смеет! Я принадлежу только ему! Только ему, ты поняла?! Он стоял над ней, дрожа всем телом, его лицо исказила гримаса одержимости. В этот момент он понял всю глубину своего падения. Он был не просто пленником. Он был рабом. Рабом воспоминаний, рабом желания, рабом человека, которого ненавидел и без которого больше не мог существовать. Он больше не был принцем Кэей Альберихом. Он был вещью Аякса. И в отсутствие хозяина вещь теряла свой смысл, покрываясь пылью и трещинами. Он приказал всем слугам уйти и не беспокоить его. Заперевшись в покоях, он подошел к большому зеркалу. Его отражение было призраком — бледным, изможденным, с лихорадочным блеском в глазах. Он провел пальцами по своему горлу, по тому месту, где обычно лежала рука Аякса. —  Вернись, — прошептал он своему отражению, и это звучало как заклинание, как молитва сумасшедшего. — Вернись и забери меня. Сломай. Приручи. Но только вернись. И он простоял так до самого утра, глядя в пустые глаза своего отражения и слушая, как тикают часы, отсчитывая время до возвращения его Короля, его Палача, его единственной причины дышать.

***

Весть примчалась на крыльях усталого почтового ястреба, испачканного сажей и пылью дорог. «Победа. Границы усмирены. Возвращаюсь». Никаких лишних слов. Только сухой, как удар меча, отчет. Но для Кэйи эти слова стали глотком воздуха для утопающего. Безумие, томившее его все эти недели, словно отступило перед железной волей Аякса, чувствуемой даже на расстоянии. Оцепенение сменилось лихорадочной деятельностью. Он приказал подать ванну, потратил час, оттирая с тела следы упадка и апатии. Он смыл пыль с своих длинных синих волос и расчесал их до идеального, шелковистого блеска, пока они не стали походить на жидкий лазурит. Он не стал искать рубашку или жилет. Он надел только те самые штаны с высокими прорезями по бокам, открывавшие бледную кожу бедер. Верхняя часть его тела осталась обнаженной, но теперь это не было дерзким вызовом. Это была демонстрация. Демонстрация того, что он сохранил. Его кожа, хоть и бледная, была чистой и гладкой, его осанка — прямой и гордой. Он был прекрасен. Идеален. И готов к возвращению своего владыки. Он прошел в тронный зал и, не колеблясь, устроился на ковре у подножия трона. Не в позе покорного раба, а с той же небрежной грацией хищника, отдыхающего у ног своего собрата. Он сидел, поджав одну ногу, его спина была прямой, а взгляд, устремленный на дверь, был ясным и полным трепетного ожидания. Он был живым воплощением обещания, которое дал себе в ночь отъезда Аякса. Он ждал. И он дождался. Когда дверь наконец распахнулась, ворвался шум приближающейся свиты, лязг оружия и тяжелые шаги. И затем он появился. Аякс. Он вошел в зал, не снимая дорожного плаща, покрытого пылью и застывшими брызгами крови. Его броня была исчерчена новыми шрамами, лицо — уставшим, но глаза... его голубые глаза горели знакомым холодным огнем. Он был победителем, возвращающимся в свое логово. Его взгляд сразу же нашел Кэйю. Он скользнул по его обнаженному торсу, по идеальной осанке, по лицу, в котором не осталось и следа недавнего безумия. Ничто не дрогнуло в выражении лица Аякса, но его глаза сузились, став темнее и интенсивнее. Он медленно, отдавая приказания через плечо одному из своих капитанов, прошел через зал, не сводя с Кэйи взгляда. Он остановился перед ним, возвышаясь над ним, как гора. Запах дороги, пота, крови и металла окутал Кэйю, и тот закрыл глаза на мгновение, вдыхая этот аромат, как самый изысканный наркотик. —  Встань, — произнес Аякс. Его голос был низким и хриплым от дорожной усталости. Кэйя подчинился, поднявшись с невозмутимой плавностью. Он стоял перед ним, позволяя тому изучать себя, каждый дюйм своей восстановленной красоты. Аякс медленно обошел его кругом, его взгляд скользил по обнаженной спине, по линии плеч, по бедрам в прорезях штанов. Он видел не только тело. Он видел титаническое усилие воли, которое потребовалось, чтобы собрать себя по кусочкам. Он видел ожидание. —  Говорят, ты скучал, — наконец произнес Аякс, останавливаясь перед ним. Только тогда Кэйя позволил себе поднять на него глаза. В его синих глазах не было ни вызова, ни покорности. Лишь бездонная, оголенная правда. —  Я умирал без тебя, — тихо сказал он. И в этих словах не было унижения. Было признание факта, столь же неоспоримого, как смена времен года. Позже, когда они остались одни в покоях Аякса, когда с него сняли доспехи и он умылся с дороги, к нему тихо подошел старый управляющий. —  Ваше Величество, насчет принца... — слуга потупил взгляд. — После вашего отъезда он... он не был собой. Он не ел, не выходил. Он просто сидел в темноте. А потом... когда пришла весть о вашей победе... это было словно чудо. Он будто заново родился. Аякс слушал, не прерывая, глядя на пламя в камине. Он кивнул, отпуская слугу. Он подошел к Кэйе, который стоял у окна, все так же босой и полуобнаженный, глядя на зажигающиеся огни в городе. Аякс подошел сзади и обвил его руками, прижав к своей груди. Его ладони легли на голую кожу Кэйи — одна на живот, другая на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. —  Я знал, что ты не сломаешься окончательно, — прошептал он ему в ухо. — Я знал, что ты дождешься. Потому что ты сильный. Потому что ты — мой. Кэйя откинул голову ему на плечо, его тело наконец полностью расслабилось в этой знакомой, властной хватке. Все мучительные недели, все безумие и отчаяние — все это растворилось в простой, неоспоримой реальности: он был там, где должен был быть. В руках своего Короля. И больше ему ничего не было нужно.

***

Золото и сталь. Винный дух и густой смех. Великий пиршественный зал Снежной гудел, как гигантский улей. Знать, одетая в свои лучшие меха и бархат, пировала, празднуя победу своего Короля. В воздухе витали запахи жареного мяса, пряного вина и дорогих духов. Но когда в дверном проеме появилась очередная фигура, гул стих, сменившись восхищенным, а где-то и шокированным, шепотом. Это был Кэйя. Но не тот призрачный, изможденный принц, каким он был до возвращения Аякса. Это было воплощение дерзкой, почти кощунственной роскоши. Его жилет был не черным или синим, а ярко-алым, как свежая кровь на снегу. Глубоко расшнурованный, он открывал взорам большую часть его торса, подчеркивая бледную, гладкую кожу и изящные линии мышц. Штаны, такие же алые, были прорезаны по бокам длинными, от бедра до щиколотки, разрезами, сквозь которые виднелась белизна его кожи. Но самым ослепительным были украшения. Тонкие, искусно выкованные цепи из чистого золота, усыпанные рубинами, обвивали его тело. Одна цепь охватывала талию, другая — диагонально грудь, третья — бедра, и каждая заставляла рубины гореть кровавыми огнями в свете тысячи свечей. Он был похож на экзотическую, дорогую птицу, пойманную в сеть из золота и пламени. Его длинные синие волосы были убраны в сложную, небрежную прическу, открывающую гордую линию шеи и идеальные черты лица. Он прошел по залу, и сотни глаз следили за каждым его движением. Мужчины смотрели с вожделением и завистью, женщины — со смесью восхищения и осуждения. Но взгляд Кэйи не задерживался ни на ком. Он был прикован к человеку, к высокому трону из темного дерева и льда, на котором восседал Аякс. Король Снежной был облачен в свой парадный черный мундир, украшенный серебряными нашивками. Он разговаривал с одним из военачальников, но его голубые глаза, холодные и оценивающие, уже были устремлены на приближающегося принца. В них не было удивления. Лишь глубокая, хищная удовлетворенность. Кэйя, не склоняя головы, подошел прямо к трону. Он не стал ждать приглашения. С той же грацией, что и в день своего первого скандала, он опустился на колени… но не на ковер. Он устроился прямо на коленях у Аякса, спиной к его груди, как живое, дышащее украшение своего повелителя. В зале вновь воцарилась тишина. Аякс не оттолкнул его. Напротив, его рука тут же легла на обнаженный живот Кэйи, пальцы вцепились в золотую цепь, как ястреб в добычу. Это был жест одновременно нежный и безраздельно властный. Кэйя откинул голову ему на плечо, и его губы изогнулись в сладостной, томной улыбке. Он протянул руку к кубку с вином, стоявшему на подлокотнике трона, и сделал долгий, медленный глоток. Алый напиток, словно в насмешку, повторял цвет его одежды. Он пил много и жадно, как будто вино могло затопить последние остатки стыда и залить огонь, который разжигало в нем простое прикосновение Аякса. И он не сводил с него глаз. Его синий, чуть затуманенный хмелем взгляд был полон таким обожанием и преданностью, что это было почти больно видеть. Он был его солнцем, его центром вселенной. Весь этот пир, вся знать, весь мир — все это было лишь фоном для одного-единственного человека. Аякс, казалось, наслаждался этим спектаклем. Он не обращал внимания на перешептывания. Он наливал Кэйе вино, его пальцы время от времени касались его кожи под предлогом поправить золотую цепь, и каждый раз Кэйя вздрагивал, прижимаясь к нему ближе, и тихий, довольный вздох вырывался из его губ. —  Ты сегодня особенно прекрасен, — тихо произнес Аякс, наклоняясь так, что его губы почти касались уха принца. —  Все для тебя, мой король, — прошептал в ответ Кэйя, его слова уже слегка заплетались. —  Все… всегда для тебя. Он был пьян. Пьян вином, пьян вниманием, пьян самим присутствием Аякса. Его щеки горели румянцем, глаза сияли влажным блеском. Он был воплощением порока и преданности, и все в этом зале понимали, что видят не просто фаворита, а нечто большее. Видели живую душу, добровольно отдавшую себя в плен, и короля, который держал эту душу в железной руке, словно самый ценный свой трофей. Когда пир пошел на спад, Аякс поднялся с трона, по-прежнему держа Кэйю за талию, почти неся его. Они удалились под взглядами, полными похоти, зависти и страха. И для Кэйи в этот момент не существовало никого, кроме твердой руки на его теле и голоса, который шептал ему на уто обещания, от которых кровь стыла и кипела одновременно. Он был домом. И его разрушенный, прекрасный мир наконец обрел свою ось.

***

Дверь в покои Аякса захлопнулась, отсекая оглушительный гул пира. Здесь царила привычная, давящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и прерывистым дыханием Кэйи. Вино, гордость и пьянящее ощущение власти, исходившее от Аякса, кружили ему голову. Он вырвался из его объятий, пошатнулся, но удержался на ногах. Его глаза, яркие и неестественно блестящие, метнулись к двум ошеломленным слугам, застывшим у стены. —  Еще вина! — его голос прозвучал хрипло и повелительно. — Оставьте кувшин у двери и исчезните! Чтобы никто не смел беспокоить! Слуги, бросив испуганный взгляд на Аякса, который молча наблюдал за этой сценой, опрометью кинулись выполнять приказ. Через мгновение у двери появился тяжелый хрустальный графин с рубиновой жидкостью, и они скрылись, оставив их одних. Кэйя повернулся к Аяксу, прислонившемуся к косяку двери в спальню с тем же спокойным, хищным выражением лица. Алый жилет уже был сброшен на пол, и золотые цепи с рубинами мерцали на его обнаженной коже, подчеркивая каждое движение грудной клетки. —  Наконец-то одни, — прошептал Кэйя, его слова слегка заплетались. Он сделал шаг к Аяксу, его руки поднялись, чтобы обвить его шею. — Они все смотрели… все хотели… но я только твой. Только твой, Аякс. Его голос сорвался на последних словах, превратившись в мольбу. Вся его дерзкая маска, все показное высокомерие с пира растворились в дымке вина и всепоглощающей потребности. Аякс не двигался, позволяя ему прижаться, позволяя его пальцам впиваться в его плечи. Его голубые глаза, холодные и пронзительные, изучали каждую черту его лица, каждый отблеск золота на его коже. —  Ты сегодня был очень смел, принц, — тихо произнес он. — Выставил себя напоказ, как самую дорогую драгоценность. И для кого? —  Для тебя! — выдохнул Кэйя, прижимаясь лбом к его груди. — Всегда только для тебя. Я… я сходил с ума без тебя. Я не могу… Мне нужны твои прикосновения. Твои укусы. Твои засосы. Пожалуйста… Это была полная, безоговорочная капитуляция. Мольба не просто о ласке, а о подтверждении владения. О том, чтобы вновь почувствовать боль и удовольствие, которые одни могли заглушить ту пустоту, что разъедала его изнутри в разлуке. Аякс наконец сдвинулся с места. Его руки поднялись и сковывали запястья Кэйи, прижимая его ладони к стене по обе стороны от его головы. Движение было стремительным и неоспоримым. —  Проси, — приказал он, его губы в сантиметре от губ Кэйи. — Проси как следует, мой дерзкий принц.  —  Аякс… — имя сорвалось с его губ стоном. — Пожалуйста… Я хочу твои руки на мне. Твои губы. Сделай со мной что хочешь. Я твой. Я всегда был твоим. Этого было достаточно. С рычанием, в котором смешались триумф и необузданная жажда, Аякс набросился на него. Его губы и зубы обрушились на его шею, оставляя на бледной коже алые, яростные отметины. Его руки скользнули по его бокам, срывая золотые цепи, которые с глухим звоном упали на пол. Он кусал его плечи, впивался губами в чувствительную кожу ключиц, оставляя засосы, которые завтра будут пурпурными и болезненными. Кэйя стонал, его тело выгибалось, цепляясь за Аякса, умоляя о большем. Он был пьян, но не вином — он был пьян этим, ощущением того, как его разбирают на части, присваивают, поглощают. Каждый укус был напоминанием: «Ты мой». Каждая царапина от его коротких ногтей была письмом на его коже: «Ты принадлежишь мне». Аякс подхватил его на руки и отнес к кровати. Он не был нежен. Он был голоден. Голоден на его плоть, на его стоны, на его полную, безоговорочную отдачу. И Кэйя отдавался. Слезами, смехом, криками и шепотами его имени. Он был алтарем, и Аякс приносил на нем жертву — жертву его собственного «я», его гордости, его прошлого. И в этом разрушении он, наконец, обретал полное, пугающее и абсолютное освобождение.

***

Утро застало их в спутанных простынях, в лучах холодного зимнего солнца, пробивавшихся сквозь тяжелые шторы. Воздух в спальне был густым и сладким, с примесью вина, пота и чего-то неуловимого — запаха страсти и разрушенных барьеров. Кэйя проснулся первым. Его тело ныло приятной, глубокой болью, напоминавшей о ярости и неистовости прошлой ночи. Каждое движение отзывалось эхом — на его шее, плечах, груди и бедрах красовались свежие, пурпурные отметины, пестрая карта владения Аякса. Он лежал на боку, прижатый спиной к груди Аякса, его рука все еще лежала тяжелым, обладающим обручем на его талии. Он не шевелился, прислушиваясь к ровному дыханию спящего за его спиной Короля. Вчерашнее пьяное бесстрашие испарилось, оставив после себя странную, хрустальную ясность. Стыда не было. Была лишь оглушительная, обжигающая правда. Он больше не притворялся. Не боролся. Он был тем, кем стал — существом, принадлежащим Аяксу, телом и душой. Он медленно, стараясь не потревожить его, повернулся лицом к нему. Аякс спал с непривычно безмятежным выражением лица. Рыжие ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были слегка приоткрыты. В эти редкие моменты покоя он казался почти уязвимым. Кэйя задержал взгляд на его лице, ощущая в груди странное, щемящее чувство, которое не имело ничего общего с ненавистью или страхом. Он осторожно протянул руку и кончиками пальцев коснулся шрама на его плече — старого, оставшегося от какой-то давней битвы. Это прикосновение было иным. Не требовательным, не провокационным. Оно было… исследующим. Почти нежным. В этот момент голубые глаза Аякса открылись. Не было и тени сонной рассеянности. Они были ясными, пронзительными и сразу полностью осознающими. Он не отстранился. Он наблюдал, как пальцы Кэйи скользят по его шраму. —  Ищешь слабые места? — его голос был низким и хриплым от сна. Кэйя покачал головой, не отводя руку. —  Я ищу тебя, — тихо ответил он. И в этих словах была бездна смысла. Он не искал Короля Снежной или Лорда Бездны. Он искал человека, который держал его в плену и стал его единственным якорем. Аякс замер. Его рука на талии Кэйи слегка сжалась. Он изучал его лицо, ища насмешку, игру, но нашел лишь ту же оголенную искренность, что была в его голосе. —  Ты нашел, — наконец произнес Аякс. Он поднял руку и провел тыльной стороной пальцев по его щеке. Жест был неожиданно мягким, почти ласковым. — И теперь ты не можешь уйти.  —  Я не хочу уходить, — прошептал Кэйя, и его голос дрогнул. Он закрыл глаза, прижимаясь щекой к его руке. Слезы, горячие и беззвучные, покатились по его лицу, оставляя влажные следы на его коже и на простыне. Это были не слезы отчаяния или боли. Это были слезы капитуляции. Окончательной и безоговорочной. Аякс не сказал больше ни слова. Он не утешал и не спрашивал. Он просто перевернул Кэйю на спину, накрыл его своим телом и впитал его слезы своими поцелуями. Это не была страсть прошлой ночи. Это было что-то более глубокое, более опасное. Это было принятие. Принятие его сломленности, его преданности, его самой сути. Когда слезы иссякли, они просто лежали, сплетенные в молчаливой близости. Солнечный свет скользил по их телам, освещая синяки и царапины, словно дорогие трофеи. —  Кто мы теперь? — тихо спросил Кэйя, уткнувшись лицом в его шею. Аякс провел рукой по его спине, ощущая под ладонью рельеф своих вчерашних укусов. —  Мы — реальность, — ответил он. — Единственная, что имеет значение. Ты — мое правление на этих землях. Мое проклятие и моя награда. А я… — он откинул голову Кэйи, заставляя того посмотреть на себя. — Я твоя судьба. И твоя единственная правда. И в этот раз, глядя в его глаза, Кэйя не увидел в них ни тюремщика, ни завоевателя. Он увидел свое отражение — сломленное, преданное, но нашедшее, наконец, свой дом в самых глубинах ада. И кивнул. Потому что другой правды для него больше не существовало.

***

В последующие дни в покоях Аякса воцарилось хрупкое, почти мирное спокойствие. Они находились в странном, симбиотическом балансе — Аякс правил, а Кэйя был его тенью, его советником, его отражением. Казалось, бури остались позади. Но дворец — это всегда змеиное гнездо, и яд зависти и политических интриг никогда не исчезал, лишь затаивался. Однажды утром, когда Аякс и Кэйя вдвоем завтракали в малой приемной, туда вошли несколько генералов — тех самых, что с вожделением смотрели на принца. Их лица были украшены подобострастными улыбками, но в глазах пряталась хитрая, торжествующая искорка. —  Ваше Величество, у нас радостная весть, — начал седой генерал, почтительно склонив голову, но его взгляд на мгновение скользнул по Кэйе. — Из столицы Снежной прибыли послы. Они привезли… предложения.  Аякс, разбирающий донесения, поднял взгляд. —  Какие предложения? —  О союзе, Ваше Величество, — вступил другой, помоложе, с неприятной ухмылкой. — Скрепленном браком. Дочь графа Мороза, племянница герцога Ледяного Ветра… Ваш выбор, мой король. Любая из них станет достойной королевой и родит вам сильных наследников. Воздух в комнате застыл. Кэйя, подносивший ко рту кубок с чаем, замер. Его пальцы сжали хрупкий фарфор так, что костяшки побелели. Он медленно поставил кубок на стол, не проронив ни звука. Он смотрел на Аякса, но тот не смотрел на него. Его взгляд был прикован к генералам, лицо — непроницаемой ледяной маской. —  Королевой? — тихо, почти беззвучно, повторил Кэйя. Слово повисло в воздухе, обжигая, как яд. Он видел эти хитрые, самодовольные лица. Они знали. Они все знали, что он для Аякса. И этот удар был направлен точно в него. Они не просто искали союза. Они пытались вырвать его с самого трона, из самой постели Короля. Заменить его на какую-то знатную куклу, которая родит «законных» наследников. —  Это… мудрое решение, Ваше Величество, — старший генерал бросил быстрый, колючий взгляд на Кэйю. — Королевству нужна стабильность. Наследник.  Кэйя встал. Движение было резким, стул с грохотом упал на пол. Он не смотрел больше ни на кого. Его взгляд, полный такой кипящей ярости, что, казалось, воздух вокруг него заколебался от жара, был прикован к Аяксу. Но Король все еще не смотрел на него, размышляя над словами генералов. Это молчание, эта холодная расчетливость стали последней каплей. Не сказав ни слова, Кэйя резко развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стекла в окнах. Его уход был подобен срывающейся с цепи буре. Он не пошел в свои покои. Он пошел по коридорам, и все, что попадалось ему на пути, летело наземь с треском и грохотом. Дорогая фарфоровая ваза с лилиями разбилась о каменную стену, обдав пол водой и осколками. Он схватил тяжелый серебряный подсвечник и швырнул его в огромное зеркало, оставив паутину трещин на своем искаженном яростью отражении. Он ворвался в свой зал и принялся за гобелены. Древние, вытканные с любовью сцены охоты и пиров его предков, он срывал их со стен с рычанием, рвал на части длинными, синими ногтями, швырял под ноги. Мебель летела, опрокидывалась, разбивалась о каминную решетку. Он был ураганом, циклоном разрушения. Это не было театральным жестом. Это была подлинная, животная ярость существа, чье место под солнцем, чья самая суть оказались под угрозой. Он не просто ревновал. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь его хрупкий, выстраданный мир, построенный вокруг Аякса, рушился на глазах. Он дышал с трудом, его грудь вздымалась, слезы ярости и отчаяния текли по его лицу, смешиваясь с пылью и потом. Он стоял посреди руин, созданных его собственными руками, дрожащий, с окровавленными пальцами, в разорванной одежде. И в этой тишине, наступившей после бури, он понял одну простую вещь: он не переживет этого. Он не позволит никому встать между ним и Аяксом. Даже самому Аяксу. Дверь в покои медленно открылась. На пороге стоял Аякс. Он окинул взглядом разруху, разгромленную комнату, и наконец его взгляд упал на Кэйю. Его лицо было серьезным, но в глазах не было гнева. —  Успокоился? — тихо спросил он. Кэйя поднял на него взгляд, его глаза пылали. —  Убью, — прошипел он, его голос сорвался от натуги. — Если ты прикоснешься к кому-то… если кто-то посмотрит на тебя так… я убью ее. И тебя, пожалуй, тоже. Это не была угроза. Это было обещание. Обещание одержимого. Аякс переступил через порог, шагая через осколки и клочья ткани. Он подошел к Кэйе и, не говоря ни слова, схватил его за затылок, притянув к себе в грубом, почти болезненном поцелуе. В нем была ярость, но также и одобрение. —  Никаких королев, — отрывисто сказал он, отрываясь. Его дыхание было горячим. — Никаких наследников от других. Только ты. Только эта ярость. Только это безумие. Доволен? Кэйя, все еще дрожа, кивнул, впиваясь пальцами в его плащ. Это была не победа. Это была клятва, скрепленная кровью и яростью. И он знал, что война за трон у его ног только что перешла в новую, еще более опасную фазу.

***

Она прибыла, как и было обещано. Леди Эльфрида из знатного северного рода, племянница герцога Ледяного Ветра. И Аякс, как правитель, был вынужден принять ее со всеми почестями. Официальный ужин в главном зале был неизбежен. Кэйя стоял рядом с троном, облаченный в свой самый темный, почти черный бархат. Его одежда на этот раз была скромной, закрытой, но от этого его присутствие становилось лишь более зловещим. Он был похож на тень, на химеру у трона своего короля. Его лицо было бесстрастной маской, но глаза, синие, как лед и столь же холодные, прожигали пространство, разделявшее его с леди Эльфридой. А она была… идеальной. Светловолосая, с глазами цвета зимнего неба, с безупречными манерами и улыбкой, от которой становилось холодно. Ее платье из серебристой парчи подчеркивало высокую грудь и тонкую талию. И она прекрасно понимала, кто такой Кэйя и какую роль он играет. Во время ужина она ловила каждый взгляд Аякса, смеялась его шуткам, ее пальцы так и норовили коснуться его руки, когда она передавала ему кубок. И каждый раз, делая это, она бросала на Кэйю быстрый, оценивающий взгляд — взгляд полный презрительного торжества. Кэйя держался. Он был статуей. Только легкое подрагивание его руки, сжимавшей кубок, выдавало бурю внутри. Он чувствовал, как яд ревности разъедает его изнутри, как каждый ее смех отзывается в нем ударом ножа. Аякс же… наблюдал. Он сидел на своем троне, отдавая дань этикету, ведя светские беседы, но его внимание было разделено. Он видел бледность Кэйи, видимую только ему напряженность в его плечах. И он ничего не делал. Он позволял этой пытке продолжаться, и в его глазах читалось нечто неуловимое — то ли испытание, то ли ожидание. И тогда леди Эльфрида, улучив момент, когда Аякс наклонился, чтобы поднять уроненную ею салфетку, подошла к Кэйе. Она остановилась слишком близко, нарушая все нормы приличия, и наклонилась, якобы чтобы поправить прядь своих волос, но на самом деле — чтобы выставить напоказ глубокий вырез своего платья и бросить на него взгляд сверху вниз. —  Знаешь, — произнесла она тихим, сладким голосом, предназначенным только для него, — я слышала о тебе многое. О твоей… красоте. О твоем необычном положении при дворе. Кэйя не шелохнулся, его взгляд уставился в пространство перед собой. Он чувствовал исходящее от нее тепло и ненавидел его. —  Но ведь все трофеи, какими бы красивыми они ни были, со временем теряют свой блеск, не так ли? — ее губы растянулись в ядовитой улыбке. — Их ставят на полку, когда появляются настоящие, драгоценные приобретения. Те, что могут дать королю то, что не может дать никто другой. Наследника. Легитимность. Это было попадание точно в цель. В самое больное место. В его глубочайший страх быть замененным, быть отброшенным, как использованная игрушка. Маска на лице Кэйи треснула. Его голова резко повернулась, и его глаза, полные чистой, немой ненависти, впились в нее. В них не было ни слова, но было все — обещание боли, уничтожения. Он не сказал ни слова, но его молчание было оглушительным. Леди Эльфрида почувствовала ледяной укол страха, но ее собственная гордость не позволила ей отступить. Она фыркнула и, бросив на него последний презрительный взгляд, отошла назад к Аяксу. Кэйя больше не мог этого выносить. Он резко развернулся и вышел из зала, не глядя ни на кого. Его уход был таким же тихим и стремительным, как удар кинжала. Он не пошел крушить покои. На этот раз ярость была слишком холодной, слишком целенаправленной. Он стоял в своем кабинете, глядя в ночное окно, его пальцы с такой силой впились в подоконник, что казалось, камень вот-вот треснет. Он понимал. Это была не просто глупая, амбициозная девчонка. Это была система, традиция, против которой он был бессилен. Он мог быть фаворитом, он мог быть нужным, даже необходимым. Но он никогда не мог быть королевой. И эта мысль жгла его сильнее любого оскорбления. Дверь открылась. Вошел Аякс. Он подошел к нему сзади. —  Она уезжает завтра утром, — тихо сказал он. Кэйя не оборачивался. —  А следующая? — его голос звучал хрипло. — И та, что будет после нее? Ты будешь принимать их всех? Смотреть, как они флиртуют с тобой, пока я стою рядом, как твой верный пес? Аякс повернул его к себе. Его лицо было серьезным. —  Ты не пес. Ты — мой клинок. И моя слабость. И мне не нужна королева, когда у меня есть ты. —  Но тебе нужен наследник! — выкрикнул Кэйя, и в его голосе прозвучала вся его боль. Аякс нахмурился, его пальцы сжали его подбородок. —  Наследник… — он произнес это слово с отвращением. — Мир рухнет, прежде чем я допущу, чтобы кто-то встал между нами. Я уничтожу любую, кто посмеет на это претендовать. Хватит ли тебе этого? Это был не романтический жест. Это было мрачное, кровавое обещание. И в нем Кэйя нашел свое утешение. Ему не нужна была корона. Ему нужно было быть единственным. И Аякс только что подтвердил это ценой возможного будущего своей династии. Кэйя выдохнул, и напряжение начало покидать его тело. Он прижался лбом к его плечу. —  Хватит, — прошептал он. Он знал, что битва не окончена. Но в этой войне за сердце Короля Снежной он только что одержал свою самую важную, хоть и безмолвную, победу.

***

Тишина в покоях Аякса была обманчивой. Он сидел на краю своей массивной кровати, освещенный лишь одним одиноким канделябром. Он не спал. Он ждал. И он знал, кого. Воздух был густым и тяжелым, словно перед грозой. Дверь скрипнула. Открылась не резко, а медленно, почти бесшумно. В проеме стояла леди Эльфрида. Она была в тонком шелковом ночном одеянии, которое мало что оставляло для воображения. Ее светлые волосы были распущены по плечам, а на лице играла самоуверенная, победоносная улыбка. Она знала, что Кэйя ушел в ночной дозор по стенам — намеренно оставленная Аяксом лазейка, щель в его защите. —  Ваше Величество, — ее голос прозвучал сладко и притворно-застенчиво. — Я не могла уснуть. Мы так мало поговорили наедине. Она вошла, не дожидаясь приглашения, и закрыла дверь за собой. Аякс не двигался. Он лишь следил за ней своими холодными голубыми глазами, в которых не было ни удивления, ни гнева. Лишь ледяное, безразличное ожидание. Эльфрида, ободренная его молчанием, подошла к нему. Ее пальцы, длинные и белые, протянулись и коснулись его рыжих волос, затем скользнули по его плечу, ощущая твердость мышц под тонкой тканью ночной рубашки. —  Вы так… могущественны, — прошептала она, прижимаясь к нему. Ее руки стали наглее, она обнимала его, пытаясь притянуть к себе, ее губы искали его губы. — Дайте мне шанс. Я могу дать вам то, что он никогда не сможет. Аякс не оттолкнул ее. Он не ответил на ее прикосновения. Он просто сидел, как каменное изваяние. И наконец, он заговорил. Его голос был тихим, ровным и смертельно опасным. —  Ты же знаешь, что с тобой будет, когда принц Альберих вернется сюда? Эльфрида замерла на мгновение, затем рассмеялась. Ее смех был колокольным, но фальшивым, полным презрения. —  Этот изнеженный трофей? Что он может сделать? Побежать жаловаться тебе? Плакать в своей комнате? Он всего лишь красивая вещь, которую ты держишь для забавы. Ее слова повисли в воздухе, и в этот самый момент дверь в покои распахнулась со всей силы, ударившись о стену. На пороге стоял Кэйя. Он был в своей черной, практичной одежде для дозора, от него веяло ночным холодом и запахом снега. Его лицо было не маской ярости, а воплощением ледяного, абсолютного безумия. Его синие глаза горели таким нечеловеческим огнем, что у Эльфриды вырвался короткий, испуганный вскрик. Она отпрянула от Аякса, как ошпаренная. Кэйя не смотрел на Аякса. Его взгляд был прикован к ней. Он медленно вошел в комнату, и его шаги были бесшумными, как у призрака. —  Красивая… вещь? — его голос был шепотом, но он резал слух, как сталь. Он подошел так близко, что она почувствовала исходящий от него холод. — Для забавы? Эльфрида пыталась сохранить достоинство, отступая к стене. —  Я… я просто… —  Ты прикоснулась к тому, что принадлежит мне, — перебил он ее, его голос оставался тихим, но в нем слышалось шипение ядовитой змеи. — Ты вошла в мое пространство. Ты дышала моим воздухом. Он резко двинулся вперед, и его рука со скоростью молнии впилась ей в волосы, грубо откинув ее голову назад. Она вскрикнула от боли и страха. —  Кэйя, — голос Аякса прозвучал спокойно. Он все так же сидел на кровати, наблюдая. Это было не предупреждение. Это было констатация факта. Констатация того, что сейчас произойдет. Кэйя проигнорировал его. Его лицо было в сантиметре от лица перепуганной женщины. —  Ты хотела наследника? — прошипел он. — Я дам тебе то, что ты заслуживаешь. Наследство боли, которое ты запомнишь до конца своих жалких дней. Он не стал ее бить. Это было бы ниже его достоинства. Вместо этого он с силой оттолкнул ее, и она, споткнувшись о край ковра, грузно упала на пол, всхлипывая. Кэйя стоял над ней, дрожа от сдерживаемой ярости. Он обернулся к Аяксу, и в его взгляде был немой вопрос. Разрешение. Аякс медленно поднялся с кровати. Он подошел к Кэе, взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. —  Она не стоит твоего гнева, — тихо сказал он. — Но раз уж ты начал… — его губы тронула едва заметная улыбка. — ...закончи. Как сочтешь нужным. Это было все, что нужно было Кэе. Он снова посмотрел на леди Эльфриду, и теперь в его глазах читалась не просто ярость, а холодная, расчетливая жестокость. —  Слуги! — крикнул Аякс, не повышая голоса, но его приказ прозвучал так, что его должно было быть слышно даже в казармах. — Леди Эльфрида внезапно заболела. Немедленно собрать ее вещи. Она возвращается в Снежную. Сейчас же. Когда перепуганные слуги вбежали в покои и увидели плачущую на полу женщину и ледяные фигуры Короля и его Принца, они поняли все без слов. Они подхватили леди Эльфриду под руки и почти понесли ее прочь. Ее карьера королевы закончилась, не успев начаться. И она увозила с собой не просто унижение, а леденящий душу страх перед синими глазами принца, который смотрел ей вслед, как палач смотрит на приговоренного. Когда дверь закрылась, Кэйя выдохнул, и его колени подкосились. Вся ярость вышла из него, оставив лишь пустоту и дрожь. Аякс подхватил его, не дав упасть. —  Успокоился? — спросил он, и в его голосе снова звучала та же интонация, что и в день разгрома покоев. Кэйя покачал головой, уткнувшись лицом в его шею. —  Нет, — прошептал он. — Но теперь я знаю. Я не вещь. Я — тень на твоем троне. И я убью любого, кто попытается ее отбросить. Аякс прижал его к себе. Это было все, что нужно было сказать. Война была выиграна. Ценой, которую они оба понимали. И они оба знали, что это того стоило.

***

Сообщение пришло с тем же ястребом, что и весть о победе. Пергамент был толстым, с обильной сургучной печатью герцога Ледяного Ветра. Аякс развернул его в своем кабинете, пока Кэйя, сидя у камина, безучастно смотрел на пламя. Последние дни он был тих и задумчив, будто буря, пронесшаяся через покои, выжгла в нем все эмоции дотла. Аякс прочел послание, его лицо оставалось непроницаемым. Затем он медленно поднял глаза на Кэйю. —  Они пишут, что их дочь оскорблена и унижена, — его голос был ровным, без единой нотки гнева или оправдания. — И что моя… «любовь» к тебе — временное помрачение. Что как только ты перестанешь одеваться как шлюха, от тебя не останется ничего, кроме пустоты и стыда твоего рода. Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые, как лезвия, смазанные желчью. Кэйя не шелохнулся, но его пальцы судорожно сжали ручки кресла. Он чувствовал, как каждое слово впивается в него, пытаясь разбудить старого демона стыда и неуверенности. «Шлюха». «Пустота». «Временное помрачение». Он ждал, что Аякс разорвет письмо, что гнев ледяного короля обрушится на тех, кто посмел оскорбить его фаворита. Но Аякс просто отложил пергамент в сторону и внимательно посмотрел на Кэйю. —  И что ты на это скажешь? — спросил он. Кэйя медленно поднял на него взгляд. В его синих глазах не было слез, лишь глубокая, бездонная усталость. —  А что я могу сказать? — его голос был тихим и хриплым. — Они… правы. В каком-то смысле. Без этой… — он махнул рукой в сторону своего гардероба, — ...без этой игры в дерзость, кто я? Пленный принц. Трофей. Аякс встал и подошел к нему. Он не стал пытаться его утешать. Вместо этого, его пальцы легли на его плечи, властно и твердо. —  Встань. Кэйя послушно поднялся. Аякс окинул его долгим, изучающим взглядом, словно видя его впервые. —  Они думают, что это одежда определяет тебя? Что это поза? — Его губы тронула холодная, безжалостная улыбка. — Они ничего не поняли. Они видят лишь тень. Он повернулся и вышел из кабинета, отдав тихий приказ ожидавшему у двери слуге. Через полчаса в покои внесли несколько тяжелых сундуков. —  Оденься, — приказал Аякс, указывая на них. Кэйя с недоумением открыл крышку первого сундука. Внутри лежала одежда. Но не та, к которой он привык. Это были не бархат и шелк для соблазнения, не прорези и обнаженная кожа. Это были доспехи. Не грубые, солдатские, а искусной работы, мифриловые, темно-синие, как ночное небо перед бурей. Нагрудная пластина была выкована в виде стилизованного сокола — герба Альберихов, но с вплетенным в него узором ледяных кристаллов Снежной. Наплечники, наручи, все было идеально подогнано под него. Там же лежал плащ из плотного черного бархата, отороченный не мехом, а тем же синим мифрилом. Во втором сундуке лежали одежды для дворцовых приемов — строгие, безупречно скроенные камзолы и плащи в тех же темно-синих и черных тонах, лишенные всякой фривольности, но кричащие о такой власти и статусе, перед которой меркла любая королевская мантия. —  Я не хочу, чтобы ты прятался, — сказал Аякс, наблюдая, как Кэйя с благоговением касается холодного металла. — Я хочу, чтобы они увидели тебя настоящего. Не трофей. Не фаворита. А принца. Моего принца. Равного мне по силе духа и воли. Одежда не делает тебя. Она лишь отражает твое состояние. А сейчас твое состояние — не дерзкий вызов, а безраздельная власть. На следующий вечер Аякс устроил еще один пир. На этот раз — в честь «мудрости и стойкости принца Альбериха». Когда Кэйя вошел в зал, на нем был тот самый мифриловый доспех. Его синие волосы были убраны назад, открывая высокий лоб и холодные, уверенные глаза. Он не был соблазнителем. Он был воином. Правителем. Его осанка, его взгляд, каждый его шаг излучали такую непререкаемую власть, что шепот в зале стих, сменившись почтительным, а где-то и испуганным молчанием. Он прошел к трону и сел на специально поставленное для него кресло — чуть ниже трона Аякса, но выше всех остальных. Не на коленях. Не у ног. Рядом. Аякс поднял кубок. —  За принца Кэйю Альбериха! — его голос громом прокатился по залу. — Чья красота — лишь отражение остроты его ума, а верность сильнее любой стали! Тот, кто оскорбит его, оскорбит меня. И того, кто посмеет назвать его временным… ждет вечность в ледяной пустоте! Это было не оправдание. Это было провозглашение. Клятва, данная перед всем двором. Кэйя сидел, ощущая тяжесть доспехов на плечах. Они не давили. Они давали опору. Он смотрел на Аякса, и в его глазах не было благодарности. Было понимание. Аякс не защищал его от оскорблений. Он дал ему оружие, чтобы оскорбления стали бессильными. Он не отрицал слова герцога. Он переписал их, превратив «шлюху» в «воина», а «пустоту» — в «власть». Позже, в своих покоях, сняв доспехи, Кэйя стоял перед зеркалом. Он видел не трофей и не дерзкого фаворита. Он видел человека, нашедшего свою силу не вопреки плену, а благодаря той странной, ужасной и прекрасной связи, что связала его с завоевателем. Оскорбления герцога растаяли, как дым. Они больше не могли его ранить. Потому что правда была не в них. Правда была в тяжести мифрила на его плечах и во взгляде Короля Снежной, который видел в нем не вещь, а единственного достойного спутника в вечности, которую они строили на обломках старого мира.

***

Их связь не ослабла после истории с леди Эльфридой. Напротив, она перешла на новую, более глубокую и опасную стадию. Публично они были Королем и его Советником, Принцем-Регентом Восточных земель. Их взаимодействие было безупречным, полным сдержанной почтительности со стороны Кэйи и холодной доверительности со стороны Аякса. Но за закрытыми дверьми... за закрытыми дверьми рушились все стены. В кабинете Короля. Воздух был густым от запаха старого пергамента, воска и кожи переплетов. Аякс сидел за массивным дубовым столом, заполняя документы. Кэйя стоял перед ним. Абсолютно обнаженный. Его одежда — тот самый строгий камзол и мифриловые доспехи — лежала аккуратно сложенной на стуле в углу. Он не дрожал, хотя в камине догорали угли. Его поза была не позой стыда или вызова, а полной, безоговорочной уязвимости. Аякс работал, лишь изредка поднимая на него взгляд. Его глаза, холодные и аналитические, скользили по его телу, как будто он изучал карту местности. Иногда он откладывал перо. —  Подойди ближе. Кэйя подходил. Аякс мог провести рукой по его бедру, ощущая мурашки на коже, или провести пальцем по старому шраму на его ребрах — напоминанию о давней битве. —  Ты сегодня хорошо справился на совете, — говорил Аякс, его голос был ровным, как будто он комментировал погоду. — Аргументы насчет налогов на шерсть были убедительны. Его рука лежала на пояснице Кэйи, большой палец водил по чувствительной коже у основания позвоночника. Кэйя закрывал глаза, его дыхание сбивалось. В этом был странный, извращенный ритуал. Аякс утверждал свою власть не только над его телом, но и над его умом. Он напоминал ему, что даже его политические победы, его интеллект — все это часть их динамики, часть того, что принадлежало Аяксу. И Кэйя принимал это. В этой уязвимости он чувствовал освобождение от необходимости что-то доказывать. В зале совещаний. Последний из генералов поклонился и вышел, дверь тяжело захлопнулась. Аякс остался сидеть во главе длинного стола, откинувшись на спинке трона. Кэйя, сидевший справа от него, не двигался. Наступала та самая тишина, что висела между ними после всех формальностей. Аякс медленно повернул голову. —  На колени. И Кэйя опускался. Не на ковер, а прямо на холодный каменный пол у его ног. Он прижимался щекой к его колену, чувствуя жесткую ткань его мундира. Рука Аякса опускалась ему на голову, пальцы вплетались в его синие волосы — не ласково, а с чувством собственности. —  Они не понимают, как близко ты находишься к власти, — тихо говорил Аякс, глядя поверх его головы на пустой зал. — Они видят тебя рядом с троном, но не видят, что ты у его подножия. А это… единственное место, которое имеет значение. Кэйя молчал, наслаждаясь тяжестью его руки и жгучим осознанием того, что все эти могущественные люди, только что покинувшие зал, и представить не могли эту сцену. Он был тенью короля, его самой сокровенной тайной, и эта мысль была пьянящей. В покоях Короля. Здесь, в полной темноте, прикрытые балдахином из медвежьего меха, исчезали последние следы ролей, которые они играли для мира. Не было ни Короля, ни Принца. Был только Аякс и Кэйя. Иногда их близость была яростной, грубой, полной укусов и синяков, отчаянной попыткой слиться воедино и доказать свое существование друг через друга. В другие ночи она была почти невыносимо нежной. Аякс мог часами просто держать его, его сильные руки обвивались вокруг него, как стальные наручи, но без жестокости. Его губы касались его плеча, его шепота были тихими и редкими, но от этого — еще более значимыми. —  Только ты, — мог прошептать он в темноте, его голос терял привычную сталь. — Никто, кроме тебя. И Кэйя, прижимаясь к нему, чувствуя биение его сердца, знал, что это была правда. Все короны, все завоевания, вся власть меркла перед простой, ужасающей реальностью: они были двумя половинками одного целого, сломленного и собранного заново в причудливой, уродливой, но неразрывной связи. За закрытыми дверьми он не был ни трофеем, ни советником. Он был просто Кэйей. И для человека, который отнял у него все, это было величайшей капитуляцией и величайшей победой одновременно.

***

Приказ прозвучал как удар меча, обрубленный и не допускающий возражений. Аякс, уже облаченный в походную броню, стоял в тронном зале перед собравшейся знатью, военачальниками и советниками. Его рука тяжело лежала на плече Кэйи. —  Я отправляюсь на север. Варвары с гор угрожают рудникам. Я не знаю, сколько это займет времени, — его голос, громовой и четкий, не оставлял сомнений. — На время моего отсутствия власть переходит к принцу Кэйе Альбериху. Его слово — мое слово. Его приказ — мой приказ. Любое неповиновение ему будет караться как измена лично мне. Понятно? В зале повисла гробовая тишина. Глаза, полные удивления, страха и скрытого недовольства, были прикованы к Кэйе. Но никто не посмел издать ни звука. Кивки были жесткими, вымученными. Они ненавидели его, боялись, презирали, но приказ Короля Снежной был законом. Аякс повернулся к Кэйе. Он не стал говорить ничего нежного на прощание. Его голубые глаза, словно куски полярного льда, пронзили его насквозь. —  Правь, — одно-единственное слово, полное безграничного доверия и тяжелейшего груза. — И жди. И он ушел. Снова. Стук его сапог по каменным плитам отдавался в сердце Кэйи эхом пустоты. Следующие недели стали для Кэйи странной смесью абсолютной власти и абсолютного одиночества. Он сидел на троне Аякса — не на своем кресле рядом, а именно на центральном, холодном каменном троне — и чувствовал, как тяжесть короны, которую он не носил, давит на его виски. И все подчинялись. Генералы, еще недавно смотревшие на него с похотливым презрением, теперь докладывали о дислокации войск с безупречной, холодной почтительностью. Управители приносили налоговые отчеты, и его решения — жесткие, но справедливые — не оспаривались. Даже седой, ворчливый казначей, всегда относившийся к нему с подозрением, теперь беспрекословно выполнял его распоряжения о выделении средств на закупку зерна для голодающих деревень. Он правил. Умно, расчетливо, с той самой холодной ясностью, которой научился у Аякса. Он был идеальным регентом. Но по ночам, когда последний проситель покидал тронный зал, а слуги расходились, маска правителя спадала, обнажая изможденное, тоскующее лицо. Его собственные покои, как и покои Аякса, казались ему слишком большими, слишком пустыми. Он пытался работать в кабинете Короля, за его столом, но запах пергамента и кожи лишь усиливал боль от его отсутствия. Он ловил себя на том, что ищет в воздухе знакомый запах снега и железа. Он спал в постели Аякса, завернувшись в его плащ, но тот быстро терял его запах, и тогда Кэйя впадал в отчаяние. Он стал приказывать слугам приносить ему отчеты о продвижении армии, заставляя картографов отмечать на карте каждый новый лагерь. Эта карта, испещренная флажками, висела в его спальне. Он подходил к ней каждое утро и каждый вечер, проводя пальцами по линиям маршрута, словно мог почувствовать через бумагу и чернила тепло его кожи. Он тосковал. Тоска была физической болью, пульсирующей раной под ребрами. Это было хуже, чем в первый раз. Тогда он был просто пленником, сходившим с ума от неизвестности. Теперь он был правителем, несущим на своих плечах все королевство, и эта ноша заставляла его держаться, но одновременно делала его одиночество еще более невыносимым. Однажды ночью его охватила такая волна отчаяния, что он, не в силах сдержаться, вышел в тот самый заброшенный внутренний дворик, где Аякс впервые нашел его после сцены с генералами. Луна освещала те же посеревшие камни, тот же засохший фонтан. Кэйя сел на холодную скамью, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Он не плакал. Слез больше не оставалось. Была лишь глухая, ноющая пустота. —  Ты должен быть сильным, — шептал он сам себе, повторяя слова, которые, как ему казалось, сказал бы Аякс. — Он доверил тебе все. Ты не можешь подвести. И снова, как по волшебству, эти мысли придавали ему сил. На следующее утро он снова восседал на троне, его голос был твердым, взгляд — ясным и пронзительным. Он разрешил земельный спор между двумя баронами так искусно, что оба остались в выигрыше. Он утвердил план по укреплению городских стен, проявив глубокое понимание инженерного дела, унаследованное от его предков. Он не просто заменял Аякса. Он правил так, как мог бы править он сам, если бы объединил свою военную гениальность с многовековой мудростью Альберихов. И понемногу, даже в глазах самых ярых недоброжелателей, начал проступать не просто «фаворит», а настоящий лидер. Но цена была высока. По ночам он продолжал приходить к карте. Он разговаривал с ней, как сумасшедший, тихо отчитываясь о прошедшем дне, о принятых решениях. —  Сегодня я уладил спор на юге, Аякс, — шептал он, глядя на флажок, обозначавший предположительное местонахождение лагеря. — Они слушались. Все слушались. Но… я скучаю по твоей руке на моем затылке. По тому, как ты смотришь на меня, когда я говорю что-то умное. Он ждал. Это было его главной обязанностью, его обетом. Он правил, он держал королевство в ежовых рукавицах, он был тем, кем хотел видеть его Аякс. И в глубине души он знал, что когда-нибудь, пусть через месяц, пусть через год, дверь в тронный зал распахнется, и в него войдет высокая, рыжеволосая фигура в пропыленной броне. И тогда все — и власть, и тоска, и одиночество — обретет свой смысл. Потому что все это он делал для него. Ради одного единственного взгляда тех ледяных голубых глаз, который скажет ему без слов: «Ты справился. Ты мой». И это будет величайшей наградой.

***

Тишина в личных покоях Кэйи была звенящей. Он сидел у камина, просматривая вечерние донесения, когда дверь без стука распахнулась. На пороге стояли трое — генерал с седыми висками, тот самый, что когда-то предлагал карательные отряды, и двое его младших родственников, их лица искажены злобой и пьяной удалью. Все они были из рода Ледяного Ветра, родственники той самой Эльфриды. —  Ну что, «Ваша Светлость», — старший генерал, лорд Хаггар, произнес эти слова с таким презрением, что они прозвучали как плевок. — Удобно устроился на троне, пока настоящий Король проливает кровь. Кэйя медленно поднял голову. Он не показал страха, хотя ледяная волна ужаса пробежала по его спине. Он был один. Слуги были далеко, а личная стража Аякса ушла с ним в поход. —  Выйдите, — его голос прозвучал ровно, но с властной ноткой, которую он отточил за недели правления. — Это приказ. —  Твой приказ для нас теперь ничего не значит, шлюха, — один из младших, рослый детина, плюнул на пол. — Ты опозорил нашу семью. Оскорбил нашу кровь. И сейчас мы покажем тебе, каково это — быть на своем месте. Они набросились на него. Кэйя отчаянно сопротивлялся. Он дрался, как дикий зверь, царапаясь, кусаясь, но против троих тренированных воинов у него не было шансов. Его ударили кулаком в живот, он сложился пополам, задыхаясь от боли. Его повалили на пол, грубо скрутив руки за спину. —  Держи его, — прошипел Хаггар, его глаза горели мрачным удовлетворением. Что последовало дальше, было невыразимым кошмаром. Актом не просто насилия, а тотального уничтожения. Они не просто изнасиловали его. Они делали это с жестокостью, призванной стереть в порошок все, что он из себя представлял. Они рвали его одежду, их грубые, мозолистые руки оставляли синяки на его коже, их пьяное дыхание обжигало его лицо. Они смеялись над его безмолвными слезами, над сдавленными стонами, которые он пытался подавить. Они оскорбляли его, Аякса, его род. —  Вот кто ты на самом деле, Альберих, — хрипел один из них, прижимая его лицом к холодному полу. — Дырка для удовольствия. И ничего больше. —  Думаешь, Король будет смотреть на тебя после этого? — добавил другой. — После того, как мы все здесь побывали? Ты опозорен. Осквернен. Они использовали его с такой жестокостью, что боль стала белым, режущим светом за веками. Кэйя перестал сопротивляться. Он ушел глубоко внутрь себя, в то единственное место, куда они не могли добраться. Он смотрел в потолок, невидящим взглядом, его разум отделился от тела, терпящего невыносимое. Он чувствовал, как что-то внутри него — та гордая, яростная часть, которую взрастил Аякс, — умирает, ломается и превращается в пепел. Они не убили его. Это была часть их мести. Они оставили его лежать на полу, окровавленного, изможденного, с пустым взглядом, в луже собственной крови и семени. Последнее, что он услышал, был презрительный смех и слова лорда Хаггара: —  Никому ни слова, трофей. Кто тебе поверит? А если посмеешь шепнуть Королю… мы найдем твоих старых слуг, тех, что остались от твоего жалкого рода, и вырежем их на твоих глазах. Дверь закрылась. Кэйя лежал неподвижно. Физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Это было хуже, чем плен. Хуже, чем любое унижение. Они отняли у него не просто тело. Они отняли у него то достоинство, которое он с таким трудом, с помощью Аякса, собрал по крупицам из пепла своего прошлого. Они превратили его обратно в вещь. В грязную, испорченную, никому не нужную вещь. Он не знал, сколько пролежал так. Когда в его теле появилось достаточно сил, он дополз до умывальника и его вырвало. Он отдраивал свою кожу до красноты, пытаясь смыть с себя их прикосновения, их запах, но он въелся в него навсегда так же как и следы крови. Он не позвал слуг. Он не мог никому позволить это видеть. Он собрал остатки воли и натянул чистую одежду, которая не могла скрыть синяки. Он убрал остатки своей порванной одежды туда, где по его мнению ее бы не увидели, кое как вытер пол. Когда он посмотрел в зеркало, он увидел не правителя, не принца, не даже пленника. Он увидел пустоту. Глаза, в которых не осталось ни огня, ни ярости, ни жизни. Только ледяное, мертвое спокойствие. Он понял, что они были правы. Теперь он был ничем. И когда Аякс вернется… он увидит это. И тогда он, наконец, отбросит его, как сломанную игрушку. И это осознание было больнее любого изнасилования. Потому что они отняли у него не только его тело. Они отняли у него единственного человека, который когда-либо имел для него значение. Они убили его, не лишая жизни. И теперь ему предстояло доживать свои дни в этом новом, ужасающем качестве — как призрака при дворе Короля, которого он больше не мог назвать своим.

***

Рассвет влился в покои Кэйи бледными, безразличными лучами. Именно с утренним вином и свежей выпечкой служанка Марта, верная горничная, приставленная к принцу лично Аяксом, осторожно вошла в его спальню. Тишину разорвал оглушительный, леденящий душу звон. Металлический поднос с едой и вином с грохотом упал на каменный пол, разбивая хрусталь и разбрызгивая алую жидкость, которая на утро выглядела дьявольски символично. —  ВАША СВЕТЛОСТЬ! Ее крик был полон такого ужаса, что в соседних комнатах зазвучали встревоженные шаги. Но Кэйя не реагировал. Он сидел на полу, прислонившись к подножью кровати. Его обычно безупречная одежда была изорвана в клочья, а другая кое-как накинутая на плечи, не скрывая синяков и ссадин на бледной коже. Его руки и ноги были в бурых, засохших пятнах крови. Много крови. Она была на полу, на смятых простынях, сброшенных с кровати. Но самое ужасное — это были его глаза. Они были открыты, но совершенно пусты. В них не было ни стыда, ни страха, ни ярости. Лишь абсолютная, бездонная пустота, как у человека, чья душа покинула тело, оставив лишь изуродованную оболочку. Он смотрел в одну точку перед собой, не моргая, не реагируя на крик Марты. В дверь вбежали другие слуги, камердинер Аякса старый Тормунд и несколько стражников из внутреннего караула. Они замерли на пороге, пораженные открывшейся картиной. Объяснений не требовалось. Картина говорила сама за себя, кричала о случившемся зверстве громче любых слов. Разорванная одежда, кровь, абсолютная прострация принца — все складывалось в один, чудовищный пазл. —  Боги… — прошептал Тормунд, его лицо побелело. Он, прошедший с Аяксом десятки битв, видел ужасы, но это было иным. Это было осквернением. Глумлением. — Кто… Марта, рыдая, кинулась к Кэйе, пытаясь прикрыть его своим телом, накинуть на него что-то, но он не реагировал. Он был как кукла с стеклянными глазами. Тормунд пришел в себя первым. Его лицо стало жестким, как гранит. —  Никому ни слова! — его приказ прозвучал по-генеральски резко. — Оцепить покои. Никто не входит и не выходит. Марта, оставайся с ним. Ты, — он указал на самого быстрого из пажей, — немедленно к главному лекарю. Тихо. Чтобы никто не знал. Пока лекарь, бледный и трясущимися руками, осматривал Кэйю, который позволял делать с собой все что угодно, не проявляя ни малейшей воли, Тормунд удалился в кабинет Аякса. Его руки дрожали, когда он разворачивал пергамент. Он был старым солдатом, не поэтом. Он писал просто, сухо, но каждое слово было наполнено свинцовой тяжестью. «Ваше Величество. С принцем Кэей случилось непоправимое. Ночью в его покои ворвались не установленные пока лица. Он был… жестоко осквернен. Много крови. Он в сознании, но не реагирует на окружающих. Взгляд пустой. Лекарь говорит, что телесные повреждения заживут, но душа… Его сломали, Ваше Величество. Они сломали его. Ждем Ваших приказаний.  Тормунд, Верный Слуга.  Все улики сохранены. Никто, кроме доверенных слуг, не знает.» Он запечатал письмо личной печатью Аякса, которую тот оставил ему на случай крайней необходимости, и отдал его своему самому надежному гонцу. —  Лети к Королю. Лети как на крыльях смерти. Передай это только в его руки. Если потребуется — убей на своем пути десяток лошадей, но лети. Гонец умчался. Тормунд вернулся в покои. Кэйю уже переложили на кровать, переодели, раны обработали. Он лежал неподвижно, уставившись в балдахин. Марта сидела рядом, тихо плача, держа его холодную, безжизненную руку в своих. Тормунд посмотрел на него, и в его старом, солдатском сердце что-то сжалось. Это был не тот дерзкий, яростный принц, который бросал вызов Королю. Не тот мудрый регент, что правил с холодной ясностью. Это была тень. Разбитая скорлупа. И старый слуга поклялся в душе, что Король, когда вернется, устроит такую бойню, что реки Снежной покраснеют от крови. А пока они все — он, Марта, лекарь — стали молчаливыми стражами этой живой могилы, в которую превратили человека, которого их господин любил больше любой короны, любого королевства. Они ждали. Ждали возвращения бури.

***

Лагерь Аякса располагался в суровом ущелье на севере. Ночь была холодной, звезды — острыми и колючими, как иглы. Аякс сидел в своей походной палатке, заточкой проводя по лезвию своего кинжала. Рычание варваров с гор доносилось эхом, но его это не заботило. Он уже продумывал завтрашнюю атаку — быструю, сокрушительную, как удар молота. Внезапно у входа в палатку поднялась суматоха. Послышался усталый, надорванный крик и лязг оружия его личной стражи. Аякс поднял голову, глаза сузились. Ничто не могло прервать его в такой час. Плащ пажа был в пыли и крови, лошадь под ним пала за несколько миль до лагеря. Юноша, едва держась на ногах, ворвался в палатку и, падая на колени, протянул сверток с знакомой печатью. —  От… от Тормунда, Ваше Величество… Экстренное… о принце… Сердце Аякса, обычно холодное и неспешное, вдруг заколотилось с бешеной силой. Он выхватил письмо и разорвал печать. Он читал. Медленно, впитывая каждое слово. Сначала его лицо оставалось каменным. Затем по нему пробежала тень. Потом еще одна. И еще. Воздух в палатке стал густым и тяжелым, будто перед ударом стихии. Когда он дочитал, в его глазах не осталось ничего человеческого. Только лед и пламя абсолютной, всепоглощающей ярости. Он не кричал. Не рычал. Тишина, исходившая от него, была страшнее любого вопля. Он медленно поднялся. Его пальцы сжали пергамент так, что он рассыпался в пыль. —  Гарнак, — его голос был тихим, шелестящим, как скольжение лезвия по шелку. — Ко мне. В палатку вошел его верный капитан, и, взглянув на лицо Короля, отшатнулся. —  Мы атакуем. Сейчас же, — произнес Аякс. —  Но, Ваше Величество, сейчас ночь! Их позиции… Аякс повернулся к нему. Его голубые глаза светились в темноте, как у волка. —  Я сказал — сейчас. Поднять весь лагерь. Никакой тактики. Никаких флангов. Прямая атака. Я пойду впереди. Убить всех. Не брать пленных. Не щадить никого. То, что последовало, нельзя было назвать битвой. Это была бойня. Ярость Аякса была заразной, сметающей. Он шел в первых рядах, его огромный меч рассекал врагов пополам, его крик был леденящим душу воплем не человека, а разъяренного бога войны. Он не прикрывался, не уворачивался. Он просто уничтожал. Каждый удар его меча был воплощением той ярости, что пожирала его изнутри при мысли о том, что сделали с Кэей. Варвары, готовившиеся к осаде, не ожидали такого безумного, ночного штурма. Их ряды смешались и пали под неудержимым натиском обезумевшего короля и его солдат, воодушевленных его яростью. К рассвету все было кончено. Горное ущелье было завалено телами, а снег стал алым. Аякс, стоя на груде трупов, весь в крови, дышал тяжело. Он не чувствовал усталости. Только жгучую, нетерпеливую потребность двигаться. Сжечь все на своем пути и добраться до него. —  Гарнак! Лошадь! Самую быструю! Остальных — за мной! Выбросить все лишнее! Только вода и овес для коней! — его приказы сыпались, как удары бича. Он не стал дожидаться, пока армия соберется для триумфального возвращения. Он взял лишь свой личный отряд и помчался вперед, оставив капитанов разбираться с остатками. Он мчался день и ночь, меняя лошадей на почтовых станциях, его лицо было искажено одной-единственной мыслью, одной картинкой, стоявшей перед глазами — пустого взгляда Кэйи, описанного в письме. Обычный путь в две недели он преодолел за шесть дней. Когда на горизонте показались шпили его замка, он не почувствовал облегчения. Его ярость лишь сконцентрировалась, стала острее, холоднее. Он влетел во двор на взмыленном коне, с которого капала пена. Соскочил с седла, не дожидаясь, пока подбегут слуги. Его плащ был в пыли, броня — в засохшей крови варваров. Он не смотрел ни на кого, его шаги были быстрыми и целенаправленными. Он знал, куда идет. Тормунд, услышав грохот, уже ждал его у дверей покоев Кэйи. Лицо старика было скорбным. —  Ваше Величество… он… Аякс отстранил его и вошел. Воздух в комнате был спертым, пахло травами и кровью. На кровати, под грудами одеял, лежала неподвижная фигура. Синие волосы были растрепаны на белой подушке. Лицо — бледное, как мрамор, с темными кругами под глазами. И глаза… Боги, эти глаза. Они были открыты и смотрели в потолок, но в них не было ничего. Ни осознания, ни мысли. Лишь пустота, страшнее любой смерти. Аякс подошел к кровати. Вся его ярость, все его желание убивать, вся дорожная пыль и кровь — все это улетучилось, сменившись ледяным, пронзительным ужасом. Он медленно опустился на колени у кровати, его могучая, одетая в сталь фигура вдруг сгорбилась. Он не говорил «прости». Не говорил «я отомщу». Все это было бы пустым звуком для того, кто лежал перед ним. Он осторожно, как будто боясь разбить, протянул руку и коснулся щеки Кэйи. Кожа была холодной. И тогда из груди Аякса вырвался звук, который не мог принадлежать Королю Снежной, Повелителю Бездны. Это был сдавленный, животный стон отчаяния. Звук разбивающегося сердца. Он наклонился вперед, прижав лоб к краю кровати рядом с телом Кэйи, его плечи содрогнулись. Он проиграл. Он завоевал все королевства, сокрушил всех врагов, но не смог защитить единственное, что имело для него значение. И эта боль была страшнее, чем все раны, все битвы, все предательства, вместе взятые. Он был дома. Он вернулся с победой. Но его ждала не награда, а руины души того, кого он любил. И в этой тихой комнате, пахнущей кровью и смертью при жизни, Король Снежной понял, что настоящее сражение только начинается. И он не знал, можно ли в нем победить.

***

Тишина в покоях Кэйи была взрывоопасной. Аякс стоял на коленях у его кровати уже несколько часов, не двигаясь, не говоря ни слова. Его ярость не утихла. Она кристаллизовалась, превратилась в нечто острое, холодное и смертоносное. Он поднял голову и посмотрел на Тормунда, который молча стоял у двери. —  Имена, — одно-единственное слово, прозвучавшее как приговор. Тормунд, не колеблясь, передал ему свернутый лист пергамента. Слуги Аякса были его глазами и ушами. За несколько дней они выяснили все. Шепот в казармах, пьяное хвастовство — все сложилось в четкую картину. Лорд Хаггар, его племянники, и… леди Эльфрида. Именно она, униженная и жаждавшая мести, подговорила их, пообещав защиту и покровительство своего могущественного рода. Аякс прочел список. Его лицо не дрогнуло. Он свернул пергамент и спрятал его за пояс. —  Приготовить его доспехи. Те, что я ему подарил. И привести его во внутренний двор. Он должен это видеть. Слуги, бледные как смерть, засуетились. Они осторожно, с невероятной нежностью, стали одевать Кэйю. Его тело было хрупким и безвольным, они водили его руками, как марионеткой. Мифриловые пластины легли на его плечи, на грудь, придавая его истощенной фигуре призрачное подобие былой мощи. Его синие волосы убрали назад. Он все так же не реагировал, его глаза были пусты, но теперь в этой пустоте была странная, леденящая душу завершенность. Его вывели во внутренний двор замка. Было пасмурно, низкое серое небо давило на душу. Посреди двора были вкопаны несколько массивных деревянных столбов. Перед ними стояла высокая, худая фигура в черном балахоне с капюшоном — личный палач Аякса, мастер своего жуткого ремесла. Рядом лежали его инструменты — странной формы ножи, щипцы, ведра с соленой водой. Вокруг, под присмотром стражников с каменными лицами, стояли приговоренные. Лорд Хаггар, пытавшийся сохранить остатки достоинства, его племянники, дрожащие от страха, и леди Эльфрида. Ее красивое лицо было искажено ужасом, она плакала, умоляла, но железная хватка стражей была неумолима. И вот появился Аякс. Он вел за руку Кэйю, чьи шаги были неуверенными, почти механическими. Король подвел его к специальному креслу, поставленному в нескольких метрах от столбов, и усадил его. Он наклонился к его уху. —  Смотри, Кэйя, — его голос был тихим, но металлическим, словно скрежет стали. — Смотри, как гордые становятся грязью. Как те, кто смел тебя тронуть, познают истинную боль. Кэйя не ответил. Его пустой взгляд был направлен вперед. Аякс выпрямился и кивнул палачу. Началось. Это не была быстрая казнь. Это был ритуал. Акт тотального возмездия. Палач подошел к первому из племянников. Его работа была точной, методичной. Звук, который издал молодой генерал, когда холодный нож отделил первый лоскут кожи от его плеча, был нечеловеческим. Это был не крик, а визг, полный такого животного ужаса и боли, что у многих стражников побелели лица. Аякс стоял рядом с Кэйей, не сводя глаз с казни. Его лицо было маской ледяного бесстрастия. Он наблюдал за каждым движением палача, за каждой судорогой приговоренного. Лорд Хаггар сломался третьим. Вид окровавленной, мышечной ткани его племянников, их безумные мольбы о смерти заставили его зарыдать, как ребенка. Он испражнился под себя, прежде чем палач прикоснулся к нему. Его крики, когда с него сдирали кожу, были самыми громкими. И наконец, настала очередь леди Эльфриды. Ее изящное платье было порвано. Она уже не умоляла. Она смотрела на Аякса с последней искрой ненависти. —  Ты… чудовище… Аякс не удостоил ее ответом. Он смотрел, как палач начинает свою работу с ее спины. Ее крик был пронзительным, женственным, полным такого отчаяния, что казалось, сама природа содрогнулась. Весь двор был окутан смрадом крови, мочи и смерти. Воздух гудел от предсмертных хрипов и монотонных, ужасающих звуков разделки плоти. И тогда, в самый разгар этого ада, случилось нечто. Пальцы Кэйи, лежавшие на подлокотнике кресла, дрогнули. Сначала едва заметно. Затем сильнее. Его взгляд, до этого пустой и остекленевший, медленно сфокусировался на окровавленной фигуре Эльфриды. Что-то пробудилось в его глазах. Не жалость. Не ужас. Нечто иное. Темное, глубокое, первобытное удовлетворение. Слеза. Одна-единственная, соленая и горькая, скатилась по его щеке и упала на холодный металл его наплечника. Она оставила чистый след на покрытой легким инеем стали. Аякс увидел это. Его собственная, ледяная маска на мгновение дрогнула. Это была не слеза страдания. Это была слеза… освобождения. Катарсиса. Когда последний стон затих во дворе, и от привязанных к столбам остались лишь окровавленные, обезображенные останки, Аякс повернулся к Кэйе. Он снова взял его за руку. Та была уже не такой холодной. —  Все кончено, — тихо сказал Аякс, ведя его прочь с места казни. — Они больше не существуют. Они — лишь память о боли, которая уйдет. Кэйя не сказал ни слова. Но когда они проходили мимо последнего столба, его пальцы слабо сжали руку Аякса. Слабый, почти неуловимый ответный импульс. Но его было достаточно. Возмездие свершилось. Оно было ужасным, варварским, немыслимым. Но в этом жестоком мире, который они сами и создали, оно стало тем горьким лекарством, что прорвало стену отчаяния вокруг души принца. Дорога к исцелению была длинной, но первый, самый страшный шаг, был сделан. Аякс смыл позор с него кровью виновных. И теперь им предстояло идти дальше — Король и его Принц, неразрывно связанные не только любовью и страстью, но и этой ужасающей, общей болью и местью.

***

После кровавого возмездия в замке воцарилась новая, странная тишина. Не тишина страха или осуждения, а тяжелое, общее понимание того, что произошло нечто, навсегда изменившее расстановку сил. Аякс правил железной рукой, но его единственным приоритетом стало одно — Кэйя. Любовь Аякса, всегда бывшая властной и поглощающей, теперь проявлялась иначе. Она стала тихой, но оттого не менее всеобъемлющей. Он не требовал. Он давал. Он вернул Кэйе все привилегии, всю власть, но главное — вернул ему право быть тем, кем тот хотел быть в каждый конкретный момент. И Кэйя медленно, как растение, пробивающееся сквозь трещины в камне, начал возвращаться. Но он вернулся другим. В тронном зале. Шло совещание по поводу восстановления мостов на востоке. Генералы и инженеры стояли перед троном. Аякс слушал, его взгляд был внимательным. И тогда Кэйя, сидевший в своем кресле рядом, медленно поднялся. Не было ни дерзости, ни вызова в его движениях. Была лишь тихая, неоспоримая потребность. Он подошел к трону и, встретившись взглядом с Аяксом, так же медленно опустился ему на колени, развернувшись боком и положив голову ему на грудь. Аякс не перестал слушать. Его рука автоматически поднялась и легла на его плечо, не как жест обладания, а как знак защиты, стабильности, молчаливого «я здесь». И самое удивительное — никто не среагировал. Ни единого вздоха, ни единого удивленного взгляда. Генерал, делавший доклад, лишь на секунду замолчал, кивнул и продолжил, как если бы принц всегда сидел именно так. Это стало новой нормой. Они привыкли. Это был их ритуал, их способ оставаться на связи. Для Кэйи это была необходимость — чувствовать тепло и твердость Аякса, его сердцебиение, чтобы напоминать себе, что он в безопасности. Для Аякса — возможность физически ощущать его присутствие и быть его щитом. Их общение. Кэйя снова начал говорить. Сначала односложно, затем все больше. Он давал советы, его ум, острый и проницательный, никуда не делся. Но теперь он говорил только с Аяксом. Тихим голосом, поворачиваясь к нему, игнорируя присутствие других. И Аякс слушал. Внимательно. И затем повторял его мысли как свои приказы. Это был их танец — Кэйя видел проблему, Аякс облекал решение в силу закона. Они были двумя половинками одного правителя, и двор это понимал. Уважал. И, возможно, даже боялся этой новой, молчаливой слаженности. Его тело. А вот здесь произошли самые разительные перемены. Тот, кто когда-то щеголял в жилетах с открытой спиной и штанах с прорезями, теперь всегда был полностью одет. Он носил длинные, тяжелые плащи из темного бархата или плотной шерсти, которые скрывали каждый изгиб его тела. Под ними — высокие воротники, закрывающие шею, и строгие, часто мифриловые доспехи, даже в мирное время. Доспехи стали его второй кожей, его панцирем. Он больше не выставлял себя напоказ. Его тело, бывшее когда-то оружием соблазна и дерзости, теперь было крепостью, в которую он никого не впускал. Только Аякс имел ключ. И только за закрытыми дверьми их покоев, в полной темноте, Кэйя иногда позволял ему прикоснуться к себе. Но даже тогда это были не страстные, жадные ласки, а медленные, осторожные прикосновения, полные невысказанной боли и терпеливой нежности. Аякс не требовал большего. Ему было достаточно того, что Кэйя разрешал ему быть рядом. Он любил его. Не так, как раньше — яростно, жадно, с желанием поглотить. Теперь его любовь была похожа на охрану тлеющих углей после пожара. Он согревал их своим дыханием, защищал от ветра, надеясь, что однажды они снова разгорятся. Однажды ночью, лежа рядом в постели, Кэйя, глядя в темноту, тихо сказал: —  Я не могу… показывать его. Как раньше. Это… это все еще их руки. Их взгляды. Аякс, лежавший на спине и не спавший, повернул голову. —  Мне не нужно, чтобы ты его показывал. Мне нужно, чтобы ты в нем жил. И был в безопасности. Все остальное не имеет значения. Кэйя перевернулся на бок, спиной к нему. Но через мгновение его рука осторожно потянулась назад, пока его пальцы не нашли руку Аякса. Он не сжал ее. Просто положил свою поверх. Это был крошечный, почти неуловимый жест. Но для Аякса он значил больше, чем все страстные ночи прошлого. Это был мост. Шаг вперед. И Аякс понял, что они строят свои отношения заново. На руинах доверия, на пепле боли. И это новое здание будет прочнее прежнего. Потому что оно строилось не на страсти и вызове, а на тихой, непоколебимой верности, на знании самых темных бездн друг в друге и решении идти дальше, несмотря ни на что. Король и его Принц. Их связь больше не была пламенем, опаляющим всех вокруг. Она стала глубокими корнями, уходящими в самую суть их существования. Тихими, невидимыми для посторонних, но неразрывными. И в этой новой тишине, в этой защищенной крепости их общих покоев, они по крупицам собирали то, что было сломано, находя в каждом новом дне возможность для еще одного маленького шага — к друг другу, и к тому, кем они могли стать после всего пережитого кошмара.

***

Весть о новой угрозе на западных границах пришла, как всегда, нежданно. На сей раз восстали не вассальные кланы, а орда кочевников из-за гор, не знавших пощады и не желавших переговоров. Аякс, просматривая донесения в своем кабинете, почувствовал на себе взгляд. Кэйя стоял у окна, его профиль был острым на фоне серого неба. Его руки, скрещенные на груди, сжимали рукава его длинного, закрытого плаща так, что костяшки побелели. —  Я не останусь, — произнес он тихо, но так четко, что слова повисли в воздухе стальным приговором. Он не оборачивался. Аякс отложил пергамент. Он не стал спрашивать «Почему?» или напоминать ему об опасности, о том, что Кэйя ненавидел вид крови и хаос сражений. Он видел напряжение в его спине, в сжатых плечах. Одиночество в этих стенах, даже под защитой слуг и стражи, стало для Кэйи новой, более изощренной пыткой. Призраки прошлого шептались с ним в тишине его покоев. —  Хорошо, — просто сказал Аякс. — Но ты будешь делать то, что я скажу. Без обсуждения. Кэйя наконец повернулся. В его глазах не было страха перед битвой. Была лишь глубокая, бездонная потребность быть рядом. Единственным якорем, удерживавшим его от того, чтобы снова погрузиться в ту пустоту, был Аякс. И он не мог позволить этому якорю уплыть. —  Всегда, — прошептал он. Сборы были краткими. На этот раз для Кэйи собрали не роскошные плащи, а практичную, теплую одежду и его мифриловые доспехи. Когда он облачился в них, что-то изменилось в его осанке. Сталь, прилегающая к телу, была не просто защитой. Она была напоминанием о его силе, о той власти, которую Аякс в нем видел. Армия, увидевшая, как Король выезжает из ворот замка в сопровождении молчаливого принца в синих доспехах, встретила это зрелище безмолвным пониманием. История жестокой казни разнеслась повсюду. Все знали, что связывало их Короля с этим прекрасным, сломанным и вновь собранным принцем. И все видели в его присутствии не прихоть, а необходимость. Поход стал для Кэйи испытанием. Он ехал верхом рядом с Аяксом, его взгляд был прикован к горизонту, а не к окружавшему их морю солдат. По ночам, в походной палатке Аякса, он снова становился тем уязвимым существом, каким был в замке. Он не мог заснуть, пока Аякс не обнимал его, не прижимал его спину к своей груди, его дыхание не становилось ровным и глубоким у самого его уха. Но на поле боя все изменилось. Когда армия выстроилась против дикой орды кочевников, Аякс, сидя на своем боевом коне, обернулся к Кэйе. —  Оставайся здесь. На этом холме. Ты будешь моими глазами. Если увидишь, что фланг дрогнет — пошли ко мне гонца. Это приказ. Он не просто оставлял его в безопасности. Он давал ему ответственность. Делал его частью битвы, не требуя от него проливать кровь. Кэйя кивнул, его лицо под забралом шлема было бледным, но решительным. И когда Аякс с рыком бросился в бой, возглавляя свою лавину из стали и ярости, Кэйя не отводил взгляда. Он видел, как Аякс, могучий и неудержимый, рубился в самой гуще врагов. Он видел кровь, летящую из-под его меча, слышал дикие крики и стоны. Но теперь он видел не просто жестокость. Он видел цель. Он видел, как Аякс защищает их общее королевство. Их. И в этом был странный, суровый смысл. Его острый взгляд заметил, как один из отрядов кочевников попытался зайти с фланга. Без колебаний, его рука в перчатке сжала плечо молодого знаменосца. —  Левый фланг. К Королю. Немедленно. Его голос, тихий, но властный, не допускал сомнений. Гонец помчался. Приказ был передан, и угроза была нейтрализована. Аякс, получив сообщение, на мгновение поднял взгляд на холм, где на фоне серого неба стояла одинокая, синяя фигура в доспехах. Что-то горячее и острое, гордость и невыразимая нежность, пронзило его сквозь адреналин битвы. Битва была выиграна. Как всегда, стремительно и безжалостно. Когда Аякс, весь в крови и пыли, вернулся к подножию холма, Кэйя уже ждал его. Он стоял, все так же прямой и непоколебимый, но когда Аякс подъехал ближе, он увидел, как дрожат его ресницы и как он сглатывает, пытаясь справиться с остатками ужаса. Аякс спрыгнул с коня и, не стесняясь смотрящих на них солдат, подошел к нему. Он не стал обнимать его. Он просто снял окровавленную перчатку и положил свою ладонь ему на щеку, поверх холодного мифрила наплечника. —  Ты все видел? — спросил он тихо. Кэйя кивнул, не в силах вымолвить слово. —  И ты выстоял, — констатировал Аякс. И в этих словах было больше, чем констатация факта. Это было высшее признание. В тот вечер, в своей палатке, Аякс снимал с него доспехи. Под ними одежда Кэйи была мокрой от пота, а тело дрожало от пережитого напряжения. Но когда он уложил его на походную кровать и прижался к нему, Кэйя не отвернулся. Он обнял его за шею и притянул к себе, ища спасения не в бегстве от реальности, а в тепле и силе того, кто был его реальностью. Он не любил войну. Он ненавидел ее. Но он мог ее пережить. Потому что он был не один. Потому что его якорь был с ним, и вместе они могли пройти через любой шторм. И в этом знании рождалась новая, более прочная версия его самого — не жертва, не трофей, а соратник. Человек, который мог смотреть в лицо ужасу и не ломаться, потому что за его спиной стояла непоколебимая стена в лице Короля Снежной.

***

Война с кочевниками оказалась не разовой битвой, а долгой, изматывающей кампанией. Дни сливались в недели, наполненные долгими переходами, стычками на заснеженных перевалах и тягостным ожиданием в походных лагерях. Но для Кэйи этот суровый ритм стал лекарством. Он больше не был заперт в позолоченной клетке дворца с призраками прошлого. Его мир сузился до размеров лагеря Аякса, до пространства внутри его палатки, до круга света от походного светильника над картой. И в этих узких границах он начал заново обретать себя. Аякс не держал его в стороне. Напротив. Каждый вечер, после дневного перехода или боя, он раскидывал перед ними карты, испещренные пометками. —  Смотри, — его палец, грубый и покрытый царапинами, указывал на ущелье. — Они здесь. Зажали нас. Прямая атака — самоубийство. Что думаешь? Сначала Кэйя только молча слушал, его взгляд скользил по линиям рельефа. Но однажды вечером его собственная рука, все еще бледная и изящная, но уже не так дрожащая, потянулась к карте. —  Они кочевники, — тихо произнес он. — Их сила — в мобильности. В быстрых набегах. Но им нужны пастбища для лошадей. И вода. Его палец обвел высохшее русло реки на карте. —  Если мы отравим здесь воду… не ядом, а трупами павших животных… они лишатся фуража. Им придется отступить. Или атаковать нас на нашей позиции. Аякс смотрел на него, и в его глазах вспыхивал знакомый огонь — не страсти, а интеллектуального признания. Он не просто слушал. Он видел, как работает ум Кэйи, тот самый ум, что когда-то управлял этими землями. —  Сделать так, — отдал он приказ, не отводя взгляда от Кэйи. — Ты слышал принца. Это стало их новым ритуалом. Ночные советы при свете лампы. Аякс — грубая сила, молот, готовый сокрушить любую преграду. Кэйя — тонкое лезвие, находящее слабые места, ахиллесову пяту врага. Он помнил все: старые торговые пути, сезонные разливы рек, обычаи и распри местных племен. Знания, которые он когда-то считал бесполезными в его положении пленника, теперь становились оружием. И армия, сначала смотревшая на него с жалостью или недоверием, начала менять свое отношение. Солдаты видели, как их непобедимый Король прислушивается к тихому голосу принца. Они видели, как его советы спасали жизни, как его хитроумные планы приносили победы с минимальными потерями. Шепот о «сломленном фаворите» постепенно сменились уважительным «принц-советник». Однажды ночью, когда лагерь спал, а они сидели над картами, Аякс спросил: —  Тебе не жаль этих знаний? Того, что ты используешь мудрость своих предков, чтобы я завоевывал чужие земли? Кэйя поднял на него взгляд. В его синих глазах, отражавших пламя светильника, не было ни капли сомнения. —  Я не использую их для завоеваний. Я использую их, чтобы закончить эту войну быстрее. Чтобы твои солдаты, — он сделал небольшую паузу, — чтобы наши солдаты, вернулись домой живыми. Мои предки правили миром. Ты… ты строишь империю. Но фундамент один и тот же — люди, которые в ней живут. Аякс замер. Эти слова проникли глубже любой любовной клятвы. Кэйя больше не видел себя как жертву или даже как партнера Аякса. Он видел себя частью чего-то большего. Частью правления. Частью его правления. В ту ночь, когда они легли спать, Кэйя не просто позволил ему прикоснуться к себе. Он сам повернулся к нему и прижался лбом к его груди, его дыхание было ровным и спокойным. Это был не жест страсти, а жест глубочайшего доверия. Доверия не только к мужчине, но и к правителю, чье дело он теперь считал своим. Через несколько дней произошла решающая битва. План Кэйи сработал. Кочевники, отчаявшиеся из-за недостатка фуража и воды, пошли в яростную, но предсказуемую лобовую атаку. Армия Аякса была готова. Перед самой схваткой Аякс, уже сидя в седле, в своих сияющих доспехах, обернулся к Кэйе, который стоял рядом на своем холме, как и в первый раз. —  На этот раз, — сказал Аякс, его голос был слышен только ему, — смотри не как наблюдатель. Смотри как полководец. Потому что эта победа будет твоей так же, как и моей. И он ускакал, оставив Кэйю с бьющимся сердцем и новым, непривычным чувством ответственности. Когда битва кипела внизу, Кэйя не просто следил за перемещениями войск. Он анализировал, предугадывал. Он послал два точных приказа о переброске резервов, которые свели на нет последние попытки кочевников прорвать строй. Когда все было кончено, и дым начал рассеиваться, Аякс вернулся к подножию холма. Он был покрыт грязью и кровью, но его глаза сияли. Он слез с коня, поднялся на холм и, не говоря ни слова, снял шлем. Он подошел к Кэйе, все еще стоявшему в своих синих доспехах, и остановился перед ним. Затем, на глазах у всей армии, Аякс, Король Снежной, Покоритель Востока, склонил голову в коротком, но безоговорочном жесте уважения. Это был не поклон подчиненного. Это был поклон равному. Воину. Стратегу. Партнеру. В тот вечер в лагере царило ликование. Но самая большая победа была не на поле боя. Она произошла в палатке Аякса, где Кэйя, сняв доспехи, впервые за долгие месяцы посмотрел на свое отражение в полированной поверхности походного таза и не увидел в нем пустоты или стыда. Он увидел человека с усталым, но спокойным лицом и глазами, в которых снова горел огонь. Не ярости, не отчаяния, а тихой, уверенной силы. Аякс подошел сзади, обнял его за талию и посмотрел на их общее отражение в темной воде. —  Мы возвращаемся домой, — сказал он. — Вместе. Кэйя кивнул, положив свою руку на его. Да. Домой. Теперь это слово наконец обрело для него смысл. Это было не место. Это было состояние. Состояние быть рядом с ним. Быть нужным. Быть не трофеем, не фаворитом, а тем, кем он был всегда — принцем Кэей Альберихом. И теперь, пройдя через ад и обратно, он наконец был готов принять это имя и все, что оно означало, плечом к плечу с человеком, который был его проклятием, его спасением и его единственной любовью.

***

Годы, прошедшие с той западной кампании, были временем прочного мира и беспрецедентного процветания. Снежная и восточные земли сплелись в единую, могучую империю, и сердцем ее бился странный, но неразрывный союз двух правителей. Кэйя Альберих больше не был «принцем-пленником» или «фаворитом». Он был Регентом. Правой рукой Короля. Его власть была абсолютной и неоспоримой. И что важнее всего — он был абсолютно свободен в проявлении своей воли. На советах он мог, никого не спрашивая, подняться с своего кресла и устроиться на коленях у Аякса, положив голову ему на плечо, пока обсуждался важный торговый договор. И Аякс, не прерывая беседы, просто клал руку ему на волосы, и все присутствующие продолжали доклад, как если бы на коленях у Короля сидел его домашний сокол — привычная, неотъемлемая часть его облика. В иные дни Кэйя предпочитал сидеть на своем троне-кресле, и его слово в решении судебных тяжб или споров о налогах было последним. Его решения были мудры, справедливы и зачастую милостивы, и народ любил его за это. Он носил свои длинные, закрытые одеяния, но теперь в них не было скрытой боли — лишь достоинство и неприступная власть. Аякс наблюдал за этим превращением с чувством глубокого, безмолвного удовлетворения. Ему не нужно было больше ни обладать им яростно, ни защищать его отчаянно. Ему было достаточно видеть, как Кэйя дышит полной грудью, как его ум, наконец лишенный оков страха и стыда, работает на благо их общего детища — империи. Спокойное присутствие Кэйи в его жизни, его тихий голос в темноте их спальни, его уверенность — вот что стало для Аякса истинной наградой за все пролитые крови и слезы. Но однажды на северные рубежи вновь пришла беда. Не варвары, а хорошо вооруженная армия соседнего королевства, возжелавшего кусок их земель. Аякс, чья ярость с годами не утихла, а лишь закалилась в сталь, стал готовиться к походу. Накануне отъезда, в их покоях, Кэйя стоял у оружия. Среди изысканных кинжалов и парадных мечей висел один, особенный. Длинный, из темной, почти черной стали, с эфесом, украшенным сапфирами и серебряной инкрустацией в виде снежинок и соколов. Подарок Аякса на их первую совместную ночь, когда Кэйе было всего лишь шестнадцать лет. Много лет он висел здесь, как произведение искусства. Но в эту ночь Кэйя снял его со стены. —  Я еду с тобой, — сказал он, поворачиваясь к Аяксу. Не как просьбу. Как факт. Аякс посмотрел на меч в его руках, затем на его лицо. Он видел не ярость и не отчаяние. Он видел холодную, абсолютную решимость. —  Ты не обязан этого делать.  —  Я знаю, — ответил Кэйя. — Но я хочу. Эта земля… наша земля… я не позволю никому угрожать ей. И тебе. На этот раз, когда армия выстроилась перед врагом, Кэйя не остался на холме. Он стоял рядом с Аяксом в первых рядах, облаченный не в простые доспехи, а в свои парадные, синие мифриловые латы. В его руке был тот самый черный меч. Солдаты, видевшие в нем годы назад лишь тень, смотрели на него теперь с благоговейным трепетом. Это был их Регент. Принц, прошедший через ад и вернувшийся с силой, против которой меркли самые закаленные воины. Аякс дал сигнал к атаке. И впервые за всю свою жизнь Кэйя Альберих двинулся вперед не как стратег, а как воин. Он не был яростным берсерком, как Аякс. Его стиль боя был иным — изящным, смертоносным, точным. Каждое его движение было выверенным, каждый удар меча — быстрым и безошибочным. Он не кричал. Он не проявлял гнева. Его лицо под поднятым забралом было спокойным и сосредоточенным. Он защищал свой дом. И делал это с холодной, безжалостной эффективностью, унаследованной от лучших воителей его рода. Аякс, сражаясь рядом, краем глаза видел его. Видел, как тот самый меч, что годами был лишь символом, теперь рассекал вражеские доспехи. Видел, как Кэйя парировал удар и отвечал молниеносным контрударом. И в этот момент он понял, что их круг замкнулся. Пленник, ставший фаворитом. Фаворит, ставший советником. Советник, ставший регентом. И вот теперь — регент, ставший воином и защитником. В разгар битвы на Аякса сзади бросился огромный рыцарь в золоченых латах. Аякс, занятый другим противником, не видел его. Но Кэйя — увидел. Он не крикнул предупреждения. Он просто ринулся вперед, подставив свой меч под разящий удар булавы рыцаря. Сталь встретилась со сталью с оглушительным лязгом. Кэйя, не обладая грубой силой Аякса, использовал инерцию противника, отвел удар в сторону и, сделав молниеносный шаг, вонзил свой черный клинок в щель между пластинами его наплечника. Рыцарь рухнул с пузырящимся кровавым горлом. Кэйя, тяжело дыша, вытащил меч и встретился взглядом с обернувшимся Аяксом. В его глазах не было страха, не было триумфа. Было лишь простое, ясное понимание: Я защитил тебя. Битва была выиграна. Когда последний враг бежал с поля боя, Аякс подъехал к Кэйе. Оба были залиты кровью и потом, их доспехи были исцарапаны. Аякс снял шлем. Его лицо было серьезным. Он слез с коня, подошел к Кэйе, все еще сидевшему в седле, и посмотрел на него снизу вверх. Затем он склонил голову. Глубоко. Как равный — равному. Как воин — воину. Как король — человеку, который прошел с ним весь путь и нашел в себе силы стать не просто его тенью, а его щитом. —  Великий принц Альберих, — произнес Аякс, и его голос, обычно громовой, теперь был тихим и полным безграничного уважения. — Моя империя склоняется перед твоей доблестью. Кэйя медленно снял шлем. Его синие волосы, промокшие от пота, прилипли ко лбу. На его лице не было улыбки, но в его глазах светилось что-то давно забытое — гордость. Не гордыня, а спокойное, глубокое чувство собственного достоинства, заслуженного и выстраданного. Он спрыгнул с коня и, не говоря ни слова, просто положил свою руку в ладонь Аякса. Они стояли так на поле боя, среди стонов умирающих и ликующих криков своих солдат — два правителя, две половинки одного целого. Их история началась с насилия, плена и боли. Но она вела к этому моменту — к молчаливому признанию, что они не просто любовники или союзники. Они — легенда. И пока они стоят друг с другом, их империя будет непоколебима. Аякс нашел в Кэйе не слабость, а величайшую силу. А Кэйя обрел в Аяксе не тюремщика, а человека, который помог ему найти самого себя — того, кем он был всегда и кем теперь стал навсегда: Принцем, Воином и Любовью всей жизни Короля Снежной.