Под руной Турисаз

Письма Альбуса скопились в шкатулке, образуя стопку, которая казалась Айморе горой обвинений. Конверты из плотного пергамента, узнаваемый размашистый почерк, пахнущий лимонными дольками и старыми книгами даже сквозь бумагу. Она видела, как прибывали совы, слышала их стук. Видела, как письма аккуратно складывал домовой Холли, потом она аккуратно их прятала. Но прикоснуться к ним, чтобы что? Распечатать? Ответить? Невозможно. Что сказать? Мысли путались, натыкаясь на непреодолимую стену лжи. «Всё хорошо, тётя, просто занята», — Джейн Браун не поверила бы. «Альбус, я на грани открытия, прости за молчание», — наставник почувствовал бы фальшь сквозь континенты. А правда… Правда была немыслима. «Дорогой Альбус, я связала себя Непреложным Обетом с Грин-де-Вальдом, чтобы спасти карьеру от бюрократов AMR и докопаться до сути свитка», — мысль вызывала приступ тошноты. Стыд глушил даже естественное желание узнать, как у них дела, всё ли в порядке. Прикоснуться к письмам, к зеркалу — значило осквернить их своей новой, отравленной реальностью. Связь с Геллертом Грин-де-Вальдом не просто изменила её жизнь; она отрезала её от всего, что было дорого и чисто. Она чувствовала себя прокажённой. Зеркало, связывающее с тётушкой Джейн, было накрыто белым платком. Его холодная поверхность больше не мерцала настойчивыми попытками связаться. Аймора представляла себе строгие, осунувшиеся черты тёти, её тревогу, переходящую в гнев, а затем в ледяное молчаливое разочарование. Мысль об этом молчании была хуже любых упреков. Она не могла лгать Джейн, а правду сказать было немыслимо и невозможно из-за клятвы. Лучше тишина. Лучше пусть думают, что она пропала, чем узнают, с кем она связалась. Вечера в домике на улице Шипов стали невыносимы. Стены давили, тишина звенела обвинениями. В одну из таких ночей, когда тревога скрутила желудок в тугой узел, а мысли гоняли по кругу, как бешеные гончие, Аймора вскочила с кресла, накинула тёмный плащ и выбежала на улицу. Просто идти. Куда угодно. Лишь бы двигаться, лишь бы заглушить голоса внутри. Она шла по набережной Сены, не видя красоты ночного Парижа. Огни мостов отражались в чёрной воде мёртвыми змеями. Смех парочек, доносящийся со всех сторон, резал слух. Она углубилась в лабиринт тихих улиц Сен-Жермен-де-Пре, где тени были гуще, а свет фонарей — тусклее. Здесь, в прохладной тишине, под сенью старых каштанов, она почти почувствовала минутное облегчение. — Вечерняя прогулка — отличное средство от дум, которые грызут изнутри, не правда ли, Аймора? Голос возник рядом так внезапно и тихо, что ведьма вздрогнула всем телом, едва не вскрикнув. Из тени арки старого дома вышел Рейнард Шольц. Вернее, маска, за которой скрывался Геллерт Грин-де-Вальд. Он был одет неброско, как в прошлые разы, в тёмный костюм и плащ, трость с вороном покоилась в его руке. Его лицо в полутьме казалось спокойным, даже задумчивым. — Вы… — Хоул попыталась собраться, отбросить страх и стыд, нахлынувшие с новой силой. — Что Вы здесь делаете? Вы следите за мной? — Следить? — он слегка приподнял бровь, делая шаг навстречу, но не приближаясь угрожающе. — Скорее… прогуливаюсь. И случайно встретил коллегу по интересам. Город ночью дышит иначе, открываются другие грани. Не находите? Геллерт не ждал ответа, просто начал идти рядом с ней, подстраиваясь под её нервный шаг. Аймора молчала, натянутая как струна, ожидая вопроса о свитке, о прогрессе, о её шатком положении в AMR. Но вопросов не последовало. Вместо этого он заговорил о камнях мостовой, по которым они шли. — Видите эту кладку? Типичный стиль начала восемнадцатого века. Но если приглядеться, вон там, в основании арки — вкрапления гораздо старше. Возможно, остатки римской кладки. История здесь наслаивается, как страницы в ваших любимых трактатах. Каждая эпоха пишет свой текст на теле города, стирая предыдущий, но никогда — до конца. Маг говорил спокойно, увлечённо. Затем переключился на фасад особняка, мимо которого они проходили. — Обратите внимание на барочные завитки над окном второго этажа. Чистый Рококо. Но чувствуете диссонанс? Консервативная строгость нижнего этажа вступает в конфликт с вычурностью верха. Как две противоборствующие магические теории в одном гримуаре. Архитектурный аналог Вашего свитка, только в камне. Он сравнивал игру света и тени под фонарём с гравюрами Рембрандта, упомянул строчку из Бодлера, которая, по его мнению, идеально описывала туман, стелющийся над Сеной в этом месте. Говорил о музыке, которая могла бы звучать здесь столетия назад. Ни слова о рунах, о магии, о войне или Обете. Только история, искусство, наблюдения за городом и людьми. Его знания были энциклопедичны, замечания — точны и не лишены своеобразной поэзии. Он был… интересным собеседником. Неожиданно человечным. Аймора слушала, сначала настороженно, потом с растущим недоумением. Сумятица в её голове понемногу стихала, уступая место странному, почти гипнотическому спокойствию, которое исходило от его голоса и этих неспешных, глубоких наблюдений. Они миновали площадь, вышли к освещённым витринам маггловских букинистических лавок, уже закрытых на ночь. — Зачем Вы это делаете? — вырвалось у Айморы наконец, когда он сделал паузу, глядя на отражение луны в витрине, заваленной старыми книгами. Её голос звучал хрипло от долгого молчания и нахлынувших эмоций. Грин-де-Вальд (всё ещё Шольц) медленно повернул к ней голову. Его взгляд в полумраке был трудночитаем. — Что именно, Аймора? — Это, — она махнула рукой, указывая на прошедший путь, на рассказы. — Пытаетесь быть… человечным? Заботливым? Отвлекаете меня от… всего. Зачем? Он смотрел на неё несколько секунд, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — не жалость, а скорее… понимание. Глубокое понимание того хаоса, что бушевал внутри неё. — Человечность — понятие растяжимое. Но заботы? Возможно. Хотя это не совсем то слово, — Грин-де-Вальд сделал паузу, подбирая правильные слова и выражения. — Мне не хочется, чтобы Ваш исключительный потенциал, Ваш острый ум и Ваша страсть к познанию были перемолоты в пыль. Двумя жерновами сразу. Он слегка наклонил голову, указывая тростью куда-то в сторону, где вдалеке угадывались величественные контуры зданий, где-то там был AMR. — Бюрократией — в чистом, удушающем её виде. И… — его взгляд стал пронзительным, — тем чувством вины, которое съедает Вас изнутри, как ржавчина. Оно парализует. Отравляет источник. Я предложил партнёрство, Аймора. Партнёрство требует функционального партнёра. Не загнанного в угол и раздавленного собственными терзаниями существа. Иногда… чтобы увидеть истину в толщах древности, нужно на время отойти от них. Посмотреть на звёзды. На камень. На стихи. Это тоже часть познания мира. И Вашего места в нём. Он не стал ждать ответа. Просто продолжил идти, его трость отстукивала ритм по брусчатке. Аймора шла рядом, молча, переваривая его слова. Страх и стыд никуда не делись. Но поверх них, как тонкий слой масла на бурлящей воде, легло что-то новое — странное облегчение, смешанное с изумлением, и… благодарность… Он видел. Видел всё. Её панику, её вину, её страх. И вместо давления, вместо напоминания об Обете или требования результатов… он просто… отвлёк. Подарил час относительного покоя. Показал, что мир шире, чем AMR и её собственные терзания. Это не делало его хорошим. Это не стирало прошлого и не гарантировало будущего. Но в этот момент, под сенью старых парижских улиц, Аймора с горечью осознала, что эта прогулка, этот разговор о камнях и стихах, был самым человечным жестом по отношению к ней за последние недели. И это жесточайшим образом контрастировало со всем, что она знала о Геллерте Грин-де-Вальде. Этот контраст был страшнее любой открытой угрозы. Он сбивал с толку, разрушал простые схемы «враг/друг». И оставлял её наедине с ещё более сложной, неразрешимой загадкой — загадкой самого человека, с которым её теперь навеки связала клятва Обета. — Себя Вы среди этих жерновов не упомянули, — нерешительно произнесла Мора, сама не понимая зачем и тут же ругая себя за этот порыв. Это не то, что она должна была говорить величайшему тёмному магу, перед которым готова преклониться Европа. Слова сорвались с языка сами, продиктованные той странной смесью благодарности и изумления, что пульсировала под слоем страха. Но теперь они висели в воздухе — дерзкие, почти обвинительные. Геллерт Грин-де-Вальд остановился. Резко, как будто его трость вонзилась в щель между камнями и замерла. Аймора тоже замерла, сердце бешено колотилось где-то в горле. Рунолог не осмеливалась поднять глаза, чувствуя, как его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользит по ней. Тишина между ними сгущалась, наполненная стуком её крови в висках и далёкими звуками города. Казалось, он наслаждался её замешательством, этой внезапной уязвимостью после его неожиданной «человечности». Он медленно повернулся к ней. Не всем корпусом, полубоком, сохраняя дистанцию, но делая её присутствие неоспоримым, подавляющим. Уголки его губ дрогнули — не в улыбке, а в чём-то более остром, хищном. Когда он наконец заговорил, его голос был тише прежнего, но от этого лишь отчётливее. — А Вы хотите быть мной перемолоты? Вопрос повис в воздухе, острый и прямой, лишённый всякой метафоры. Он не отрицал свою потенциальную разрушительность. Напротив, он признавал её, выставлял напоказ, предлагая ей самой обозначить их позиции. Это был не ответ, а контратака, которая мгновенно возвращала контроль в его руки. Аймора вздрогнула. Слово «нет» вырвалось у неё мгновенно, рефлекторно, прежде чем она успела обдумать последствия или подыскать дипломатичную форму. Грин-де-Вальд не рассмеялся, не усмехнулся. Его выражение лица оставалось непроницаемым, лишь в глубине глаз, казалось, мелькнула искра — удовлетворения? Иронии? Он слегка наклонил голову, принимая этот ответ как нечто само собой разумеющееся. — Я выполняю другую роль, нежели Ваша совесть и AMR, — произнес он чётко, расставляя точки над «i». Его голос вновь обрёл ту же размеренность, что и во время рассказа о камнях, но теперь в нём не было и тени отвлечённости. Каждое слово было взвешено. — Хотите — принимайте. Хотите — нет, — маг сделал крошечную, почти неощутимую паузу, позволяя этим словам, этим иллюзиям выбора, осесть в ее сознании. — Ваша воля. Он не стал ждать её реакции, не стал развивать тему. Просто развернулся и снова пошел вперед, его трость застучала по брусчатке с прежним, неумолимым ритмом. Тук. Тук. Тук. Звук отдавался эхом в её голове. Аймора стояла секунду, парализованная. Его слова звенели в ушах: «Другую роль», «Ваша воля». Это была не свобода. Это была демонстрация власти. Он показал ей пропасть, в которую она может упасть, и тут же протянул руку — не для спасения, а как единственную опору над бездной. Он признал свою силу как «жёрнова», но предложил альтернативу — его путь, его защиту, его видение своей роли. И эта альтернатива была замаскирована под выбор. «Принимайте… или нет». Но разве у неё был выбор, кроме как принять? Разве Обет оставлял ей пространство для манёвра? Хоул поспешила за ним. Страх снова сжал горло, но теперь он был смешан с горечью осознания. Геллерт был прав в одном — он не был похож на жернова AMR или её совести. Грин-де-Вальд был чем-то гораздо более опасным: магнитом, который притягивал, соблазнял, предлагал спасение от одних кошмаров ценой погружения в другие, более глубокие. И этот час покоя, этот разговор о звёздах и стихах… был ли он просто ещё одной, более изощрённой формой перемалывания? Мора не знала. Она знала только, что должна идти за ним. Тук. Тук. Тук. Ритм его шагов стал ритмом её мыслей и новой реальности. — Мои записи кто-то просматривал, — на этот раз сказанное было тщательно взвешено. Аймора говорила ровно, глядя не на Грин-де-Вальда, а куда-то в пространство перед собой, на камень мостовой. Её пальцы непроизвольно сжали рукав плаща. Если он настаивает на этой роли — равного партнёра, щита от внешних жерновов — то пусть разделит и эту ношу подозрений. Пусть знает, что её мир не ограничивается терзаниями совести и бюрократией AMR. Есть и другие тени. И она не намерена сходить с ума от паранойи в одиночку, пока он разглагольствует о звёздах и поэзии. Это был вызов, пусть и завуалированный, проверка границ его декларируемой «защиты». Стук трости не прервался. Грин-де-Вальд даже не замедлил шаг. Он лишь слегка повернул голову, бросив на неё быстрый взгляд из-под полуприкрытых век. В его профиле не было ни тени удивления. — Я предполагал, — просто ответил Геллерт, его голос был ровным, почти бесстрастным. — Но если Вы думаете, что кому-то удалось проследить за Вами в моём присутствии, спешу облегчить страдания. Он наконец остановился, повернулся к ней полностью. Его тень, вытянутая в свете редкого фонаря, легла на неё, холодная и необъятная. В глазах не было ни гнева, ни раздражения — лишь уверенность, граничащая с высокомерием. — Я не допускаю за собой слежки. Эти слова прозвучали не как хвастовство, а как утверждение, что солнце встаёт на востоке. В них была абсолютная, не подлежащая сомнению убеждённость в своем контроле над пространством вокруг себя. Любая попытка слежки в его ауре была не просто опасной — она была невозможной, оскорблением его могущества. Аймора почувствовала, как под этим взглядом сжимается всё внутри. Не страх, а скорее острое осознание пропасти между ними. Его «предполагал» означало, что он знал о возможности вторжения в её личное пространство, в её записи — возможно, ещё до того, как она сама это обнаружила. А его уверенность в невозможности слежки при нём… Это было одновременно и облегчением, и новым источником тревоги. Значит, слежка (если она была) происходила в AMR или в её уязвимые моменты одиночества. — Я… понимаю, — выдавила она, опуская взгляд. Её тщательно взвешенное заявление разбилось о скалу его абсолютной уверенности. Она хотела разделить подозрения, а он лишь продемонстрировал ещё один уровень своего контроля — и её зависимости от него в вопросах безопасности. Это был тупик. — Не сомневайтесь в этом, Аймора, — его голос смягчился на полтона, но в нём не было тепла. — Расскажите подробнее про записи. — Мой временный дом… кто-то в нём побывал. Аккуратно, стараясь не оставить следов. Но безуспешно. Вещи смещены. Записи… просмотрены. Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. Грин-де-Вальд под личиной Шольца внимательно слушал. — В том числе блокнот, запечатанный моей кровью. Который могла открыть только я. Или тот, у кого оказалась… свежая капля моей крови. Как, например, на ноже, который я бросила в раковину после пореза, а потом его аккуратно вымыл и убрал домовой. Глаза мага сузились. Исчезла последняя тень любезности коллекционера. Взгляд стал острым, опасным. — Домовой… — повторил он задумчиво. — Преданный служака. Идеальный инструмент для сбора… образцов. И наблюдения. AMR проявляет беспокойство. Или кто-то внутри AMR проявляет личный интерес. Ваше отсутствие… напряжённость… могли подлить масла в огонь. Но я исключаю подозрения у Монтескью о нашем с Вами сотрудничестве. Если бы он знал о том, что Вы как-то связаны со мной, реакция была бы куда более прямой и разрушительной. Аймора тяжело вздохнула. Его анализ, мгновенная расшифровка ситуации сбивали с ног. Он видел дальше, глубже, точнее. — Тогда что? — спросила рунолог, голос дрожал от напряжения. — Просто проверка данных? Готовились к аудиту? Она пыталась найти рациональное, менее пугающее объяснение, цепляясь за рутину бюрократии, как за спасительную соломинку. Грин-де-Вальд не ответил сразу. Когда он заговорил, вопрос был неожиданным и, казалось бы, не связанным с темой обсуждения: — Вы готовы работать чисто и в полную силу без чужого надзора? — Прошу прощения? — Аймора нахмурилась, сбитая с толку. — Просто дайте ответ, — повторил он, не объясняя. Его тон не терпел возражений. Хоул замерла. Вопрос бил в самое сердце её терзаний. «Чужой надзор» — это и AMR с отчётами, и совесть, и шпионаж. Работать «чисто» — без оглядки, без парализующего страха, без гнёта вины? В полную силу? Отдаться магии, исследованию, тёмным глубинам знаний, которые манили и пугали одновременно? Это было то самое состояние потока, свободы, которого она жаждала и которого её лишили в AMR. — Да, — вырвалось у неё со внезапной твердостью. На лице Грин-де-Вальда, под личиной Шольца, промелькнуло удовлетворение. — Хорошо, — произнёс он коротко, разворачиваясь, чтобы идти дальше. Но теперь в его позе, в резком движении трости, чувствовалась не прежняя отстранённость, а сконцентрированная энергия. — Тогда этот вопрос… будет решён. Бесповоротно. Они совершили ошибку. Серьёзную ошибку, — голос Грин-де-Вальда был тише прежнего. — Нарушение границ партнёра… требует адекватного ответа. Просто доверьтесь мне. Продолжайте заниматься своими делами без оглядки на домового и давление со стороны директора. В его словах снова зазвучал тот же оттенок, что и в «Ваша воля» — выбор. Доверяй моей защите или считай себя беззащитной. Ритм трости сливался с биением её сердца. Мир не стал безопаснее. Он стал сложнее. И единственной опорой в этом усложнившемся мире был человек, чья «защита» ощущалась как золотая клетка, а «партнёрство» — как сделка с дьяволом, где её ум и воля были разменной монетой. И она не видела выхода, кроме как идти дальше, под стук его трости, вглубь сгущающихся парижских сумерек.