La Cage aux rossignols

— … нарицательные, собственные, абстрактные и конкретные, одушевленные и неодушевленные… — монотонно бубнил Рикер домашнее задание. Класс, успокоенный тем, что жертва выбрана и в ближайшее время кара в виде внимания Рашена никому не грозит, мирно дремал, имитируя невероятную заинтересованность. К счастью, директора кроме Рикера пока никто не интересовал. — А дальше? Дальше, месье Рикер! — Ну… э…исчисляемые… — замялся Рикер, задирая голову к потолку, будто там была написана подсказка. Директор тоже посмотрел наверх, не увидел ничего кроме плохо побеленного потолка и решил, что хорошенького понемножку и пора уже пить кровь. — Приведите пример! — Ну… исчисляемые это те, которые можно посчитать, — запинаясь забубнил несчастный, — например, «стол» или «перо»… или «доска», или «палец» или… — Хорошо-хорошо, — прервал заунывное перечисление Рашен, — исчисляемые и… ? Какие еще? — Неисчисляемые! — радостно бухнул Рикер и поспешно добавил, прежде чем директор задал бы ему новый вопрос, — это те, которые посчитать нельзя! Например, «молоко»! Но Рашен был тертый малый и с чуткостью ищейки уловил тщательно скрывающуюся за словами неуверенность. "Поторопился", — подумал Пьер, искоса глядя на покрасневшие уши Рикера, выдававшие его с головой. — А скажите мне тогда, какие еще группы существительных вы знаете? Тишина в классе стала тревожной. Глаза Рикера испуганно бегали от одного лица к другому в поисках подсказки, а вот взгляд Рашена наливался томным торжеством. Он даже откинулся на спинку стула, чтобы было удобнее впитывать отчаяние. — Ну так что, месье Рикер? Мы будем ждать до завтра? «Единичные, индивидуальные и собирательные! Ох, неужели так сложно было выучить?» — Пьер раздраженно повел плечами, он едва сдерживался, чтобы не завыть от тоски и не начать биться головой о стену. После того злополучного ужина, Роже выбрал Моранжа врагом номер один, поэтому Пьер уже успел побывать в каждом углу интерната. Вредному воспитателю достаточно было пересечься с Пьером взглядом в толпе, чтобы вспомнить о пережитом унижении и взбеситься. Ребята бросали на Моранжа сочувственные взгляды, но с сожалением констатировали, что эта немилость надолго. Роже был слишком злопамятным. «Разве что Мутон что-нибудь выкинет!» — философски пожимал плечами Корбен. Увы, Мутон вовсю наслаждался свободой и тем, что Роже выбрал себе другую жертву, и в карцер пока не собирался. Стекло Моранжа месье Роже откровенно бесило. После выходных в карцере, Шабер вывел изрядно проголодавшегося от тюремного пайка Пьера и намекнул, что было бы неплохо перед Роже извиниться. Впрочем, посмотрев на удивленное лицо парня, он прервался на полуслове, махнул рукой и замолчал. А вот сам воспитатель ходил как надутый индюк, явно ожидая прилюдного покаяния, а не дождавшись — обозлился. Пьер чувствовал, как он напрасно пытается пробиться сквозь его стекло, но раз за разом бессильно отступает. Увы, за возможность наблюдать за его бессилием, Моранжу приходилось платить часами в углу, разглядыванием стены и общественно-полезными работами. — Так что, месье Рикер? Молчите? — Рашен удовлетворенно погладил себя по животу. Сейчас он напоминал кота, который дразнит обреченную на смерть мышку, даря ей напрасную надежду на свободу, — ну, хорошо! — покровительственно сказал он, — к какой группе существительных относится слово… ммм…. Директор обвел глазами аудиторию, выискивая пример посложнее, потом забавно скосил их на кончик носа и бережно снял с него свои очки. — Например, «очки»? Исчисляемые или нет? Рикер уставился на очки с явным сомнением. — Исчисляемые, — рискнул он. Моранж мог его понять, пятьдесят на пятьдесят, он вполне мог угадать. — Да? — «удивился» Рашен, — ну, тогда посчитайте мне их. Прошу? Давайте-давайте! Рикер был человеком простым и подвоха не понял. Он пожал плечами и тыкнул грязным пальцем сначала в одно стекло, а затем в другое: — Раз очко и два очко! Считаются! Класс грянул хохотом. Пьер тут же воспользовался этой возможностью, чтобы опустить руки. А вот Рашен юмора не оценил, надуваясь от злости как небритый воздушный шар. — Молчать! Тихо! — грохнул он по столу кулаком. Класс затих, но смешки еще кое-где были слышны, — угомонились все! А вы, месье Рикер… Рашен не успел проговорить свою угрозу вслух, потому что дверь класса распахнулась, являя месье Максанса, которого воспитанники фамильярно называли «папаша». Но старик был добрым, поэтому откликался и на «папашу». — Господин директор! Там пришла мама Моранжа и ждет в комнате для посетителей. Пьеру показалось, что он ослышался. Мама? Как? Почему? Неужели она все-таки передумала и решила забрать его? Неужели, Пьер все еще дорог и нужен? Она простила его? Не считает преступником? Ведь если бы он был проблемой, она бы не приехала конечно. Он со страхом посмотрел на Рашена, от которого сейчас зависело решение. Тот вполне мог сказать что-нибудь про часы приема или что Моранж наказан, но к счастью Пьера спас Рикер. Рашен слишком жаждал продолжить экзекуцию, поэтому нетерпеливо отмахнулся от Максанса: — Пусть идет, мне не до этого сейчас! Итак, месье Рикер! Пьера не надо было уговаривать дважды. Он молниеносно вылетел из угла, пока Рашен не передумал. Уже в коридоре он поспешно попытался пригладить волосы и поправить рубашку. Знал бы, что она приедет, подготовился бы. Папаша Максанс, глядя на его лихорадочные попытки прихорошиться добродушно рассмеялся. — Ну-ну, парень! Ты и так хорош! Мама любит тебя любым, даже в грязной рубашке. Максанс, конечно, ошибался. Пьер делал это как раз наоборот, потому что он любил маму. Ей нравилось, когда он был чистенький и аккуратный. Перед стеклянной дверью КПП он притормозил, чувствуя, как лед, к которому он привык внутри, постепенно сменяется теплом. Мама стояла у окна, такая красивая, светлая, свежая, будто бы обновленная. Стекло слетело, словно по мановению волшебной палочки, Моранж впервые почувствовал себя легко и свободно. Мама вернулась за ним. И Пьер, наверное, впервые, после того дня в жандармерии открыто улыбнулся. — Мама! — Пьер! Он, оказывается, отвык от своего имени. Отвык от ее голоса, от ее улыбки, от ее привычного жеста, с которым она поправляла ему волосы, убирала челку со лба. Пьер обнял ее крепко и жадно, вдыхая родной аромат ванили, средства для мытья посуды и булочек, которые подавали в ее кафе. Тепло хлынуло со всех сторон, даже сюда, на «Дно пруда», где солнце было редким гостем. Оказывается, Пьер даже не забыл, что такое смех. Он отодвинулся от матери совсем немного, заглядывая ей в глаза, впитывая улыбку и лучики, которые разбегались во все стороны от ее смеющихся глаз. — Мама! Ты вернулась за мной? Ты заберешь меня домой? Мама улыбнулась нежно и непонимающе: — Домой? Нет, конечно нет, Пьер, с чего ты это взял?