Безответно (и прочие слова из словаря синонимов)

      Илья играл из рук вон плохо. Он это знал, потому что знал, как выглядит хороший хоккеист, чего уже несколько недель не наблюдал в зеркале. Он уже несколько недель не видел этого ни в ком, потому что Шейн покинул его дом, а потом завёл себе грёбаную подружку.       Это было глупо, и тупо, и нелепо, и смехотворно, и… возможно, Илья провел несколько бессонных ночей за изучением словаря синонимов, потому что писать Джейн больше не представлялось возможным.       Проблема даже не в том, что Илья играл плохо, а в том, что он играл в гневе. Он был небрежен даже на тренировках, пропускал броски и запоздалые силовое приёмы. Марлоу стал чаще брать на себя роль капитана, выводя Илью из звена, прежде чем тот смог нанести реальный урон, потому что однажды Илья немного погорячился на тренировке и довёл до слёз одного из новичков. Он хотел извиниться, но пока этого не сделал.       Илья Розанов был, во всех смыслах слова, ненадёжным капитаном.       Некоторые ребята, уже довольно давно с ним игравшие, пытались выяснить у него, что случилось. Илья заставил их замолчать, а также, возможно, чуть не полез в драку, когда они предположили, что он расстался со своей монреальской девушкой. Если его реакция на их расспросы и не подтвердила их теории, то его нахождение на грани нервного срыва во время их последней поездки в Монреаль, оказалось более чем красноречивым.       Он не был убит горем. У него просто не было на это права, потому что Шейн никогда не принадлежал ему, даже если ему так казалось. Даже если они ели горячие бутерброды с тунцом и сплетничали, как подростки, о своих бывших товарищах по команде. Даже если отсутствие грёбаного медлительного хоккеиста в его жизни ощущалось как настоящая пытка.       Холландер завёл себе подружку — знаменитую и красивую. А это означало, что Илья не был убит горем из-за разрыва их.… чего бы то ни было.       Он был полной противоположностью убитому горем. Он был в порядке. Даже лучше, чем в порядке, он был счастливым. Ликующим. Радостным. Весёлым. Даже цветущим. И читающим со злости грёбаный словарь по ночам, потому что по какой-то причине он не хотел никого, кроме Шейна Холландера.       Так что, да, он играл из рук вон плохо. В тот день на тренировке он даже сломал один из коньков и ругался так громко, что ловушка для сбора шайб задребезжала, но никто не потрудился помочь ему добраться до скамейки запасных. Никто просто не осмелился, весьма разумно оценив ситуацию.       Возможно, ему не стоило удивляться, когда тем вечером его вызвали в кабинет тренера. Это рано или поздно должно было случиться. Марлоу не мог вразумить его, никакие сломанные коньки не могли вывести его из этого состоянии, и за последние семь игр он набрал всего… четыре очка. Один гол. Он мог бы добиться подобного результата даже во сне, и все это прекрасно знали.       Он мог бы добиться этого за одну игру.       Чёрт, за один период.       Кто-то должен был его отчитать. Очевидно, что эта обязанность легла на тренера. Илья подготовился к этому разговору.       Он закрыл за собой дверь и стиснул руки, так что костяшки пальцев побелели, чувствуя себя маленьким ребёнком, которого вот-вот отругают.       — Извините, — пробормотал он, прижав подбородок к груди. — Больше не повторится.       Сидевший за своим столом тренер ЛеКлер вздохнул.       — Садись, Розанов, — сказал он.       Когда Илья сел, тренер поднялся с кресла, обошёл стол и наклонился к нему — достаточно близко, чтобы это воспринималось как личный разговор, а не просто деловое общение.       Илье всегда нравился тренер. Он был настоящий кремень, но никогда не проявлял жестокость. За исключением редких оскорблений в адрес команды за то, что они «катаются как слюнтяи», он никогда никого не принижал. Его мало интересовала их личная жизнь, но он ясно давал понять, что если им действительно больше не с кем поговорить, его дверь всегда открыта.       Илья, конечно, никогда не пользовался этим предложением.       Он не говорил ни о чём личном — и уж точно не с теми, с кем работал. Если ему нужно было поговорить о семье — что случалось редко, — у него была Света, а для всего остального…       Ну, теперь у него осталась только Света, и его это вполне устраивало. Иногда он даже набирался смелости и спрашивал Марлоу, если у него возникал культурный или лингвистический вопрос. Но это было относительной новинкой, потому что началось в последние пару недель.       Столь тесное же общение с тренером, ведение разговора, как он предполагал, о хоккее, нервировало Илью, делало раздражительным, нервозным, беспокойным — «блядь, пора отложить уже этот словарь».       Молчание затянулось, что только делало его ещё более взвинченным с каждой проходящей секундой. В конце концов тренер просто фыркнул и покачал головой.       — Слушай, я просто спрошу, — начал он, что никогда не предвещало ничего хорошего. — Ты запаникуешь, но я всё равно спрошу.       Это нисколько не уняло нервозность Ильи. Разговор о своей отвратительной игре он ещё мог выдержать. А вот что-то личное могло просто вывести его из себя. Он и так уже был на грани, и каждый день подталкивал его ближе к пропасти за ней очередными сплетнями, очередными заголовками, очередными статьями о Шейне, блядь, Холландере и его подружке-кинозвезде.       — Что?..       — Ты спал с Роуз Лэндри? — спросил ЛеКлер, и Илья почувствовал, как весь его мир перевернулся с ног на голову. Роуз. Он ненавидел это имя. Ненавидел его особенно сильно, когда его произносил кто-то, кому он доверял. — Поэтому ты так… вот что тебя беспокоит?       Илья фыркнул и обмяк в кресле. Он упёрся взглядом в колени и на секунду пожалел, что не может просто сказать «да», что было бы гораздо легче. Более простым объяснением. Чем-то, во что все могли бы поверить.       — Нет, — ответил он. — Я не спал с Лэндри.       Он произнес её имя со злобой, которой она, по сути, не заслуживала. Тут не было её вины. Уродливый зев ревности в его животе был порождён им самим.       Роуз Лэндри не виновата в том, что ей нравился Шейн Холландер. Она не виновата в том, что Шейн Холландер отвечал ей взаимностью.       Шейн легко вызывал симпатии людей, притягивая их своим тёплом и делая невозможным схождение с его орбиты. Он заслуживал того, чтобы нравиться. И он нравился Илье — ему так сильно нравился Холландер, что он просто не знал, что с этим делать.       Но Шейн не хотел Илью — он хотел Роуз. Может, даже любил Роуз. И Роуз не была в этом виновата, но легче от этого не становилось.       Тренер издал вздох, который неприятной тяжестью осел в кабинете.       — Значит, это был Холландер.       Илья никогда ещё так быстро не поднимал глаза, его сердце бешено колотилось в груди. Когда он встретился взглядом с тренером, то сразу понял, что его секрет раскрыт. Это не был вопрос.       — Что?       ЛеКлер сильнее опёрся на стол и скрестил руки на груди.       — Это был Холландер, — повторил он. — Должен был быть кто-то из них. Ты больше всего злишься, когда парни сплетничают о них, или когда мы хотя бы упоминаем «Монреаль».       Илья лишь подтвердил его догадку, демонстративно закатив глаза и фыркнув.       — Я не…       — Парни болтают, Роз, я слышал всякое, — перебил его тренер. Даже сейчас, обо всём догадавшись, он не казался рассерженным. Не казался осуждающим. Просто обеспокоенным. — Я знаю, что у тебя был… кто-то. Думал, это девушка. Какое-то время полагал, что это Лэндри. И я знаю, что вы расстались незадолго до того, как всё это началось.       ЛеКлер ничего не знал. Он ни черта не знал. Илье хотелось рявкнуть на него. Хотелось на него наорать. Никто ничего не знал и никогда не узнает. Они не знали ни его тайну, ни что произошло, ни каково это было.       — Я не… — он даже не смог закончить эту ложь. Никто никогда не спрашивал его об этом напрямую. Никто никогда не садился перед ним и не говорил о том, что ему нравятся мужчины. Никто даже не подозревал, что ему может нравиться Холландер. — Это не значит, что я…       — Ты отвратительно играешь и злишься. Это типично для расставания. — Он не спрашивал. Он уже знал. И это было плохо. Очень, очень плохо. — Хотя не могу сказать, что не удивлён тому, с кем ты расстался.       — Мы не расставались, — тихо ответил Илья. Отчасти он хотел, чтобы именно это и произошло — чтобы это было что-то настоящее, что-то определённое. Чтобы это было серьёзнее, чем просто секс, и тогда уход Холландера означал бы определённый разрыв. Так было бы проще объяснить испытываемую им сейчас боль. Так он чувствовал бы себя менее жалким. — Мы никогда не были вместе.       Они никогда не были вместе. У Ильи не было причин для того, чтобы каждый день выходить на лёд и играть так, словно он что-то утратил. Не было причин ощущать это как потерю.       Но это так не работало — у него было чувство, будто он потерял всё.       На этот раз Илья почти не заметил воцарившейся тишины. В противном случае он, вероятно, был бы благодарен за эти дополнительные несколько секунд передышки, прежде чем ЛеКлер разрушит его карьеру.       — Как давно?       Илья снова посмотрел на ЛеКлера, потому что, что бы он там себе ни надумал, правда была намного хуже. На этот вопрос у него не было подходящего ответа. Поэтому он просто пожал плечами в надежде, что этого окажется достаточно.       — Как давно вы с Холландером… — ЛеКлер замолчал, но его вопрос был более чем ясен. Илья не стал притворяться, что не понимает его, поэтому просто вздохнул и снова упёрся взглядом в колени.       — С лета до начала дебютного сезона.       — Чёрт, Розанов!       Илья уткнулся лицом в ладони и застонал.       — Знаю.       Он и вправду знал. Конечно, знал. Даже когда им было по семнадцать, и ничего ещё не произошло, Илья понимал, что желать Шейна — плохая идея. Чёрт, Шейн тоже это понимал. Шейн буквально так ему и сказал, как будто это могло их остановить.       ЛеКлер словно бы призрака увидел.       — Вы двое были… — он резко замолчал, за что Илья был ему безмерно благодарен. — А соперничество…       — Было настоящим, — заверил его Илья. — Сначала мы даже не нравились друг другу.       Возможно, это не совсем так. Если быть до конца честным с самим собой, то день, когда Шейн ему представился, стал днём, когда Илья перестал его недолюбливать. По крайней мере, вне льда. Тогда, хотел он это признавать или нет, Илья счёл его… очаровательным.       Может, это ещё одно слово, которое ему следовало бы посмотреть в словаре.       — Нет? — уточнил ЛеКлер, как будто не мог в это поверить. — Значит, вы просто?.. — И снова он проявил благоразумие и вовремя остановился. — Да, я не стану заканчивать это предложение.       — Был просто секс, — сказал Илья. ЛеКлер всё равно уже всё понял. В этот момент Илья почувствовал, что ему нужно объяснить, хотя бы для того, чтобы сохранить последнюю крупицу достоинства. Но тренеру вовсе не обязательно знать о сомнениях Ильи в том, было ли это когда-либо хоть чем-то простым. — Долгое время. Очень долгое время.       На вершине одиноко и всегда так было. Он чувствовал себя изолированным от команды и ненавидимым игроками-соперниками — талантливый парень, отобранный в команду мужчинами средних лет, которых интересовало только то, сможет ли он играть со сломанными ребрами. Это никогда не прекращалось, и никто этого не понимал.       А потом появился Шейн.       Шейн, который необъяснимым образом тоже оказался на вершине. Который тоже был изолирован от своей команды. Которого тоже ненавидели игроки-соперники. Которого отобрали в команду в совсем юном возрасте. Для него это тоже никогда не прекращалось, и этого тоже никто не понимал.       Возможно, они нуждались друг в друге каким-то извращённым образом. Не потому, что это были здоровые отношения, а потому, что так им было привычнее. Потому что это делало одиночество терпимым.       А потом Шейн ушёл и начал встречаться с Роуз Лэндри, которая тоже была на собственной вершине.       Шейн больше не был на вершине один.       Там остался только Илья.       Его сейчас стошнит. Он неловко заёрзал на стуле, пытаясь смириться с тем фактом, что только что признался своему тренеру в интрижке со своим заклятым врагом. Длившейся годами.       О боже, он только что признался в своей бисексуальности, причём совершенно непреднамеренно.       — Что насчет хоккея? — спросил тренер, явно не желая поднимать эту тему. — То есть ты никогда…       — Никогда не сдавал игру, — заверил его Илья. — Вы же знаете, я бы так не поступил. И я знаю Холландера. Если бы он подумал, что я хотя бы рассматриваю такую возможность, то больше не позволил бы к себе прикоснуться.       На самом деле, когда Илья выигрывал, было даже лучше, потому что в таких случаях Шейн злился и вымещал свою злость на Илье. Так ему было легче притворяться, что их связь порождена лишь разочарованием и ничем иным. И, каким бы жалким это ни казалось, Илье очень нравилось, что Шейн всё равно хвалил его игру, говоря, что его победа была заслуженной.       ЛеКлер покачал головой и глубоко вздохнул.       — Я в это и не верил, — признал он. «Но должен был убедиться» осталось невысказанным, но Илья всё понял без слов. — Но это плохо, парень. Очень плохо.       Илья чувствовал, что вот-вот сорвётся.       — Знаю. Знаю, простите, — прошептал он. Это и вправду плохо — он это знал и ненавидел себя за это. — Я не… я не должен был… а потом я это сделал, и он…       — В смысле, блядь, это он с тобой расстался? — спросил ЛеКлер, широко распахнув глаза и открыв рот, словно это стало для него настоящим потрясением.       Илья не понял его реакцию. Он полагал, что, исходя из его поведения в последнее время, это должно было быть очевидным — не менее очевидным, чем тот факт, что они с Шейном не расставались. Они никогда не состояли в отношениях.       — А что, по-вашему, произошло?       ЛеКлер глубоко вздохнул и отодвинулся.       — Я думал, что ты с ним расстался. В конце концов, это же Холландер, — сказал он. Илья не понимал, почему все считают Холландера хрупким, неспособным причинить боль. — Я думал, что его отношения с Лэндри — это способ вызвать у тебя ревность. Думал, это сработало и даже слишком хорошо.       Да, это сработало слишком хорошо.       Это сработало, потому что Шейн сделал это не специально. Он не хотел причинить боль Илье, он просто… вообще не думал о нём.       — Нет, — пробормотал Илья, качая головой. — То есть… нет. Вряд ли он бы так поступил. Думаю, она ему нравится. В прошлый раз, когда мы…       Тренер поднял руку.       — Пожалуйста, избавь меня от подробностей.       Илья и не планировал их пересказывать. Внутренний голос кричал: «Мой, мой, мой!» всякий раз, когда он даже думал о Шейне, так что он не собирался делиться. Пока, конечно, Шейн не напомнил Илье, что он никогда и не принадлежал ему, чтобы с кем-то вообще им делиться.       — Я слишком сильно надавил, — продолжил Илья. — Попросил его остаться. Он не хотел. Теперь я знаю, это потому что… — он замолчал, нервно сжимая пальцы. Он пожалел, что приходится об этом говорить, потому что вполне мог сделать что-нибудь глупое, например, заплакать. — Ну, я не знаю, но думаю, что он мог… он мог уже быть с ней.       — Господи, Розанов.       Тренер долго молчал, просто смотря на Илью, как на игрока в неудачном звене — не сердито, а оценивающе. Наблюдая за тем, что сломано и что ещё можно исправить.       — Ты лишь строишь предположения, — наконец сказал он, — но ничего не знаешь наверняка.       Илья издал слабый безрадостный смешок, потому что уж лучше так, чем разрыдаться.       — Я знаю достаточно.       — Правда? — мягко спросил ЛеКлер. — Потому что, по-моему, ты заполняешь множество пробелов тем, что причиняет наибольшую боль.       Илья дернул за торчащую нитку на рукаве. Раньше он её не замечал. Сейчас она казалась важной, словно, если бы он смог её вытащить, то сумел бы распутать и что-то ещё.       — Он этого не отрицал, — сказал он. — Когда я спросил, встречается ли он с другими людьми. Что было нечестно с моей стороны, потому что я тоже встречался.       — Что он сказал? — настаивал тренер.       Илья с трудом сглотнул — горло казалось пересохшим, болезненным. Глаза начало щипать, что ещё больше выбивало его из колеи.       — Он сказал, это личное.       ЛеКлер издал какой-то горловой звук — нечто среднее между фырканьем и смехом.       — Да, это логично.       Илья невольно нахмурился.       — В смысле?       — В смысле, — начал ЛеКлер, тщательно подбирая слова, — такие, как Холландер, не полагаются на волю случая с тем, что им дорого. Он бы порвал с тобой сразу. Быстро и эффективно.       Так и случилось. Шейн и порвал с ним. Он, блядь, ушёл.       — Он ушёл из моего дома, — услышал Илья свой собственный голос, прежде чем успел передумать. Блядь, он признал, что Шейн был у него дома. Это не было более компрометирующим, чем все его предыдущие признания, но определённо казалось более интимным. Он снова поёрзал на стуле, чувствуя, как учащается пульс. — Вы его не знаете.       ЛеКлер склонил голову.       — Нет, но я знаю тебя. И я знаю, на что похоже, когда кто-то западает тебе в душу, — сказал он. Илья сомневался, что ЛеКлер понимает, насколько глубоко Шейн Холландер вошёл в его жизнь. Насколько глубоко проник в его сердце — настолько глубоко, что извлечь его оттуда было уже невозможно. Теперь Илья носил его внутри, как шарф из нервов и мозолистых пальцев. Теперь для каждого вдоха приходилось прилагать усилие. — Дело не в его потере из-за неё.       Ильи сжал руки в кулаки. ЛеКлер понятия не имел, о чём говорит — просто не мог. Илья не собирался притворяться, что хоть кто-то это понимает.       — Тогда в чём? — резко спросил он.       Тренер не стушевался.       — В том, что ты считаешь себя легко заменимым.       Слово походило на пощёчину. Илья отвернулся, чтобы не дать волю слезам. Вновь воцарившаяся после слов тренера тишина была тяжёлой, а не резкой, как предпочёл бы Илья. Она ощущалась как задержка дыхания — нет, как удушье.       Когда ЛеКлер наконец снова заговорил, его голос был тихим и спокойным.       — Ты начал дерьмово играть не потому, что у него появилась девушка, — сказал он. — Ты начал дерьмово играть, потому что думаешь, что он выбрал её, а не тебя. Но ты зря считаешь себя заменимым, парень.       Ильи стиснул зубы. В его голове всплыли все заголовки, все фотографии, все слишком беззаботные улыбки Шейна, когда он думал, что его никто не видит. Он выстроил из этого историю кирпичик за кирпичиком. Рассмотрел её со всех сторон и убедил себя, что она имеет смысл.       Потому что Илья именно таким и был: заменяемым. Шейн заменил его.       Или и того хуже — Илью вовсе не заменили, потому что нечего было заменять. Илья был для Шейна ничем — просто способом получить желаемое, пока не появится что-то стабильное.       — Ты при этом не присутствовал, — продолжил тренер, — и не знаешь, как было принято это решение.       Илья поколебался. В этом-то и проблема, не так ли?       Он медленно и неохотно снова поднял глаза, сомневаясь, что сможет скрыть, как на глаза навернулись слезы.       — Как вы узнали? — спросил он тихим голосом. — Как вы узнали, что это он?       ЛеКлер глубоко вздохнул.       — Поначалу я не знал, — признался он. Что, как полагал Илья, было хорошо, потому что решил бы, что его тренер спятил, приди он сразу к такому выводу. — Я просто подумал, что ты переживаешь расставание. Решил, это логично, что вид твоего соперника в счастливых отношениях выводит тебя из себя. Может быть, тебя в целом просто злила чужая любовь.       Он помедлил, и Илья изо всех сил старался не потерять над собой контроль из-за использованной им формулировки. Любовь.       Привязанность. Преданность. Нежность. Увлечение.       Любовь была первым словом, которое он посмотрел в словаре. Может, просто чтобы причинить себе ещё большую боль. И он постоянно возвращался к нему — потому что каждый раз, когда кто-то описывал, как Шейна смотрит на Роуз Лэндри, Илья проверял, является ли это синонимом запретного слова. В половине случаев — да.       В какой-то момент он наткнулся на фразу «неразделённая любовь». Илья ненавидел её, но тоже посмотрел её значение в словаре.       Неразделённая: безответная, невзаимная.       Илья упрямо отказывался признавать свои чувства к Шейну Холландеру. Сначала из страха — страха того, что произойдет, если Шейн ответит взаимностью. Он ужасно боялся возможных перемен.       Теперь он отказывался их признавать, потому что не хотел добавлять к этому слову определение. Если он позволит себе назвать это любовью, то ему придётся уточнить для себя…       Ему придётся признать, что она безответная.       Невзаимная.       Неразделённая.       — Но ты всё равно болтал с парнями об их женах, — продолжил ЛеКлер, совершенно не замечая, как Илья погружается в отчаяние. — Ты не злился на то, что они влюблены. Ты даже расспрашивал о странном соседе Смитти по комнате.       — Думаю, он не просто сосед по комнате, — сказал Илья, не дав себе времени передумать.       ЛеКлер фыркнул.       — О, я знаю. Думаю, в Смитти больше гейства, чем на параде гордости, но дело не в этом. — Нет, его мысль была достаточно ясна, но Илья знал, что тот всё равно уточнит. — Ты заводился только из-за отношений Холландера с Лэндри. Я думал, может, он отбил твою девушку, но для танго нужны двое.       Для танго нужны двое.       Илья не знал, что это значит, и в глубине души сомневался, что захочет узнать. Некоторые фразы лучше оставлять без перевода. Если это не будет давать ему покоя, он попросит Марлоу позже разъяснить — но точно не сейчас.       Тренер, похоже, не заметил замешательства Ильи, продолжив и только усугубив ситуацию.       — Думал, если Холландер не отбил твою девушку, то, возможно, она отбила твоего парня.       Холландер никогда не был его. Не был его парнем. У Ильи не было никаких оснований, никакого права ревновать, никакого права ненавидеть Роуз Лэндри.       Но он хотел. Боже, как же он хотел.       Он хотел провести ночь с Шейном, поужинать с ним, держать его за руку. Не на публике. Нет, никогда — но, может быть, наедине.       И, может быть, если бы они снова пошли куда-нибудь с товарищами по команде и оказались в одном клубе, то смогли бы потанцевать вместе, и никто бы ничего не заподозрил, решив, что они просто слишком много выпили. Люди постоянно танцуют и прикасаются друг к другу. Это ничего бы не значило. Может быть, никто бы даже не заметил их, если бы свет оказался достаточно приглушённым. Если было бы достаточно поздно.       Но Холландер не принадлежал ему. Роуз не украла его.       Илья сам на себя это навлек. Самостоятельно. По собственной воле. Целенаправленно. Этого слова не было в словаре синонимов. Он посмотрел его отдельно.       Илья сглотнул и откинулся на спинку стула, словно расстояние могло помочь. Словно если бы он смог отдалиться от собственного тела, то не чувствовал бы себя таким уязвимым. Он не хотел ничего из этого говорить. Он не хотел ни о чём этом думать.       — Я должен был быть лучше, — наконец сказал он, потому что так было проще, чем спорить. Проще, чем признать, что желание чего-то не означает, что ты имеешь на это право. Проще, чем сказать, что осознание того, что ты сам навлёк что-то на себя, не уменьшает боль.       Однако он не знал, говорил ли о хоккее или о Шейне.       Возможно, и о том, и о другом.       ЛеКлер потер скулу, глубоко вздохнув.       — Дело не в том, что ты должен или нет, — сказал он, и Илья подумал, что он, возможно, искренен. — Дело в последствиях.       Последствия. Илье не нужно было проверять это слово по словарю. Исходы. Результаты. Итоги. Он знал, что такое последствия. Иногда это всё, что он знал.       — Ты не сделал ничего противозаконного, — продолжил ЛеКлер. Но Илья сделал. Не здесь, не в Бостоне, но Илья не был гражданином США. Для него это было незаконно. Тренер, при всех своих достоинствах, похоже, этого не понимал. — Ты не сливал игры. Ты не ставил команду под угрозу. Но ты поставил себя в положение, в котором можешь обжечься.       Положение. Как будто это произошло случайно.       Ильи разразился совершенно безрадостным, уродливым смехом. Вот он сидит, Икар с закопчёнными крыльями, и небо никогда ещё не казалось таким далеким.       — Я уже обжегся.       — Да, вижу. —ЛеКлер не отрывал от него взгляда, когда оттолкнулся от стола и наконец вернулся в своё кресло. Смена настроения была очевидна — разговор перешёл из разряда личного в формальный. Каким-то образом это только усугубило ситуацию. — Мне нужно знать, что на этом всё и закончится. Что ты сможешь снова сосредоточиться на игре.       Илья мгновенно кивнул — слишком быстро, и ему оставалось только надеяться, что ЛеКлер не заметил. Честно говоря, он отнюдь не мог этого гарантировать. Если он когда-нибудь увидит заголовок о помолвке Шейна с Роуз Лэндри, то, вполне возможно, это его добьёт. В таком случае от него на льду будет мало пользы.       ЛеКлер пронзил его долгим взглядом — тем же, которым он смотрел на игроков, решая, проигнорировать ли их больное колено или отправить обратно в раздевалку.       Илья никогда не сталкивался с таким взглядом — люди всегда верили ему на слово. Не потому, что он никогда не врал, а потому что они знали, что он может играть несмотря на боль. Он и играл.       Он играл с ушибленными ребрами и сломанными зубами. Он слишком рано возвращался на лёд после сотрясений мозга и игнорировал командных врачей после жёстких столкновений. Илья и раньше играл, превозмогая боль, но никогда так, как сейчас.       — Если это когда-нибудь станет достоянием общественности, — осторожно начал тренер, — проблема будет не только в таблоидах и прессе, но и в самой лиге. В вопросах к твоей профессиональной добросовестности. В людях, которые будут представлять версии событий, которые ты не сможешь контролировать.       «И ещё в России».       Илья уже всё это знал. Он это понимал. Вот почему это так долго держалось в секрете. Вот почему это происходило на тихих кухнях и в тёмных спальнях, за запертыми дверями. Вот почему существовали негласные правила, которые Илья всегда, всегда находил способ нарушить.       Версии событий уже существовали, просто были иными.       Официальная версия гласила, что они с Шейном ненавидели друг друга. Что они хотели перегрызть друг другу глотки с момента первой встречи. Что никто не мог встать между ними и двумя главными позициями в лиге. Они перебрасывали титул друг другу, словно мяч, постоянно кружась вокруг, как стервятники, в ожидании возможности сбить соперника с ног.       Официальная версия представляла их непримиримыми соперниками. Двумя вундеркиндами, втянутыми в вечную войну. И пресса была от этого в восторге. Болельщики были в восторге. Лига была в восторге.       В этой версии не было переулка за катком в Реджайне. В этой версии не было сигареты, рукопожатия или веснушек. В этой версии не было десятков — если не сотен — гостиничных номеров за эти годы, или инвестиционной недвижимости Холландера, или дома Ильи в Бостоне.       В этой версии не было дверей, которые они запирали. Имён, которые они никогда не произносили вслух. Того, как это существовало только вдали от посторонних глаз.       Тренер наклонился вперед, понизив голос.       — Ты же понимаешь, что это никогда не должно выйти наружу, верно?       У Ильи сжалась сердце. Он это понимал.       — Понимаю. Это было бы плохо для лиги, я не смог бы вернуться в Россию, а ещё…       — Монреаль бы его живьём сожрал, — закончил за него ЛеКлер.       Илья быстро поднял глаза, впервые за несколько минут встретившись взглядом с тренером. Тот не выглядел разозлённым или даже строгим. Илья вдруг понял, что ЛеКлер выглядит обеспокоенным. Встревоженным. Удручённым. Озабоченным.       Не только из-за Ильи, но и из-за Шейна.       — Я знаю их тренера. Я знаю тех ребят. Они его не защитят, — ровным тоном продолжил ЛеКлер. — Они назовут его педиком. Посадят на скамейку запасных. Могут даже расторгнуть с ним контракт.       Илья ощетинился в ответ на это оскорбление и в то же время почувствовал, как смягчается от очевидной заботы, которую его тренер скрывал.       — Они не могут этого сделать, — возразил он. — Без него они ничто. Он лучший в лиге.       Тренер не сразу ответил, словно бы обдумывая его слова — словно они были произнесены на совершенно новом языке. Затем…       — Срань господня, ты его любишь.       Илья буквально дёрнулся. Он решительно отказывался признаваться в своих чувствах к Шейну даже самому себе и уж точно не ожидал, что ЛеКлер бросит их ему в лицо.       — Я… — Он сглотнул, тряхнув головой, словно желая отогнать эту мысль. — Что?       — Я никогда не слышал, чтобы ты хвалил соперника. — Это едва ли было доказательством. Или, по крайней мере, не было бы, окажись Илья кем-то другим. Или если бы это был любой другой разговор. — Я, чёрт возьми, никогда не слышал, чтобы ты называл кого-либо, кроме себя, «лучшим в лиге». Ты его любишь.       Блядь. Блядь. Блядь. Блядь.       Да. Он любил — любил Холландера так сильно, что это чувство казалось всепоглощающим. Он постоянно думал о нём. Полдня в его голове крутились вопросы в стиле: захочет ли Шейн об этом узнать? Будет ли ему интересно? Посмеётся ли он? Другую половину дня он убеждал себя, что нет ничего странного в том, чтобы писать Шейну сообщения о вещах, не имеющих ничего общего с сексом.       Так было не всегда. По крайней мере, Илье так не казалось. Долгое время он думал о Шейне, только когда возбуждался. Это было терпимо, легко игнорируемо — даже если в конце концов он понял, что думал о Шейне каждый раз, когда испытывал возбуждение.       Он начал осознавать перемену, когда заметил, что, хотя он думал о Шейне каждый раз, когда испытывал возбуждение, он не возбуждался каждый раз, когда думал о Шейне. А это означало, что он думал о Шейне большую часть времени. По крайней мере, чаще, чем о чем-либо или о ком-либо другом.       Он начал замечать это в тихие моменты — в перерывах между тренировками, когда, не задумываясь, тянулся к телефону в надежде, что экран загорится сообщением от Джейн.       Были и другие признаки. Например, когда он видел рекламу Шейна на улице и сразу же чувствовал непреодолимое желание поддразнить его. Когда команда купила хоккейную ленту, которую предпочитал Шейн, Илья не мог дождаться, чтобы сказать ему, что они теперь гармонируют. Или когда он видел в меню что-то, что соответствовало нелепой диете Шейна, и писал ему, сообщая, что появился ещё один ресторан, куда он может сходить на выезде.       Всё становилось очевидно, когда, бывая в этих ресторанах, он заказывал эти нелепые блюда. Просто потому, что они напоминали ему о Шейне. Просто потому, что он знал, что может отправить Шейну фотографию и получить его одобрение — даже если оно заключалось лишь в том, что Шейн называл его говнюком в той мягкой, ласковой манере, которая совсем не походила на оскорбление.       Ему даже не нравились эти блюда. Ему просто нравилась сообщать Шейну о том, что он их выбрал.       Икар с обуглившимися крыльями.       Так что да. Илья любил его.       Наверное, больше, чем кого-либо другого за всю свою жизнь.       Потому что Холландер заставлял его чувствовать себя живым. Заставлял его хотеть вставать с постели каждое утро и идти на каток. Заставлял его стремиться стать лучше, чтобы Шейн никогда не оставался на вершине один.       Илья глубоко вздохнул, обдумывая свои дальнейшие слова. Как бы это ни было унизительно, он хотел, чтобы тренер его понял — хотел, чтобы тренер увидел его. Впервые он хотел, чтобы хоть кто-то его увидел.       — Думаю, я люблю его больше, чем хоккей, — тихо признался он, заметив, как ЛеКлер распахнул глаза от удивления. — Думаю, я люблю хоккей, потому что люблю его.       В офисе воцарилась абсолютная тишина. На миг Илье показалось, что он наконец-то сказал что-то, что перевернёт целый мир. Словно даже воздуху придётся перестроиться.       Тренер ЛеКлер долго молчал. Он не реагировал так, как большинство людей, когда Илья говорил слишком много — не отпускал неловких шуток, не делал немедленных исправлений, не выказывал видимого дискомфорта. Он не спросил, в полной ли мере Илья понял то, что сказал на английском. Он лишь откинулся на спинку кресла и уставился на Илью так, будто впервые увидел всю картину целиком.       — Это лишняя для меня информация, — наконец сказал ЛеКлер.       Илья кивнул, чувствуя, как жар заливает шею. Это уже чересчур. Он переборщил.       — Извините.       — Но, — ЛеКлер поднял руку, прежде чем Илья начал заниматься самобичеванием, — это многое объясняет.       Вероятно, так и было. Долгое время все считали, что Илья одержим соперничеством, и он более чем охотно позволял им так думать. Так было проще, чем пытаться объяснить правду. И определённо безопаснее.       — Честно говоря, мне всё равно, с кем ты спишь. С мужчинами, женщинами, хоть с чёртовой луной. Дело не в этом, — продолжил ЛеКлер. Хорошо, что он взял на себя этот разговор — Илья понятия не имел, что сказать. И было… почти приятно знать, что кто-то его принимает. — Но ты носишь букву С на джерси, а это что-то да значит. Ты не имеешь права разваливаться на части только потому, что кто-то не выбрал тебя. Особенно, если учесть, чего это стоит команде. Чего это стоит тебе.       Илья сглотнул комок в горле, но не стал спорить. Да и вряд ли он смог бы. А если бы и смог, то только для того, чтобы сказать ЛеКлеру, что чего бы это разваливание на части ни стоило ему, оно и близко не сопоставимо с тем, что он уже потерял.       ЛеКлер снова наклонился вперёд, сложив руки перед собой, и принял деловой вид.       — Тебе не нужно подавлять свои чувства, — сказал он, — но не стоит выносить их на лёд.       Он пытался. Сначала он был благодарен за возможность играть, думал, это поможет ему отвлечься. Теперь он боялся каждой тренировки. Каждой игры. Каким-то образом всё напоминало ему о Шейне. Каждое упражнение. Каждый свисток. Каждый дурацкий видеоролик с лучшими моментами на экране. Шейн был повсюду. И когда Илье наконец удавалось найти хоть что-то, что не напоминало ему о сопернике, кто-то всегда упоминал его в разговоре.       Он пытался не выносить это на лёд. Просто у него не получалось.       — Я смогу, — солгал Илья. Возможно, слишком быстро, потому что ЛеКлер прищурился. — И сделаю. — Ещё одна ложь.       — Мне всё равно, как. — ЛеКлер не был груб, просто непоколебим, как гора, как и всегда. Не бесчувственный, но сдержанный. — Мне всё равно, наладишь ли ты с ним отношения или смиришься с его потерей, но исправь это.       Слова походили на удар о борт — сильный, неизбежный и окончательный.       Исправь это.       Не объясняй. Не оправдывайся. Не терпи молча. Исправь это, как солдат, сбившийся со строевого шага. Плохая привычка. Слабая оборона на возврате. Что-то, что нужно исправить, или потеряешь на этом игровое время. Что-то, что либо срабатывало, либо заменялось.       Илья отрывисто кивнул.       — Да, сэр, — сказал он, потому что у него просто не было иного выбора. И так было безопаснее, чем говорить что-либо ещё. Послушание Илья отлично понимал.       Выполняй. Терпи. Не жалуйся.       ЛеКлер впился в него изучающим взглядом. Его глаза следили за каждым движением рук Ильи — так же, как и перед отправлением Ильи в игру в дополнительное время. Что бы он ни искал, он этого не нашёл, поэтому слегка кивнул и откинулся назад.       — Свободен.       Илья встал и машинально провел руками по бёдрам. Ноги снова его слушались — как и всегда, когда правила были ясны. Иногда он мог убедить себя в том, что именно поэтому у него подкашиваются колени рядом с Шейном — потому что они не установили чётко определённых правил.       И ему становилось всё труднее обманывать себя этой ложью.       У двери ЛеКлер снова окликнул его:       — Исправь это, Розанов.       Илья колебался всего секунду. Недостаточно долго, чтобы даже оглянуться.       — Исправлю, — пробормотал он себе под нос и вышел обратно в коридор.       Позже он слишком долго смотрел на слово «исправить» в словаре, часами пытаясь убедить себя в том, что сможет это исправить, даже зная, что нет. Исправлять было нечего, потому что ничего не было сломано.       Исправить. В смысле починить. Перестроить. Залатать. Восстановить.       Возможно, он смог бы всё это сделать. Возможно, для себя. Но не с Шейном. Если и было что-то, чего он точно никогда не сможет сделать с Шейном, так это восстановить утраченное.

***

      Несколько месяцев спустя, увидев поцелуй в шлем на Матче всех звёзд, ЛеКлер сразу понял, что это значит. Комментаторы не поняли, остальная лига не поняла, но ЛеКлер понял.       Илья всё исправил.       Он не удивился, когда Розанов зашёл в его кабинет с утра пораньше перед первой тренировкой после Флориды. Вообще-то, он этого ожидал.       На этот раз Илья не сел. Он задержался в дверном проёме, озираясь через плечо, словно проверяя, не подслушивают ли его.       — Это… эм… — он глубоко вздохнул, и ЛеКлер терпеливо подождал продолжения. — Всё исправлено. Мы с… всё исправлено.       ЛеКлер кивнул, стараясь подавить улыбку при виде того, как нервничает его капитан. Он уже это понял, но было приятно получить подтверждение.       — Хорошо. Рад за тебя, — сказал он и осознал, что ничуть не кривит душой. — Ещё больше рад за команду. Они скучали по своему капитану.       Розанов выглядел так, будто хотел провалиться под землю от стыда.       — Извините.       — Всё в порядке, Роз, — сказал он, хотя с трудом убедил себя в этом. Честно говоря, он не знал, как ему следовало поступить в той ситуации. Его не готовили к тому, что его звёздный игрок может быть убит горем из-за главного соперника команды. — Не допусти повторения этой ситуации. Сделай его счастливым.       Розанов кивнул.       — Непременно. Я постараюсь.       Он как будто не был до конца уверен в своём ответе, но ЛеКлер не стал настаивать. Он не хотел знать никаких подробностей. Ему было всё равно, всплывёт ли эта тема снова или нет, хотя и надеялся на последнее. Главное, что Роз пришёл в себя и готов был играть.       И он был готов. ЛеКлер был рад видеть своего игрока снова в его обычной форме. Вернулась согласованность действий, усилилась внимательность. Они выиграли следующую игру. И ещё одну после нее.       Роз не знал — никто не знал, — но ЛеКлер подготовил документы на следующий вечер после Матча всех звёзд. Просто на всякий случай.       Он всё подсчитал и выяснил, каких игроков ему нужно будет обменять, чтобы заполучить Холландера, если это когда-нибудь станет достоянием общественности. Потому что Монреаль точно откажется от него, если правда всплывёт, и это было не просто его предположение, а непреложный факт.       Двух.       Ему пришлось бы избавиться от двух игроков в обмен на Холландера. ЛеКлер мог себе это позволить: Холландер и так играл за двоих. Не говоря уже о том, что с Розановым и Холландером в составе заполняемость звеньев практически не имела значения.       В следующем сезоне он переделал документы: обновил контракты, скорректировал потолок зарплат, установил, каких двух игроков ему придётся обменять, если до этого дойдёт.       Он надеялся никогда не использовать этот список. Но он его сохранил.       В следующем сезоне Розанов не продлил контракт, перейдя в Оттаву. И снова никто этого не ожидал, кроме ЛеКлера. Он точно знал, почему Розанов уходит, и почти не винил его за это. Он так ему и сказал, когда Илья сообщил эту новость в частном порядке, за три дня до того, как запросил обмен.       В том сезоне ЛеКлер всё же снова обновил документы. Только на этот раз он сделал расчеты с учётом их двоих. Он рассчитал, сколько игроков ему придётся обменять, чтобы заполучить сразу двух звёздных форвардов лиги. Эта сумма оказалась выше, но всё ещё оставалась доступной.       Он тщательно выбрал имена и привёл причины, по которым их нужно обменять. Обоснования. Логику потолка зарплат. Будущие соображения.       С каждым росчерком пера он молился, чтобы никто этого никогда не увидел.       Когда правда наконец вышла наружу, и Холландер последовал за Розом в Оттаву, ЛеКлер не стал отрицать, что завидовал Вибе. Они олицетворяли собой дуэт мечты, идеальный состав, который желали заполучить все тренеры, и он годами буквально планировал, что «Бостон» станет той самой счастливой командой.       Но «Оттава», похоже, стала для них неплохим вариантом — лучше, чем «Бостон» когда-либо мог быть, честно говоря, — да и ЛеКлер всё равно приближался к завершению своей карьеры. Пусть Вибе теперь разбирается с ними, ЛеКлер официально умывал руки от их любовной истории.       Хотя иногда он всё же жалел, чтобы это была не Лэндри.