Под руной Турисаз

Особняк в Малой Стране тонул в вечерних сумерках. За тяжёлыми дубовыми дверями, которые охраняла пара каменных грифонов, царил иной мир. В нос била смесь аромата выдержанного вина, воска для древней мебели и едва уловимого, горького запаха вырождения. Не физического, нет. Вырождения духа. Усталость накатывала волной, но не физическая — в этом плане он чувствовал себя прекрасно, магические резервы были полны. Мага тяготило перенасыщение. «Сколько ещё этих восковых фигур мне придётся перетерпеть?» — мысль пронеслась искрой, которая тут же погасла. Его временный кабинет, так услужливо предоставленный владельцем дома, в одном из пражских особняков утопал в позолоте и бархате. Вычурный, безвкусный, как и все, что любила эта знать. Аскетичная немецкая натура предпочитала умеренность и приглушённость, а это был бунт самых пёстрых красок и дорогих тканей. Тошнотворное зрелище. Геллерт стоял у окна, глядя на сумеречный город, но не видя его. Перед внутренним взором всё ещё стояли потомки древних родов с глазами, полными алчности и страха угасания. Они говорили о контроле, власти, возвращении «естественного порядка», под которым понимали право топтать тех, кто слабее. Их идеалы были мелки, как монетки, которые они так любили пересчитывать. Напыщенные аристократы не понимали великого, они видели лишь возможность приумножить свои имения, потешить своё ущемлённое тщеславие. Маг позволил себе беззвучно усмехнуться. Он кивал речам пражских аристократов о чистоте крови, обводил пальцем на карте районы, которые можно будет «очистить» первыми. Грин-де-Вальд говорил на знакомом им языке, продавая их же собственные низменные мечты, упакованные в риторику о «новой эре». Аристократы глотали наживку с жадностью, не понимая, что являются всего лишь разменной монетой в большой игре. Пешками на доске, которую он собирался перевернуть. Их преданность была куплена обещаниями влияния. Она была ненадёжна, но пока что полезна. Пусть Винда и другие сторонники, расположившиеся в штаб-квартире в Париже, готовят созыв. Здесь же нужен был иной подход: местные аристократы не купились бы на речи посыльного или подчинённого, им нужно было его внимание, они хотели театра. И Геллерт дал им его. Теперь они были довольны, получив тайные клятвы и уверения в исключительности. Эти маги свято верили, что используют его во имя своих целей. «Слепые идиоты», — презрительно подумал Геллерт. Грин-де-Вальд не отрицал, что манипулировать такими людьми проще простого и, наверное, должен был только выдохнуть, что очередная победа будет достигнута минимумом усилий, но… Невежество он презирал сильнее любого прямого сопротивления. Глупость, слепота, напыщенность, раболепие — им самим было не противно? Он развернулся, взгляд упал на карту Европы, испещрённую магическими пометками. Нурменгард был отмечен знаком, отличным от всех других: не точка силы, не опорный пункт. Нечто иное. Мысль о крепости принесла с собой почти физическое ощущение прохлады, тишины и порядка. Никаких излишеств, вычурной мебели и люстр, только привычная мрачность коридоров и молчаливое величие. В его обители не было места чужим амбициями. Там пахло грозой, древним камнем, металлом, старым пергаментом и ледяным дыханием тайны, которую он хотел разгадать. Там был артефакт — его сердце и ключ. Аймора. Знакомый образ возник в сознании с неожиданной чёткостью. Не испуганная девочка или, наоборот, высокомерная леди, коих он перевидел за последние полторы недели столько, что было тошно. Сейчас в Нурменгарде была ведьма с исключительными знаниями в рунологии и осторожным, но заинтересованным взглядом, запомнившимся ему ещё в букинистической лавке. Этот блеск он узнавал, цеплял в толпе, поверхностно проходясь по краю сознания привычным Легилименс. «У неё барьеры, — подумал Геллерт в первую встречу с одобрением. — И даже не два. Знакомый почерк в выстраивании защиты разума, мой старый друг». Хоул излучала сосредоточенность и вызов. Она боялась его, и это было мудро с её стороны. Но рунолог не лгала самой себе и не притворялась: её интерес был чист, неосквернен мелкой жаждой наживы или власти. Это был чистый ум учёного, которым двигала исключительно жажда познания. И это делало её интересной в глазах Геллерта. Даже ценной. Уголки его губ снова дрогнули. На этот раз усмешка была иной, более личной. Любопытно, какова была её реакция на письма? Сделала ли что-то с тем самым презрительным огоньком, который он видел тогда в её глазах, когда она прочла фамилию своего бывшего начальника? Через неделю он вернётся в Париж, проверит приготовления к грядущему созыву и вернётся ненадолго в Нурменгард, где жила древняя магия и совершались открытия. В тишине крепости он чувствовал странное спокойствие, которое помогало разгрузить мысли. Попытка разобраться в сути свитка с Хоул позволяла собраться и отточить и без того острый ум. Возможность уйти от этого театра тщеславия к чему-то реальному — работе или разгадке тайн — он находил на удивление приятной. Маг сбросил с плеч тяжёлый плащ. Пусть эти знатные идиоты строят планы своих будущих поместий, где раньше жили магглы. Пусть думают, что их слово будет весомо, когда он достигнет своих целей. Грин-де-Вальд тяжело выдохнул, глядя на часы и презрительно кривясь. Отвратительный день подходил к концу, но следущий обещал быть не лучше. Его ожидает ещё одна встреча, которая вряд ли будет отличаться чем-то от ряда других. Прага была прекрасна, но его место было явно не здесь. Геллерт хотел сбежать, укрыться там, где веяло холодом и теплом одновременно. Он желал услышать правильные вопросы от человека, который задавал их вопреки страху. Вечером следующего дня Геллерт Грин-де-Вальд стоял у камина, в котором потрескивали поленья. Он держал в руке хрустальный бокал с рубиново-красным вином. Маг не пьянел от его крепости, но ощущал терпкость на языке — единственный яркий вкус в этом веере пресности. Его аудитория расположилась в кожаных креслах, образующих тесный круг. Всего трое, но буквально все сливки пражского магического общества. Самые древние, самые гордые, самые богатые, самые… бесполезные. Граф Марек Цисарж, чей род вел летоисчисление от первых Пржемысловичей. Высокий, сухой, с лицом, высеченным из желтоватого мрамора, и глазами-щелочками, в которых плескался холодный расчёт. Цисарж говорил мало, в основном слушал, его длинные пальцы перебирали массивный перстень с фамильным гербом — орлом, сжимающим магический кристалл и закрученный свиток. Рядом с ним сидела его супруга — Ярмила Цисарж, в девичестве Вейвода. Это была женщина неопределённого возраста с лицом куклы, на котором магия сохранила черты двадцатилетней, но не смогла скрыть пустоту в глазах. Наряд Ярмилы стоил целое состояние, каждый жест был отточен до идеала, но за всем совершенством сквозила безграничная скука. Её интересовала власть как аксессуар или новая безделушка для коллекции. И третий — Ян Лански, самый «молодой» из троицы, чей род возвысился лишь в XVII веке на торговле магическими артефактами. Полноватый, с живыми, бегающими глазками, он пытался казаться своим в этом кругу. Но нервная привычка тереть большой палец об указательный, словно пересчитывая невидимые монеты, выдавала в нём торговца, пусть и очень богатого. — …и их наглость не знает границ, — сиплым голосом вещал Лански, обращаясь больше к Цисаржу, чем к Геллерту. — Магглы! Они не ведают, кому бросают вызов. Грин-де-Вальд позволил себе сделать небольшой глоток вина. Их наглость. Их глупость. Их жадность. Все сводилось к этому. К монетам и квадратным метрам. Они не видели картины. Они видели лишь царапину на раме. — Ян прав, — невыносимо высоким голосом начала Ярмила, разглядывая свои ногти. — Они забыли своё место. Забыли, кому должны кланяться. Город становится… грязным. Геллерт поставил бокал на каминную полку. Звук — тихий, но чёткий — заставил их всех поднять глаза на него. — Место, господа, — произнёс он, и его голос заполнил комнату, вытесняя сиплые перешёптывания. — Оно не даруется, а берётся. Его не напоминают, а утверждают. Маг медленно прошёлся перед камином, его тень плясала на стенах, становясь больше него самого. — Вы говорите о грязи на улицах. Вы смотрите под ноги, когда над вашими головами проносится буря, — Геллерт остановился и посмотрел на Цисаржа. Тот встретил его взгляд, не моргнув, но в глубине мраморных глаз что-то всколыхнулось. — Ваши владения, улицы, замки… Это всё пыль, прах. Что они значат, когда вы вынуждены прятаться от мира? Что значат они по сравнению с вечностью? С правом творить мир таким, каким он должен быть? Он видел, как Лански заёрзал, почуяв не денежную, а иную, куда более опасную выгоду. Видел, как Ярмила наконец оторвала взгляд от ногтей, и в пустых глазах вспыхнул странный огонек — не понимания, но возбуждения от самой идеи власти, от риторики. Но главной мишенью был Цисарж. Молчаливый, холодный, настоящая сила в этой комнате. — Вы храните свои семейные древа, граф, — продолжал Геллерт, и его голос стал почти задумчивым. — Гордитесь каждой ветвью, но древо, которому мало места и корни которого не могут себе позволить разростись, обречено сгнить рано или поздно. Мир меняется. Сила уходит к тем, кто не боится пачкать руки, создавая новое и расширяя границы возможного, а не цепляется за старое. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь броню их предубеждений. — Магглы сильны не своей наглостью. Они сильны числом, организацией, своим оружием. И слепой верой в своё право на этот мир. А что имеете вы? — он обвёл взглядом всех троих. — Страх потерять то, что имеете. Скрытность. И гордость, которая давно уже стала слабостью, уязвимостью. В комнате повисла тишина. Даже поленья в камине, казалось, трещали тише. — Вы предлагаете… открытое противостояние? — наконец произнёс Цисарж с явным напряжением в голосе. Геллерт улыбнулся. — Я предлагаю порядок. Тот порядок, который был предначертан нам издревле, где сила решает, где наша воля — закон, — он подошёл к камину и взял бокал в свои руки. — Где такие семьи, как ваши, будут не прятаться в тени, а управлять миром из своих замков, не оглядываясь на мнение толпы. Но для этого нужна не просто злость. Геллерт развернулся к ним и слегка приподнял свой бокал. — Нужна воля, нужна готовность взять то, что принадлежит вам по праву сильного. Грин-де-Вальд видел, как его слова тут же находят отклик в жадных до власти аристократах. Лански уже видел себя повелителем всех рынков. Ярмила — верховной жрицей нового культа красоты и власти. А Марек Цисарж видел возрождение своего королевского рода, оказывающего влияние не только на Чехию, но и другие страны. Они закивали, начали говорить о поддержке, ресурсах, своих связях. Геллерт снова надел маску внимательного, харизматичного лидера, который ценит их мудрость и опыт. Через час они покинули его, довольные и полные важности от причастности к «великому делу». Геллерт остался один в большой, внезапно опустевшей гостиной. Он подошёл к окну, отодвинул тяжелую портьеру. Прага лежала внизу, вся в огнях, наивная и беззащитная. Город, полный этих «сильных» мира сего, которые думали, что играют в большую игру. Его мысли снова унеслись на север: в тишину каменных залов, где не пахло тлением, где пульсировало сердце настоящей силы.

***

Последняя встреча за три дня до отбытия в Париж оставляла надежду на что-то стоящее. Глава рода, если верить многочисленным слухам и мнениям обывателей, отличался незаурядным умом и способностями. Редкий случай, когда человек не просто носит знатную фамилию, но и соответствует ей. И в этом Грин-де-Вальд мог теперь всецело убедиться. Граф Виктор Майджи, потомок древнего рода магов-металлургов, чьи предки ковали чудесные по свойствам мечи, сидел напротив Геллерта. По одной из семейных историй и по многочисленным легендам, что гуляли по миру, Экскалибур короля Артура был выкован основателем рода Майджи. Лицо Виктора, испещрённое тонкими белыми шрамами, было непроницаемо. Он не кивал на каждое слово, не стремился угодить, просто слушал и звешивал, задавая точные, острые вопросы. Наконец-то хоть капля интеллекта в этом болоте аристократического тщеславия. Идеи Майджи об изготовлении оружия под нужды нового мира были блестящими. Это был стратегический ум, не затуманенный мелочными амбициями. —… и потому классический метод закалки заклинанием не подойдет, — говорил Виктор, чертя в воздухе светящиеся руны. — Нужен принципиально иной подход. И тут это случилось. Резкая, спазмирующая боль в груди, точно от удара. Воздух с силой вырвался из его легких беззвучным стоном. Но это было не самое страшное для Грин-де-Вальда: на его левом запястье, обычно скрытому манжетой, вспыхнули и сжались, впиваясь в плоть, разноцветные линии Непреложного Обета. Они сияли, пульсируя и пережимая вены с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах. Горло сдавила невидимая ледяная рука. Мороз, абсолютный и пронизывающий, разлился по груди, затрудняя дыхание. «Что? В чём дело?» — стучало в голове, пока тело пронизывала острая боль. Эта боль принадлежала не ему. Это ощущение было чужим, но в то же время болезненные спазмы и импульсы впивались в него через магическую связь. «Аймора», — её имя вспыхнуло в сознании инстинктивно, немедленно, как только он чуть приподнял рукав на левой руке и тут же одёрнул, скрывая от посторонних глаз. Майджи, увлечённый схемой, даже не заметил. Он что-то говорил о температурных режимах. Геллерт сделал нечеловеческое усилие, чтобы вернуть прежнее заинтересованное выражение лица. Он медленно, будто размышляя, опустил руку под стол, сжимая запястье с горящими линиями Обета. Костяшки пальцев побелели. Он кивал в такт словам Виктора, чувствуя, как пот струйкой скатывается по спине под идеально сидящим камзолом. Боль была оглушающей, холод пожирал изнутри. —…ваше мнение, Геллерт? — закончил свою мысль Майджи. Грин-де-Вальд заставил себя сделать небольшой, почти незаметный вдох. Лёгкие обжигало холодом. — Ваши расчёты, Виктор… Они безупречны, — выдавил он, и голос прозвучал чуть хрипло, но всё так же удивительно ровно. — Я вижу, вы учли… энергопотерю и ряд других аспектов. Невероятная работа. Маг поддерживал разговор, пока всё его существо кричало от боли и ужаса. Он не понимал, что происходит. Геллерт Грин-де-Вальд лишь знал, что с ней что-то случилось. Что-то ужасное. Он довел беседу до логического конца, заключил контракт и выдохнул, стоило графу покинуть поместье. Тишина. Грин-де-Вальд стоял посреди кабинета, не двигаясь, а потом его ноги подкосились. Он рухнул на колени, едва успев ухватиться рукой за край дубового стола. Мебель с треском сдвинулась от его веса. Маг тяжело, прерывисто дышал, и каждый вдох отдавался невыносимой болью в груди. Тиски вокруг запястья наконец ослабли, оставив на коже следы в виде тонких полос. Геллерт опёрся лбом о прохладное дерево стола, пытаясь совладать с дрожью. Ясность ума и холодная логика беспомощно канули в Лету, оставив лишь лишь животный, всепоглощающий ужас. И гнев. Гнев на себя, что он здесь, а не там. Что он не может понять, в чём проблема. Грин-де-Вальд не знал, что именно произошло, но чувствовал всем своим существом чужую боль, страх и панику. Эмоции, ему непринадлежащие и несвоевременные, нахлынули волной. И впервые за долгие годы Геллерт Грин-де-Вальд почувствовал, что потерял контроль.