По моим меркам, это десять из десяти

« Сукуна »

Наверное, мой личный десятый круг ада – гадюшники. Такие, знаете, модные. Хуй знает, почему они до сих пор популярны. С вывеской, с которой, разумеется, знаком каждый обсос и бездельник в этом городе, и названием, парадоксально не соответствующим действительности.  Гадюшники душные, громкие, смердящие перегаром вперемешку с дешевой туалетной водой и едким дымом забористых косяков. В глаза ударяет свет прожекторов и неоновых ламп, отчего нещадно щурусь и даже не контролирую движения, – плечом распихиваю вялые взмыленные тела на танцполе, пока пробираюсь к аварийному выходу. Какая-то бабища с вываливающимися сиськами хватается за рукав моей кожаной куртки, тянет на себя с нечеловеческой силой и орет. Омерзительнее картины за сегодня мне еще не попадалось.  Женщин бить нельзя?  На работе ведь. Скидываю ее с себя словно навязчивую мошку. Взглядом сканирую наполнение этой злоебучей сверкающей коробки с диско-шаром, висящим посередине потолка словно чьи-то яйца, не вижу Старика и братьев-Гоблинов, цыкаю языком. Зато вижу, как несколько пьяных студенческих рож за одним из столиков искажаются в гримасах. Че смешного-то такого? Кидаю быстрый взгляд в сторону объекта внимания толпы.  А, ясно.  Кроме явно вставленного белобрысого клоуна ничего занимательного.  Ну мать его, быть не может, чтобы мы въебали вечер впустую.  Прослушка в ухе, кажется, молчит, а я себя чувствую слоном в посудной лавке, – наступаю какому-то педику на ногу в отполированном ботиночке, сквозь долбящие басы слышу нечто похожее на «Эй, ты че, ахуел?» и ловлю свою дернувшуюся вверх бровь. Терпеливо иду дальше, а скрежет моих зубов начинает раздаваться в башке под аккомпанемент бесячему треку, сведенному обкуренным диджеем.  Захожу в самый отдаленный и темный угол возле выхода, приваливаюсь плечом к прохладной стене и только теперь улавливаю знакомый голос, комаром висящий над ушной раковиной. Или прямо в ней.  Блядь, хер разберешь. А пока разбираешь и проебаться можешь. Братьев-Гоблинов по-любому надо брать сегодня. Недаром собирали оперативную группу впопыхах, когда перехватили сигнал о встрече и передаче большой партии. И все бы ничего, но я курирую эту операцию. Вот поэтому проебаться нельзя. Ну никак.  — … вышел, второй вошел, — Урауме напряжена, слышу по низкому голосу.  Хмыкаю, потому что удержаться не могу. И не хочу. И думать, что это от нервов, тоже не хочу. — Уже очкуешь?  — Чья бы корова мычала, — в тон отзывается она. Прочищает горло и принимается тараторить, а я нить разговора намеренно отпускаю. Знаю, к чему все приведет. — Пара наших ребят на втором этаже, держат на контроле точку встречи. Джого на выходе, в массовке. Спецы все на готове, но, хоть убей, я чую, что сегодня все пойдет по пиз… Лениво скольжу взглядом по одноцветным головам в зале, пока вполуха слушаю напарницу. Урауме неплохой сотрудник, трудоголизма ей не занимать, но ее излишняя тревога и эмоциональность или я даже хуй знает что не дает трезво взглянуть на вещи. Например, на тот факт, что, хоть и собирались за считанные минуты, все было тактически спланировано несколько месяцев назад. Гоблинский наркокартель стоит костью в горле уже год, а выявление всей цепочки получателей стало чуть ли не ключевым моментом в проектировании стратегии. Старик, что владеет этим «модным» местом, также занимается детской проституцией и торговлей на черном рынке.  В общем, здесь сочный фулл-хаус. И, разумеется, я его возьму. Потихоньку. Чтоб крыс не вспугнуть. Неоновые цвета меняются с бешеной скоростью, как и интонация Урауме, что до сих пор делится со мной своими переживаниями. Я, честно, клал болт на этот трёп. До намеченной встречи остаются буквально минуты, и мое воображение рисует стрелку часов, что бьют курантами перед долгожданным праздником.  Вместо подарка я с удовольствием получил бы оторванные и обескровленные головы всех троих ублюдков в новогоднем мешке.  Каким-то ебаным очком Саурона вдруг чувствую чужой липкий взгляд, а спустя секунду сталкиваюсь с широченными оленьими глазами, что отливают неестественно голубым. В нескольких метрах от меня, у бара. Взлохмоченные платиновые пряди окрашиваются сначала в едко-зеленый, потом в фиолетовый, следом в красный. Световой цикл снова меняется, а этот пиздюк по-прежнему дыру во мне прожигает.  Хмурюсь, равнодушно оглядываю блондинку, замершую на месте со стаканом стопроцентно сладкой алкогольной хуйни, отмечаю недешевый костюмчик как на выпускной, измазанный помадой ворот накрахмаленной рубашки, закатанные рукава и котлы на запястье. Недурные котлы, я скажу. Ради таких мне придется ловить где-то три группировки по типу Гоблинов. Этакий мамкин хуесос.  Урауме замолкает, я настораживаюсь. До встречи, по моим подсчетам, осталась минута и семнадцать секунд. Старика и гаденышей все еще нет, иначе бы наши дали знак. Блондинка тем временем уваливается назад, пошатываясь и придерживаясь за стойку, садится за бар и пялит. А я чем лучше? Разглядываю длинные стройные ноги, ведь они в ту же секунду оказываются призывно разведенными.  Ебать. Че? Либо это залетный лошок, либо – наемный Старика. А что? Я бы именно такого и нанял для слежки за опер группой – мордашка на любителя, но смазливая.  И пялить на меня он может по двум причинам: первая – свербит в очке, вторая – вычислил. Меня сложно не заметить, но не пойти я не мог, да и тату на лице вряд ли людей натолкнут на мысль о том, что я легавый. Но зрительный контакт и так затянулся, а я, сука, как баран в ответ глазею на ноги эти бесконечные.  Жаль лица не видно. Свет внезапно приглушают, и рыбьи глаза из поля видимости пропадают.  Да похуй.  — Сукуна, — напряженно зовёт Урауме, — что-то не так… — а меня неистовые силы подталкивают к тому, чтобы дернуть ручку аварийной двери и выйти на многолюдный задник. А еще цепануть взглядом уходящую в сторону жилых кварталов подозрительную фигуру в капюшоне. В этот момент я понял, что никакой, блядь, встречи в этом месте не будет и быть не могло. Разве что встреча с понижением в должности.  Резкий прохладный ветер бьет в лицо, как и кривой смех нескольких рыл, стоящих возле помойки. Под ложечкой сосет так искусно, как мне в жизни не сосали.  — Сука! — рявкаю я и срываюсь с места вслед стремительно уходящему мужику. Расталкиваю руками мельтешащие туши, заезжаю локтем под ребра блюющему в стороне типу. Подошва скрипит об асфальт, а серые брызги пузырящихся луж летят на гламурных дур, прикуривающих тонкие сиги у местных обрыганов. Чтоб дыхалку не сбить, пару раз на мгновение дыхание задерживаю.  — Это он, Сукуна! Где ты? — переживает. Но все это ничто по сравнению с тем ядовитым комком вины, что падает камнем в пятки.  — Урауме, отправь спецов к 14-ому кварталу, — выдаю на одном выдохе. Бегу по улице вслед за уебком и не замечаю, как по бедру бьет тяжелая кобура, а по ушам – поток ночного воздуха. Дошло до меня, впрочем, быстрее, чем ожидал. Как ебаный пазл. Пока разглядывал снежные патлы совсем внимания не обратил на педика с этими ботиночками лакированными. Я ж ему ногу отдавил в толпе.  Голос знакомым не показался, да?  — Что?.. — дура. Завожусь с полуоборота, но не успеваю и рта открыть, как слышу «Так точно».  Заворачиваю за угол дома, в темный и стремный переулок. Из фильмов, знаете. Американских. Где человек-паук отхуярил нескольких комичных воров. Так вот, я даже не знаю, кто я в этом фильме. Может, Джей Джон Джеймсон из «Дейли Бьюгл», что прикуривает десятую сигару за день.  Братец-Гоблин исчез, как по взмаху волшебной палочки.  Сквозь дым, тянущийся из канализационных люков, и лунный свет, мягко падающий на разъебанный асфальт и сжеванные жестяные банки из-под Колы и прочей параши, вижу, что впереди кирпичная стена с уродливыми граффити.  Тупик, блядь.  Кладу ладонь на холодный ствол, сгибаю колени и двигаюсь как тень, не иначе. Впереди – мусорный бак, а за ним пару железных дверей, ведущих в подвал жилого дома. Нихера не слышу в прослушку, хотя, может, это до сих пор отголоски долбящих басов перебивают прозрачный голос Урауме.  Запахи здесь пиздец.  Но выдержка не позволяет даже поморщится. За столько лет службы я нанюхался и травки, и ссанины, и чего похуже. Особенно в гетто-районах города, коих не так уж и мало.  Оцениваю обстановку и сверху, благо дома невысокие и старые, и по сторонам. Понимаю, что либо этот еблан обладает сверхъестественными способностями к телепортации, либо он скользнул в зловонную мусорную яму.   Первое звучит для меня на удивление логичнее всего.  Акульим чутьем выхватываю движение со стороны обоссаного угла дома, припадаю к обшарпанной стене спиной и облизываю пересохшие губы. Не вижу, кто идет, потому что давно уже миновал границу с помойным баком и теперь стараюсь вообще, сука, не дышать.  Вслушиваюсь сквозь шум улицы в звук шагов. Какие-то неуверенные, шаркающие. Ощущение, что спецом выписывает пируэты на лужах. Высчитываю, сколько шагов остается неизвестной фигуре до бака. Ствол даже не достаю, слышу, как вдалеке завывают знакомые сирены.  Секунда. Две.  Захват делаю умело, бесшумно, словно ниндзя. Чужой судорожный вдох. Прохладная шелковистая ткань под моими ладонями. И угловатое тощее тело, завалившееся на меня всем весом.  Только когда нос улавливает приятный перечный парфюм, а в глаза лезут белые волосы, я даже промаргиваюсь, не веря тому, кого держу в своих руках.  Хах, надо мной сверху, наверное, издеваются. Держать льсью рожу оказывается легко, несмотря на то, что мы одного роста.  — Ты щас серьезно? — спрашиваю скорее для галочки.  Блондинка начинает ржать, содрогаясь всем телом и цепляясь длинными пальцами за мое предплечье на груди. Ненормальное чувство возникает. Опасное. Как будто тысячу лет знакомы. В темноте сверкают котлы на тонком запястье.  — Ебать ты сильный! — восхищенно. Нездорово восхищенно. — А что еще ты умеешь?  Голос звонкий. Такой, что отскакивает от пустых стен в этом переулке. Вздергиваю пьяное тело резко, так, чтоб от души. Перехватываю за затылок, натягивая башку назад, к себе. Прижимаю ближе, чтобы не смог и пошевелиться, но не учитываю, что в этом положении шаловливая задница внезапно упирается мне в пах.  — Слышь, — зову тихо, а у блондинки, кажется, дыхание спирает. Втайне наслаждаюсь пряным перечным ароматом от открытой белой шеи. На контрасте с помойкой ощущение, что открылось второе дыхание. — Тебя Старик послал? Ты че, блядь, перся за мной несколько кварталов?  Ерзает в руках, как змея.  Неоднозначно так ерзает, потому что требовательные движения бедер я распознаю при любом раскладе. Ерзал бы так, зная, что у меня на уме?  Со вздохом низко выдает: — Кто такой Старик? Местный сутенер? Все бы ничего, но у меня-то кровь в жилах еще кипит. И член на прикрытые рыбьи глазки вздрагивает.  — Не двигайся, сука, — рычу в пылающую скулу. Он вдруг тянет невозможную лыбу во все тридцать два и обмякает, откидывая голову мне на плечо. — Ты вообще ебанат? Слышь, не? Ты нахера шел сюда?  — А нахера ты меня взглядом раздевал?  Я, походу, ослышался. Фыркаю, когда улавливаю в голубых глазах озорной гадский огонь.  — Кто кого раздевал? — переспрашиваю. Это блядская шутка. Клянусь, нерв на веке дернулся в сотый раз за вечер. Во-первых, все пошло по пизде, как и пророчила Урауме. Я собственноручно проебался, и меня запалил один из братьев. Во-вторых, вот это бухое и похотливое животное. Пробить по всем каналам определено стоит. Но сейчас-то че мне делать с ним? — Не пизди, — цыкает языком, даже глаза закатывает. Паршивец. Подпихивает жопой мой полувставший член, и я незаметно выдыхаю. Потому что яйца от возбуждения подтягиваются. Хватку не ослабляю, лишь мимолетом оглядываю переулок на предмет изменений и прислушиваюсь к приближающимся сиренам. Его надо отпускать, иначе на тупые вопросы отвечать заебусь. — И вообще, ты пиздец стремный. Я думал, ты покурить вышел, а ты куда-то побежал. Спортсмен дохера, шаги наматываешь? Или нарик? Ну, на нарика не особо ты похож, если честно. На спортсмена тоже, уж извини. Скорее бандюга обычная. Да еще и с наклонностями. Че смотришь? Хуй-то сто… Мгх… блядь…  Толкаюсь бедрами вперед, так, чтобы аккурат меж ягодиц, обтянутых костюмной тканью. Предплечье поднимаю на горло, перекрывая доступ к кислороду. Розовеющая матовая кожа в нескольких сантиметрах от меня, и я ощущаю себя помирающим под палящим солнцем, но с ванильным сорбетом в руке. Лизнешь – захочешь еще больше. Не лизнешь – сдохнешь от жары.  До меня доходит. Ты, платиновый ублюдок, тащишься от такого – с готовностью цепляешься крепче, по-шлюшьи облизываешь приоткрытые губы. Дышишь перегаром и без конца трешься о мой стояк.  Без слов просишь больше.  — Дам тебе совет, раз твои папочка с мамочкой не нашли времени донести тебе базовые вещи, – за незнакомцами лучше не ходить по подворотням и не вести себя как течная сука, — процеживаю слова безэмоционально, пока позволяю себе пару раз на пробу толкнуться в настойчивый зад и свободной рукой ощупать талию и подтянутый пресс. Хуею, когда улавливаю прерывистое дыхание справа. Так, как будто чего-то ждешь. — Будь я бандюгой, ты бы у меня давно лежал рожей вниз.  Хочу отпустить блондинку и на этом остановиться, ну правда, че за дичь творится? Мне даже поебать, слышит ли происходящее напарница, ведь прослушка все еще работает, правда в левом.  Но медлю. Потому что замираю, когда у голубоглазки подкашиваются колени, а гадкий рот искажается в довольной ухмылке.  — А что, если… я хочу… у тебя… Отпихиваю от себя как только доходит смысл сказанного. Сука.  Не был бы на вылазке, схватил бы за платиновые пряди и выебал, словно девку. Прямо здесь. Среди мусора и грязи. И похуй, кто ты и сколько в твоем очке хуев побывало.  Снова сипло ржет, еле держится на ногах, но отходит к противоположной стене, совсем не брезгливо приваливаясь накрахмаленной рубашкой. А я не спеша иду следом. Периферийным взглядом ловлю движение ментовских тачек, что останавливаются не так уж и далеко.  Ай да спецы, ай да скорость! Да меня эта соска быстрее догнала, чем опера на трех Мерсах V-класса.  При ужасном освещении почти ничего не видно, но мне и не нужно. Белая лиса вскидывает взгляд, упирается в мою непробиваемую рожу чересчур красноречиво. Скалится.  — Ты под этими татуировками прячешь свою пидорскую натуру? Типа, чтоб не доебался никто? Или ты агент под прикрытием?  — Ты ебанутый, — констатирую я и увожу разговор в другую сторону, а то запахло хуятиной и моим сокращением. — Сколько лет тебе?  Насмешливо поднимает бровь, щурится и пьяно лыбится.  — Если скажу, что четырнадцать, поверишь? Документов с собой нет, сори. Просрал в клубе, пока со всеми обжимался.  Шум в прослушке становится явным, а у меня пиздецки чешутся кулаки и стоящий колом член. Делаю шаг вперед.  — Поверю. Твое поведение и вправду напоминает подростка с отклонениями, которого спалили за порнухой, а он не успел додрочить.  — Поможешь? Я сам, знаешь ли, не могу – недееспособен после последнего коктейля. Кстати, с шипучим сиропом. Ты думаешь о том же, о чем и я? — провоцирует. Смотрю на хитрую морду и гадаю, чего мне хочется больше, – челюсть снести или все таки вставить тебе по яйца. — У меня сегодня день рождение. Третий десяток пошел. Пока звучит страшно. Когда останавливаюсь в сантиметрах тридцати, замечаю, как необычайно прозрачна кожа. Как странно, но по-своему красиво проявляются хаотичные пятна румянца на щеках, и как лунный свет падает на гнездо на башке.  А еще руку не выдергиваю, когда отстраненно цепляет меня за рукав. Ощущаю тепло ладоней сквозь толстую кожу куртки.  — И че? За поздравлениями пришел, я понять не могу?  — Мммм… — тянет, наигранно разглядывая ночное небо, затянутое низкими тучами. — Не знаю, годится ли твоя елда для моего подарка, но, в целом, попробовать стоит.  — У всех так пробуешь? Сколько лет исполнилось, столько и подарочков? Кусает губу и мнется, прежде чем рот открыть. Морщу нос. Ну потому что удержаться не могу. Возбуждение стихает, а холод на улице уже подмораживает кончики пальцев. А чего я ожидал? Что скажешь «Меня сотворили на свет специально для тебя»?  Я буквально несколько минут назад до одури хотел, несмотря на все «но». Кому пизжу, до сих пор хочу. Мать твою. Ну откуда же ты выперся?  — Все, бывай.  Никогда так не сливался. Напоследок уцепил неприятно удивленный блеск голубых раскосых глаз и выцветшую игривую улыбку.  Ни разу не оглянулся пока шел, а где-то внутри так и подбивало обернуться. Так и подбивало увидеть что-то помимо натянутых клоунских гримас. На весах чаша с адекватностью и рабочим регламентом перевесила мою дьявольскую триаду, поэтому добрался до ближайшего пузатого минивэна, сплевывая на асфальт от ярости и недоеба.  Сучонок ебливый. Запрыгнул к напарникам в спертый салон. Че делали-то тут? Жрали, пердели и спали?  Всем видом показал, что лучше ко мне не соваться. Вообще, блядь. Никогда.  Черти что, а не группа захвата.  Когда спустя пару часов начало светлеть, а наряд перерыл каждый угол в злоебучем переулке, так ничего и не найдя, но вскрыв обе двери, я встрепенулся и уставился в сторону гадюшника как даун. Хер знает, че меня потянуло. Наверное, интуиция, которой я благодарен.  Ударил себя по карманам. Справа ствол и гарнитура на месте. Как ты не заметил, пока жопой терся?.. Выдыхаю сквозь сжатые зубы.  Вот блядина. Ведь документов слева, сука, нет. 

*** 

Резкий и острый весенний ветер потихоньку смягчился, принеся с собой мимолетные ноты распускающихся листьев и ранних бутонов. На место слякоти и мерзости ступило пустое и пока еще безжизненное солнце с влажностью и подтеками на асфальте.  Вместе с погодой, которую еще хоть как-то можно терпеть, участились и совещания. Благо меня не сняли с операции – шеф был в ярости, но свадьба его малолетней дочери насильно вытянула все силы и мысли из старой башки. Мы всем отделом выдохнули.  Гоблины зарылись под плинтуса, словно тараканы, а Старика не было видно даже в его излюбленном месте. Знатно мы им подпортили малину, да и себе загубили месяцы кропотливой работы. Теперь нужно было разбираться в этом дерьме чуть ли не с начала – обидно, пиздец. Я идеалист, перфекционист и как его там? Долбаеб, что слюни пустил на этого аксолотля прозрачного.  И все бы ничего, только о чем бы я не думал, как бы на работу не настраивался, мысли за поводок меня дергают и тянут туда, в сырой закоулок, где сбитое дыхание, пьяное трение, кстати, недурной задницы и перец ебучий. Свежий до одури. Тыкают меня носом, мол, смотри, че ты упустил.  Ну вставил бы разок, попустило б, может.  Прошло уже сколько? Месяца два с того дня. Правую руку не чувствую. От скуки даже менял на нерабочую левую, фантазируя, что это блондинка мне напряжение снимает. Опускаться до того, чтобы рыскать по городу и искать тебя, как-то не вкатывало. Просто симпотная мордашка, которую приятно было представлять перед сном, не более.  — Покурим? — спрашивает откуда-то сверху. Нашла, епты, время. Красные пряди в белых волосах путаются, Урауме перегибается через перила, поправляет у меня на груди броник.   — Перед облавой не накуришься, — иронично хмыкаю и дергаю плечом. Автомат в моей руке лежит так, как положено. Я и веса его из-за адреналина не ощущаю.  — В этот раз ни на каких подростков не отвлекайся, — говорит быстро, отстраняясь. Девичий запах исчезает, как и аккуратное каре из поле зрения. Зато голос в спину бьет беспощадно: — Хотя, я считаю, что за присутствие при флирте двух мужиков на задании должны доплачивать.  Уверен, это слышали все опера в метрах, блядь, двадцати. Не глядя поднимаю руку в военной перчатке с вытянутым средним пальцем, шлю дуру на все стороны и залезаю в минивэн. С рожком мороженого на крыше. Такой, как из мультиков про дебилов-миньонов. Хочется заржать, но получается какой-то хилый кашель, словно у больного бронхитом или раком легких.  Жрать еще адски хочется. Как назло, сегодня светит солнце. Припекает распаленную под несколькими слоями одежды кожу, а урод за рулем не потрудился даже кондер запустить.  Задача, собственно, простая – бизнес центр, «Мордой в пол!», «Ордер на обыск» и пиф паф по желанию. Старика мы нашли чисто случайно – Джого сигнал словил со сброшенной мобилы одного из братьев. Бедного торговца человечиной Гоблины даже не удосужились в известность поставить – так и звонил, а весь Тех слушал его нытье в прямом, можно сказать, эфире.  Так и выяснили, что Старик завел новые, довольно интересные связи.  Высотка в центре города отливается голубым, чеканит прямые теплые лучи. Поэтично, что пиздец. Минивэн останавливается в подземке, успешно преодолевая рубеж с контрольно-пропускным пунктом, с которого Урауме дистанционно снимает блок, получив доступ. Счет идет уже не на минуты, а на секунды. Старого изврата надо перехватить в кубе на верхнем этаже. Куб – помещение с прозрачными стеклами, что-то подобное переговорной. Вряд ли там ведутся светские беседы, а наш агент, подосланный в качестве курьера доставки еды, только подтвердил беспредельность: в те дни, что Старик проводит в башне, верхушку, начиная с сорокового этажа, попросту перекрывают.  — Пошли, пошли, пошли! Опера выбегают один за другим, минуя зоны, попадающие под локальные камеры, а я же жду своего выхода. Сердце бьется ровно, как будто под защитой вечного ангела хожу. Три… Четыре… Пять…  Маску надеваю рывком, щелкаю предохранителем и уже через мгновение подошва берцев бьется о сухой асфальт, создавая нечто подобное ритмичной мелодии. Нас около тридцати человек, если не меньше. Бегу позади одной из спецгрупп, молча даю знаки своим ребятам, пропуская их вперед, на лестничную клетку.  Становится легче дышать в прохладном помещении, однако через пару преодоленных пролетов понимаю, что походу надо бросать курить.  Ебучие бизнес-центры. В ушах бьется пульс, дышу ровно, в черный пластиковый щиток маски, слышу только звук бьющейся экипировки и приклада автомата.  Лестницы тут обычные. Такие еще в неплохих жилых комплексах есть. На четных этажах стеклянные двери с электронной системой пропусков, а камеры бьют в лицо и в спину.  Ну как бьют, уже не бьют, конечно.  И, знаете, нутром, блядь, чую какую-то хуйню. Нет, не то, что было в прошлый раз. В этот раз все же уверенность, что старого уебка возьмем, присутствует.  Другое. Странный и неожиданно возникший охотничий азарт.  Да ну нахуй.  И распахнувшаяся дверь на тридцать пятый этаж, и знакомые стройные ноги в брюках, и я, как идиот замерший за несколько пролетов от контрольной точки, – только тому подтверждение. — Рёмен, мать твою! — сзади влетают в спину, а я, вместо того, чтобы ритм не сбивать, наоборот в сторону отхожу, пропуская оперов наверх.  Не знаю, как у тебя это получается, но глаза рыбьи, ненастоящие, меня гипнотизируют, что я даже на секунду забываю о спизженной тобой ксиве. Стоишь в ахуе с какой-то макулатурой в руках и даже дверь закрыть не думаешь. Выходишь в пролет, отшатываясь от разгоряченных пацанов, что без конца проносятся мимо, а когда бег исчезает над нашими головами, наконец, обращаешь внимание.  Не могу понять, что именно вижу в зрачках. Трезвость? Облизываю губы под маской и думаю, как бы тебе покрасивее ебальник раскрасить: слева или справа? Поднимаюсь на островок меж этажей, а ты инстинктивно отступаешь назад, напрягая линию плеч.  — Че надо? Попутал? — с вызовом. Я хмыкаю. Это что-то другое. Не обдолбанное водярой тело. И голос холоднее, острее, что ли.  В башке рождается интересная гипотеза и не проверить ее смерти подобно.  Бумажки твои рассыпаются с одной моей тычки, а затылок ударяется о безликую серую стену позади платинового гнезда. Мне прилетает по почкам прежде, чем успеваю среагировать.  Вот это джекпот я отхватил. Так лисичка еще и дерется.  — Ты кто, блядь?! На хуй иди!  Молчу. Хотя ржать охота до коликов в мочевом пузыре. Приклад не хочу марать о липкую кровь раньше времени, поэтому локтем рассекаю тебе скулу. Бля. Даже как-то жаль становится. Зато то, с каким упорством и прытью ты блокируешь все мои удары, мне приносит дичайшее наслаждение.  Я пару джебов намеренно пропускаю, чтоб выяснить, как рука у тебя поставлена. Детка, да ты бы мог в соло заменить наш второй отряд. Еще и двигаешься красиво, как рептилия в тени валунов.  Ну все, харе.  Наигрался. Придавливаю тебя к стене, оказываясь нос к носу, предплечьем давлю на белоснежный кадык, а ты кашляешь без конца. Мысленно пою оды тонированной маске, сквозь которую ласкаю каждую незнакомую часть на твоем лице. Ты ведь строил из себя дешевку, сейчас же вижу в тебе мужика.  — Мнх… Сука! Ты перепутал… кх… И на мужика встает крепче, чем на те блядки, что ты вытворял два месяца назад.  Автомат швыряю на пол, к твоим бесконечным ногам. Свободной рукой цепляю бляшку кожаного ремня на твоих бедрах, рывком притягивая к себе и перехватывая под поясницу. Упиваюсь животным страхом, что вижу в суженных зрачках.  Ну, давай, узнавай меня. Или тебя так лапает каждый, что потерялся в догадках?  — Руки убери свои, ебаный изврат! — рычишь. Как-то по-настоящему, не наигранно. Неужто не нравится? Хмыкаю, а потом от души сжимаю ягодицы, отчего морщишь острый лисий нос. — Тебе просто пизда, мудень! Ты завтра тупо не проснешься, я отвечаю. Гребанный пидор.  Предугадываю секунду, через которую твоё колено соприкоснется с моими измученными яйцами, ослабляю хватку и бью по клапану на маске, что расположен где-то в районе виска.  — Приятно знать, что ты не всем подставляешь свою жопу. Мой низкий голос на тебя действует странно. Сводишь брови – шарахает, видимо, узнаванием. Расслабляешь тело, в неверии разглядываешь экипировку. Хватаешь воздух, словно рыба, когда предплечье пропадает с трахеи. Подцепляю пальцами пластиковый выступ на подбородке и стягиваю через голову черный спандекс вместе с щитком и каской.  — Че лупишь, красавица? — бросаю насмешливо, все еще держу тебя, замершего, в руках. Отдельное удовольствие – наблюдать за алой каплей крови, стекающей на белый воротник твоей рубашки. Как ручеек среди горных снежных вершин. Хочется слизать. — Ты знаешь, какой ты бесстрашный, а?  Рот открываешь и закрываешь.  — Нехуй сказать? Конечно, я понимаю, на трезвую не так уж и весело, — шепчу в разбитую скулу и не сдерживаюсь, высовываю язык. Перехватываю последнюю каплю. Металлический и странновато сладкий вкус оседает на слизистой, а твои распахнутые в шоке глаза прикипают к моим губам и недоброму оскалу. — Ксива моя где? Работаешь на Старика, значит?  — Да кто этот Старик-то? — со смешком. А потом тебя словно прорывает: — Пиздец тебе форма идет, боже. Я когда узнал, что ты легавый, не мог перестать порнуху смотреть с ролевыми. Даже закачал на телефон парочку – порноактер на тебя похож.  Ахуеть. Тебя ниче не берет.  И ладони со сбитыми костяшками о мои рыцарские доспехи кладешь на плечи.  Снова вздергиваю тебя одной рукой, чтоб в себя пришел, а ты ржешь. Прижимаешься ближе, расставляешь пошире ноги, отпихивая носком лофера штурмовую винтовку в сторону. Матерь божья.  Сглатываю слюну.  — Тебе, блядь, смешно? Я вопрос задал! — рявкаю и уже не удивляюсь, когда голубые глаза превращаются в задорно-похотливые омуты. Ощупываешь плечи, ведешь до взмыленного затылка. Меня аж током бьет, когда без колебаний трогаешь меня, мокрого от пота.  — Дома, — нахально. Взглядом стреляешь, вроде целишься мне в хуй, а попадаешь прямо в сердце. — Я правда хотел вернуть, но не мог перестать любоваться твоей фоткой. Ну если тебе так нужно было, мог бы и сам меня найти. Признаться, я ждал. Еще вопросы? Я даже из стороны в сторону башкой качаю, как разочарованный отец. Это невыносимо. Что за детский сад-то, ну? Меня чуть не уволили из-за проебанных документов.  — Че ты тут делаешь? Сколько можно пиздеть, что ты понятия не имеешь о том, кто такой Старик? — спрашиваю напускно-раздраженно. Нет, ты меня конечно раздражаешь, но все это перекрывается моим каменным стояком, который ты не можешь не чувствовать, – снова трешься об него, как мартовский кот.  — Работаю я тут. Заебал ты со своим Стариком, в душе не ебу, кто это, — голову наклоняешь набок, щуришься, считываешь все мои эмоции. — А, кстати! Я тебе тогда не все успел рассказать, ты меня кинул. Ушел как гребанный Джеймс Бонд. — Последовательная беседа у тебя не в почете? Как это щас по-модному называется? СДВГ? ДЦП? Разбитая и довольная рожа передо мной расплывается в улыбке, а я кусаю губу, чтобы не ответить тем же.  — Что ты должен был мне рассказать? — безразлично. И довольно терпеливо. Где-то на подкорке вспоминаю, что, вообще-то, я на задании. Опять. Даю себе буквально минуту подержать тебя в руках и клянусь съебаться отсюда, чтобы никогда с тобой не пересекаться.  — На меня бизнес хотят переписать, — обыденно, скучным тоном. Не удивляюсь, ведь ты упакованный, из богатенькой семейки. Странно найти тебя тут, в логове у… Взгляд мой, наверное, проясняется, а ты даже шарахаешься. Понимаю, что я тот еще еблан. Неужели родственник Старика? Совпадений не бывает. — Че? Впервые слышишь слово «бизнес» и «переписать» в одном предложении?  — Ебало завали. И продолжи рассказ, — спросить напрямую не могу, а ты тем временем прыскаешь со смеху. Ладонь зарывается куда-то вниз, ближе к плечам. Оттягиваешь ворот спец костюма, шмыгаешь разбитым носом.  А я медленно вляпываюсь.  — Двадцать лет мне исполнилось, — запинаешься почему-то. Волнуешься под моим внимательным взглядом? Брось, расслабь булки. — Отмечали в клубе, как в последний раз, потому что теперь меня запрягают наследовать бизнес. Я эту всю канитель ненавижу… Не знаю, почему тянет с тобой поделиться. Может, потому что ты пиздец горячий? Я ж поэтому за тобой и пошел.  Никогда не понимал, че творится в башке у вот таких рожденных с золотой ложкой в жопе. Думал, что меня подцепишь, как шлендру, на раз? А я еще и легавым оказался. Гадаю, как выглядело твое личико наутро, с бодуна, при обнаружении чужой ксивы в своем кармане. Душу дьяволу бы продал, чтоб только на мгновение увидеть прихуевшее выражение с оленьими глазами на выкате.  — Бизнес наследую у своего папы. Мы не общаемся, да и живет он в другой стране. Тут сугубо формально. Может, отвезешь меня в допросную? Только чур без третьих лиц! Или тебе нравится, когда смотрят?  — Да? А как же так получается, что при каждой нашей облаве ты вылезаешь словно червяк из ебаных щелей? Объясни мне, — фильтрую поток, льющийся из розовых губ, и разглядываю бесстыжую морду.  Уходить будет тяжелее, чем в первый раз. Пахнет от тебя кровью и перцем, а выглядишь как самая настоящая блядища. Невольно представляю, как ставлю тебя на колени, прижимаю твою башку к стене и разъебываю подставленное горло. Так, чтоб давился и скулил по-собачьи.  Почему-то заранее знаю, что тебя такое только заводит.  Не замечаю, что рукой скользишь вниз.  — Судьба? — заговариваешь мне зубы. Ебаная лиса. Хватаешь мой напряженный ствол, сжимаешь в ладони и притираешься еще ближе. Выдыхаю через рот, наваливаясь на тебя всем телом и считая секунды. Руки у тебя грубые – как нужно. — Ммм… мечтал так сделать. Я, знаешь, впервые захотел мужика. Мы бы по-разному могли, правда? А документы я забрал просто так. Чтобы узнать о тебе хоть что-то. Веришь?  — Нет, — отвечаю честно. Мимо ушей пропускаю весь бред, что ты шепчешь. Упираюсь лбом в твой. Бодаюсь. Сука, не попадайся мне больше. — Если еще раз увижу, я тебя повяжу, понял? Найду, за что. Или спецом подкину. Мелькает что-то вроде беспечности. С силой тянешь на себя. Дышу тебе в губы и пиздецки хочу. В тебя, с тобой, и, как ты сказал, по-разному? О, да, мы могли бы.  В другой жизни, разве что. Где мы по одну сторону баррикад. С грустью понимаю, что я не спиздел. Я тебя посажу.  Отрывать тебя от себя было неприятно. Отступаю на шаг назад, подбираю автомат, не удерживаюсь – ну потому что вы бы меня поняли – очерчиваю твою фигуру, подпоясанную жестким ремнем на бедрах. Я и не думал, что во мне живет такая божья выдержка. Вгрызться в тебя бы, вылизать всего и выебать до слез и кровавых соплей.  Берцем толкаю разбросанную бумагу ближе к тебе и завидую ей, сука. Сам одним движением натягиваю маску, передергиваю предохранитель и ухожу.  — Я согласен быть повязанным только тобой, Рёмен Сукуна. Чуть не промахиваюсь по ступени, ведь из твоих уст мое имя звучит томно и как-то по-особенному. Прокашливаюсь, а ты снова смеешься.  — Через три минуты мы Старика поведем. Смойся, Бога ради, — говорю, сам не знаю, зачем.  Взлетаю по лестнице, хотя бежать со стояком – еще та проблема.  — И, кстати, от порнухи зрение портится, — бросаю напоследок, не оборачиваясь. Потом думаю, забыл спросить, как тебя зовут. Не уверен, хочу ли я знать. Может, лучше оставить все так, как есть? Узнавать тебя совсем не хочу. Наперед знаю, что ты меня разочаруешь.  Тем более «лисичка» звучит не так уж и плохо? 

***

Мысом ботинка цепляюсь за деревянную ножку, отталкиваюсь и отъезжаю на стуле назад. Кости хрустят, а мышцы свинцом наливаются. Не завидую стулу, что выдерживает мое заебанное тело. Документы на рабочем – самые первые зацепки и детали перекрестных встреч Старика с братьями.  Старику гнить в тюряге лет двадцать, а потом еще двадцать, пока не подохнет.  Праздновали его поимку негромко – я даже не пришел. Не видел смысла. Гоблины все еще проворачивают дела, а выхода на них до сих пор нет. Джого и ел, и спал на рабочем месте, – на шефа по-хорошему надо было бы вызвать охрану труда или других примерных ребят. Урауме тоже прописалась в кабинете. Как-то раз пришлось ее маленькое тельце относить на руках до машины, а затем оттуда в съемную квартиру.  Что касается меня, то я клал жирный болт, приезжая в контору позже обычного, хоть и очковал больше всех за эту операцию. По сути, это мое последнее громкое дело, и если я его закрою, то получу неплохие бабки и возьму билет в один конец.  Давно хотел научиться сёрфить.  — Заняться нечем? Я найду тебе работу, — бросаю сухо. Пальцы переплетаю, упираясь на подлокотники кресла.  — Это необязательно, — Урауме усмехается. —  А вот тебе пора бы прекратить голову себе ломать. Мы уже все с тобой по несколько раз промониторили. До сих пор не веришь?  — Тема закрыта, — пресекаю старую пластинку. Не верю. Хоть убей, не верю тебе. Имя я твое, в итоге, случайно узнал. Перекатывал его на языке по несколько раз на дню, а еще, конечно, когда рвано дрочил бессонными ночами.  Сатору.  Проклинал тебя всякий раз, когда кончал. На досуге выебал пару додиков, номера которых мне подкинули коллеги. Один на тебя чуть похож, но его захотелось отхуярить до полуобморочного состояния, потому что, клянусь, я заведомо знаю, что ты лыбишься и звонко стонешь, когда трахаешься.  Этот лишь рожи корчил.  Что еще произошло? Ну, переехал в более поддержанную квартирку, поближе к центру. Не высотка с премиум-жильем, но все же лучше, чем четыре стены и матрас на холодном полу. Лето встретило по-доброму. Наконец, можно было забить хуй на всякие куртки и ужасную зимнюю форму. Диски вот на тачке поменял. Пару бандюганов районных поймал – были замешаны в сбыте веществ. Поступали ли им порошки от Гоблинов или брали по себестоимости от пешек, так и не узнали, – шавки подохли в сырой камере прежде, чем к ним с допросом пришла Урауме.  Странно было, слышишь? Перед каждой облавой, которой руководил, крестился, блядь. И не потому, что верующий, а просто потому, что избегать тебя и намеренно не разглядывать толпу вошло в привычку. Только бы не выперся из-за угла. Только бы не возник, как джин из табакерки. А внутри тайно надеялся на блеск голубых задорных глаз и кривой смех.  Казалось бы, два раза увиделись. Два ебаных раза. Впахивал в зале в разы сильнее – вес разминочный вырос, наверное, до твоего. И когда штангу тягал, представлял, что вставляю тебе на сухую.  Мать твою, Сатору. Ты – моя зависимость. Приходишь только во сне, изводишь меня. Неужели послушался? Надо было тебя, суку, раком прямо на лестнице поставить и себе душу облегчить. Хотя вряд ли я бы на этом остановился.  Разумеется, о тебе мне доложить пришлось. Как бы не хотел, чтобы ты остался лишь моим секретом, до шефа инфа дошла не из приятных – лучший опер да еще и в разгар операции кидает группу и пропадает на несколько минут. Пробить тебя лично мне не дали – этим занимался Тех, а конкретно – Джого. Хер знает, почему он ниче на тебя не нашел, но со счетов тебя списали. Ты далеко не овечка. С превосходными физическими данными, со странными совпадениями на контрольных точках. Скорее волк в овечьей шкуре, да, Сатору? И единственной правдивой вещью был твой стоячий колом хуй, как по указке.  Но в одно я верю точно – ты из моей крови вымоешься. Как-нибудь, но вымоешься. Не двумя додиками, конечно, а кем-то другим.  Хмурюсь, наконец, поднимаю равнодушный взгляд на Урауме, как-то отрешенно отмечая, что накрашенные губы ей к лицу. Встречается что-ли с кем?  — Ну и? Долго киснуть будешь?  — Отсоси.  Держится, чтоб не послать меня куда подальше, а я хмыкаю. Откидываю голову на кожаную подушку в ожидании, пока ее заебет тут стоять.    — Ты невыносим, когда у тебя недотрах, — цедит она. Я снова хмыкаю. Думаю, да я вообще по сути своей невыносим и дело не в дырках, куда нередко суется что-то помимо мужских пенисов. Кидаю скучающий взгляд на часы и выдыхаю. Пару минут и по съебам.  И снова домой, снова пластиковые контейнеры с готовыми харчками и намотанные круги вокруг жилого комплекса в насквозь мокрой футболке.  Каждый день без динамики в моем деле походит на день сурка. Вот сейчас я швыряю сумку на заднее сидение седана, открываю дверь напарнице подобно истинному джентльмену, завожу двигатель, звеня ключами. Потом врубаю музыку, поддерживаю не особо интересный разговор, заруливаю меж высоток к очередному ебырю Урауме, выплевываю пару едких отцовских замечаний, на которые мне прилетает красноречивый взгляд и высунутый средний палец. Затем опускаю стекло, упираюсь локтем и прикуриваю сигу. Минуты две – я у своего нового падика. Паркуюсь задом, ювелирно. Видел бы со стороны, сам на себя бы вздрочнул.  Солнце привычно садится поздно – так что закатный фиолетовый свет отбрасывает блики на все зеркальные поверхности по типу баннеров с тупорылой рекламой новой виагры. Смачно сплевываю на асфальт, ставлю тачку на сигналку и поправляю сумку на плече.  Как поднимаюсь домой не помню. Ну потому что это ебучий двадцать пятый кадр, не иначе. Холодный падик, консьерж, лифт, кнопки, дверь. Потом длинный коридор, скинутая обувь, стянутая форма, надетая форма, но уже спортивная. Ванная, в которой ополаскиваю лицо. Блядь, об этом я мечтал? Вряд ли. Собственная рожа в отражении не кажется приятной. На что тут у блондинки могло встать вообще? На загорелое лицо с татуировками? На мрачный и убийственный взгляд? Черт знает, у меня при страхе смерти бы не встал.  Снова длинный коридор, дверь, кнопки, лифт, злобная рожа в зеркале, консьерж, чья-то недурная задница, обтянутая тканью спортивных шорт, холодный падик.  Стоп. Че?  Чуть шею себе не сворачиваю, потому что прохожу по привычке мимо бабки, сидящей в окошке, как в газовой камере для евреев.  Мать твою.  Слышу, как заливаешь бабусе своим звонким и учтивым голоском про какого-то там сводного брата, живущего здесь. Ты совсем долбаеб? Нет же у тебя братьев. Облизываю вмиг пересохшие губы, потому что, сука, твои ноги – это какой-то запрещенный прием. Кожа молочная и матовая, а мышцы под ней перекатываются от каждого твоего движения. Шорты на себя натянул наверняка за сотку евро, не меньше. Облокачиваешься на окно консьержки, прогибаешься в пояснице, и я теряю нить меж прошлым и будущим. Отлетаю в ебаные ебеня.   Внутренняя поверхность бедра у тебя шикарная. Подводящие по-любому твердые, как и мой хуй в данную секунду. Я, походу, слишком шумно выдыхаю, потому что твои плечи дергаются, а ты оборачиваешься с невозможной лыбой во все тридцать два. Неужели знал, кто позади стоит? А если знал, то бьюсь об заклад, очко-то поджалось от предвкушения? — Ебало не треснет? — бросаю в лицо. Смеешься, а глаза огнем горят.  — Пробежимся? — спрашиваешь, кивком прощаясь с бабулей. — Сто лет не бегал.  У меня адреналин бьет по ушам точь-в-точь как и на облавах, когда ты мимолетом облизываешься и вперед идешь, не оглядываясь. Пряным перечным запахом окутываешь. Гребанная лиса. Виляешь задом, а я слюни пускаю, не в силах глаза поднять с двух мягких половинок. Хвоста тебе меж них не хватает. Или моего крепкого ху… — Надеюсь, у тебя в квартире поприличнее будет, — на свежем воздухе становится чуть легче. Равняюсь с тобой. Непривычно видеть обычную футболку с шортами, а не распиздатые рубашки-распашонки. — Кстати, тут неподалеку поле есть. Я там иногда бываю. Бегать по траве будет приятнее, чем мозги сотрясать по асфальту. Погнали, еще воды купим, а то я зае… — Ты че, в край отбитый? — перебиваю и рычу в твою сторону, только ты потягиваешься как ни в чем не бывало. Щуришься, подставляешь то одну, то другую сторону под последние лучи июльского солнца. —  Я тебе друг, блядь, или че? С хуя ли ты заявляешься как ни в чем не бывало?  Вскидываешь синие глазищи исподлобья и скалишься. Понимаю, что я не против тебя повязать чуть позже. Ну, часа-то тебе поразвлекаться хватит?  — Так а что? Ты не на службе, пробежимся пару кругов и отъебусь. Или ты социопат? Маньяк в погонах? Тебя уволили? Убьешь меня в подворотне? Если вот этими горячими руками, то я не против. Это так, на будущее.  Цыкаю языком.  — Конченный, — сую руки в карманы шорт и иду в сторону футбольного поля. Возишься с чем-то позади. На секунду думаю, что щас огреешь меня как крыса и сдашь тем, кто тебя крышует. Я б не удивился. — Хули ты встал? За водой надо зайти.  Но удивляюсь тому, что ты рядом мельтешишь. Губу прикусываешь, чуть ли не припрыгиваешь. Ебнутый, не иначе.  — У тебя сверло в жопе?  — Поможешь достать?  — Блядина.  Ржешь от души, а я хмыкаю и головой качаю.  День сурка, да? Да у меня ебаный день глаз. Ведь по полю ты бегаешь, как заведенный. Потеешь красиво. Кажется, все, что ни делаешь, то красиво. Может, поэтому я тебе проигрываю? Дыхалка у тебя поставлена, и мое самолюбие задевается твоей первой же победой в спринте.  — Мне поебать, еще раз! — ору на всю улицу, замечаю, как птицы срываются с зеленых веток и с криками улетают подальше отсюда.  — Ты все никак не успокоишься, да, Сукуна? — звонкий голос срывается на моем имени, а я гашу в себе откуда-то взявшееся желание заурчать котом. Вот уебок. — Давай на желание, что-ли. Жаль проебывать такой шанс!  Фыркаю. Ну давай, лисичка, подойди ближе. Дистанцию ты держишь с первой секунды нашей встречи. Скажи, ты же тоже чувствуешь? Чувствуешь же? Нарастающий пиздец.  Отжимаю баскетбольный мяч у малолеток, не кривя душой показываю, что мяча пиздюкам больше не видать. Швыряю тебе в руки, кивая на пустой баскетбольный корт в нескольких метрах.  — Один на один, — выпаливаю. Ебаный рот, сердце бьется так, как никогда. Еще и ты. Еще и ты тут, сука, Сатору. Взмыленный, раскрасневшийся и чертовски дикий. — На желание. Ограничений нет.  Вижу шальную лыбу напротив, читаю в твоих омутах откровенную порнуху и понимаю, что разделяю эти мысли.  Негласно установленный час проносится, кажется, пулей. Фонари зажигаются тогда, когда мои кроссовки чертят черную полосу на корте, а я забиваю трёшку.  — Шлюший сын!  Пиздюки, чей мяч я нагло спиздил, сообразили некую фан-зону за пределами поля. Я так и не понял, за кого они болеют. Точнее, мне на них, честно, поебать. Как могу обращать внимание даже на упругий мяч, когда передо мной ты?  Схватка в уличном баскете становится моим приоритетом номер один. Теряю счет времени, ведь играть ты умеешь. Есть что-то, что ты не умеешь делать, Сатору?  Столкновение плечами и сбитое дыхание – все, на чем остановилась моя концентрация. Я мент или, блядь, подросток? Давно такого не ощущал. С тобой вообще все по-другому. Высовываешь язык, чтобы скорчить гримасу, а я к нему прикипаю взглядом и даю тебе забросить победный мяч в мое кольцо. Ну потому что это запрещенка, мудила.  Цепляешь футболку, чтобы краем вытереть струящийся пот со лба, а я челюсть поднять не могу и слюни даунские вытереть.  Понимаю, что сегодня я тебя выебу.  Что бы ты мне не загадал, я тебя выебу.  — Я думал, вас дрочат за нормативы. Ты не так уж и хорош в спорте, — заключаешь, пытаясь отдышаться. Малышня за забором ликует, а я мокрыми пальцами разом проворачиваю пластиковую крышку прохладной бутылки. Припадаю губами. Пью, не сводя с тебя глаз. Ты пялишь в ответ.  Я уже говорил, какой ты бесстрашный? Осушаю ее в пару глотков, комкаю в руке.  — Ты че, допил?! Ахуел? Она одна была! — Показать тебе, в чем я хорош? — спрашиваю, бросаю мусор тебе в пакет из местного продуктового. — Нехуй, сам понесешь. Довыебывался.  Кто из нас первый начал морду бить – вряд ли вспомню.  Верткий, как блядская ящерица. Бьешь без промаха. Копилось в тебе, что ли, не понимаю? Ощущаю, как горячая струя льется из правой ноздри. Пидарас, блядь. Отвечаю без сожаления – сам напросился.  Ребра пересчитываю одним ударом, снова разъебываю тебе скулу, ставлю подсечку. Валишься на резину кубарем, но цепкие пальцы хватают меня за футболку, и ткань неприятно трещит, а колени стираются о поверхность корта.  — Гандон, сука, — плюешься, пока брыкаешься подо мной как жук. — Нахуй иди! — Успокойся, — рявкаю в сморщенную рожу. Наотмашь въебываю по кровоточащей щеке, размазывая по белоснежному полотну алые брызги. — Че с тобой? Ты же выиграл.  — Да мне похую! Урод… Хмурюсь, фиксируя твои запястья. Ты и вправду отбитый на голову.  — Нормальным языком умеешь выражаться?  — Еще раз повторить? Отвали от меня! — Ладно, — пожимаю плечами. — Только не ори.  — Отсоси!  — У тебя месячные? — начинаю злиться и намеренно голос повышаю. Дойдет до тебя, что ты полный осёл? — Че ты хочешь, ну? Втыкаешь, кажется, мгновение, а затем сжимаешь ладонь на моей груди и тянешь на себя. Целуешь так, что я опору под собой теряю. Заваливаюсь вперед, меж твоих разведенных ног.  Жарко. У тебя во рту пиздец как жарко. С готовностью мажу языком по твоему, слизываю металлический привкус разбитой от удара десны, задеваю кромку зубов и проглатываю твой судорожный стон.  Ебать, ты еще и так можешь. Глаза закрываю только после того, как вдоволь насладился твоими, зажмуренными. С белыми подрагивающими ресницами. Выпускаю твои руки, чтобы вздернуть сырую футболку и добраться до распаленной кожи на тренированном животе.  Лезу глубже. Сука, если б можно было, я бы и в глотку тебе нырнул. Обхватываешь мою шею руками, цепляешься за мои бедра бесконечными ногами, а я на мгновение забываю, что мы на улице. Под уличными фонарями и на виду у малолеток, которые до сих пор ждут свой ебаный мяч.  Пальцами скольжу по коже вниз, под белье. Удивленно хмыкаю и сдавливаю в ладони довольно мокрый член, захватывая еще и поджатые яйца. Наверное, больно, но тебе и этого достаточно. Тот стон, что раздается звонко и смело, успеваю сцеловать с раскрытых губ, а ты только разводишь ноги шире. Бесишься из-за одежды. Которую я по понятным причинам снять не могу. Или могу? — Мгх… Сукуна, блядь, — снова стонешь, когда на пробу сильно натягиваю крайнюю плоть и размазываю вытекающую смазку по нежной головке. — Давай… еще. Я щас с ума сойду… — Не ты ли меня на хуй слал? — издеваюсь, трусь об тебя, игнорируя зарождающийся голод. — Я ж тебя сожру, Сатору. У тебя инстинкт самосохранения напрочь отсутствует?  Блядский рот твой снова стонет, а ты дрожишь под моими руками.  — Походу… да. И только я думаю о том, чтобы прикрывать дрочильную лавочку и подмышкой нести тебя домой, как ты меняешь нас местами.  Я не знаю, как в тебе еще остались силы, но ты седлаешь меня и даже не обращаешь внимания на свой вынутый из спортивной тряпки член. Облизываешь верхнюю губу окровавленным языком, смотришь на меня сверху и дышишь, как загнанный хищник.  Платиновые патлы под теплым светом фонарей золотом отливают, и я невольно засматриваюсь на контраст ярко-алых полос на твоем лице.  — Ну ты и псих, — ржу искренне, откидываясь на остывшую резиновую поверхность. Подпихиваю тебя бедрами, придерживаю за талию и не брезгую заправить налитый и твердый хуй обратно в шорты. — Еблан, блядь. Домой пойдем.  И мы идем.  Шмотки все собираем, а эта порванная и грязная футболка на мне раздражает донельзя. Снимаю через голову, перебрасывая через плечо. Чую жопой твой лижущий взгляд. И пакет целофановый пальцами подхватываю. Принцесса.  Переступаешь как-то странно, с ноги на ногу. Плетешься чуть позади. Молчишь.  Пару минут еще терплю, а потом не выдерживаю.  — Хули заткнулся? И че хромаешь? Я тебе еще даже очко не рвал.  Догоняешь, хмуришься.  — Ну?  — Мне просто кажется, что у меня щас яйца взорвутся, — бурчишь и футболку свою мнешь в ладонях.  Я хуею. С тобой не соскучишься.  — Тц. Сюда иди, — хватаю свободной рукой тебя за плечи, вслепую нахожу руку и переплетаю наши пальцы. Да ладно тебе, дистанцию несколько минут назад мы знатно сократили. — Ты почему ведешь себя как целка?  Молчание, которое следует после моего брошенного в никуда вопроса, нагнетает. Я даже мимику не контролирую, пялюсь, как баран, на лисий профиль сбоку от меня. Тебе похуй, я знаю. Ты не краснеешь. Мне кажется, ты тупо не умеешь.  — Это шутка? — спрашиваю с насмешкой, а внутри ржу, как конь. Да быть не может.  — Целка спереди или сзади? — уточняешь по-простому, склоняя голову вбок. Белые патлы падают в ту же сторону.  — Допустим, сзади. — Веду тебя за руку по пустой улице, вслушиваясь в наши шаги, что как-то иррационально быстро нашли общий ритм. — Ни за что не поверю.  — Я же тебе говорил, что праздновал свое день рождение так, как будто бы в последний раз, — вздыхаешь. Ага, ну прям уж тяжелая ноша – наследовать бизнес. — Тебя увидел, понял, что хочу… Короче, нихуя я не понял, но пошел.  Удивленно вскидываю брови.  Не то что меня бы остановил факт ебли лисички с другими мужиками, я же не дурак. Но оказывается чертовски приятно – быть в чем-то у этого золотого мальчика первым.  Останавливаешься у падика так, будто бы прощаться со мной собрался. Вся твоя уверенность девается куда-то. Но ничего, такой ты мне тоже нравишься.  — Ладно… в общем, — начинаешь по-актерски наигранно. — Я походу… короче, зря… — Мне надоело дрочить по памяти, Сатору. Кажется, говорю вслух. Ну и покрепче тебя на талии перехватываю. К себе прижимаю. В глаза заглядываю. Похотливое ты животное, а щас что строишь из себя? — Пойдем ко мне.  Клянусь, то, что ты вытворяешь, когда тебе башню сносит, – для меня становится последней вещью, которую буду видеть перед смертью. Сосаться с тобой одно удовольствие. Кусаешься, цепляешь зубами мои губы, перехватываешь инициативу и ведешь. Нагло, по-блядски ведешь.  — Тшш… да погоди ты, ебаный в рот.  В замочную скважину ключ вставляю раза с пятого. Попасть не могу, ведь ты виснешь на мне и вьешься под ногами. Вталкиваю в квартиру насильно, захлопывая дверь, и уже не сдерживаюсь. Срываю футболку, что бесила меня всю игру, добираюсь до влажной мускусной кожи. В хате кромешная тьма, а ты вслепую ищешь ладонями опору, и я даже не думаю щелкнуть выключателем.  — … где ванная? Оказывается, что прелюдия с тобой – это тоже драка.  — Рот закрой. Сам вымою. — Фу, ни в жизни. За шею притягиваю к себе, чтоб не рыпался. Рывком снимаю шорты. Переступаешь через ткань и явно не знаешь, что делать дальше, поэтому кидаешься колкостями и строишь из себя клоуна. В коридоре тихо. Запах перца и мускуса оседает в моих пазухах, и меня ведет.  Подталкиваю к спальне с нараспашку открытыми окнами. Разумеется, иду позади. Ну потому что грех не любоваться тобой. На постель летишь сам, как ребенок. Страха в твоих глазах не вижу, но когда переворачиваю тебя на живот, слышу сбившийся, неожиданно тихий голос: — Ты че, блядь, делаешь?  — Собираюсь тебя вылизать.  То, с какой скоростью ты предпринимаешь попытку вскочить, я оцениваю по достоинству и не жалею твоих белоснежных ягодиц – бью с оттяжкой. Наслаждаюсь, как окрашивается молочная кожа в яркий красный. Вгрызаюсь в нее зубами, безжалостно прокусывая плоть.  Потом залижу. — Сукуна! — всхлипываешь. — Уебина.  — Тогда ноги раздвинь. Давай, — шлепаю по внутренней стороне бедра. Послушно разводишь, прокатываясь по покрывалу возбужденной головкой. — Умничка.  Шипишь, когда хватаю твою задницу и растягиваю половинки. Даже присвистываю – как девка гладкий.  — Ты ебаный сын собаки… — приглушенно, в одеяло.  Хмыкаю и припадаю губами к твоей девственной дырке. Поясница дергается, а ты громко стонешь. Заводишь меня пиздец. Запускаю язык внутрь, кусаю сжатое колечко мышц, не терплю, пока прекратишь елозить. Фиксирую тебя на месте, зарываясь носом в задницу.  Блядь, чуть глаза не закатываю от удовольствия.  А потом ахуеваю, ведь ты изворачиваешься и цепляешься за мои волосы. Подбородок вскидываю в одобрении и вытягиваю язык.  Давай, Сатору.  Шлепаю по жопе лениво. Я не знаю, как это назвать. Кто кого ебет? Я твое очко или ты мой язык?  Сжимаю свой ствол у основания, чтоб не слить раньше времени. Ведь твои изломанные брови, открытый рот и испарина на пояснице – для меня буквально всё. Весь мир сжался до вот этой точки. До капли пота, что стекает по твоим лопаткам.  — Сукуна, — зовешь и вдруг отстраняешься, переворачиваясь на спину и расставляя колени в стороны. Упираешься локтями в матрас, а у меня руки, кажется, трясутся. Потому что это – приглашение.  Не думал еще, как именно хочу взять тебя в первый раз. Много раз представлял и прокручивал наш секс, но это все и ногтя на твоем мизинце не стоит.  Подхватываю под колено и рывком притягиваю к себе. Я все еще в шортах, а ты пиздецки недоволен.  — Проникновение-то будет? — спрашиваешь насмешливо, щуришься хитро, у меня аж брови наверх ползут. Уверен, что у тебя девять жизней, как у кошки, но доказать это не могу.  — Настолько желаешь порванной жопы? — бросаю серьезно. Вижу затуманенный взгляд и не дожидаюсь ответа. — Окей, потом не реви.  Шорты с меня слетают в секунду, в ту же секунду зрачки твои обдолбанные, наконец, фокусируются на моем покачивающемся члене и их озаряет первобытный ужас. Ползешь по постели к окну, отталкиваясь пятками.  — Не, не, не… смеешься?! Отъебись!  — Сюда подошел, — хватаю за тонкую щиколотку и тяну обратно. Ухмыляюсь, наблюдая за твоей возней в одеяле. Закидываю шикарную стройную ногу себе на плечо и наваливаюсь сверху.  — Мы так не договаривались! Я, конечно, хотел, но это полный пиздец, слышишь меня? Ты как с этой елдой существуешь? Вы два разных организма? Он тоже опер? — паникуешь? Я бы поверил, если бы не чувствовал, как ты держишь меня и не отталкиваешь. Наоборот. Прижимаешь ближе.  Ощущаю животом твой напряженный член. Мой же упирается тебе в очко.  Сатору. Похоже, в этой игре я победил.  Пахнешь одурительно. Без конца щебечешь и сводишь брови к переносице, глазами рыскаешь по лицу – по моим губам, черным линиям и крыльям носа.  — Давай… ну, может, в другой раз?.. — Харе пиздеть.  Насильно, как непослушному псу, залезаю пальцами в паршивый рот, и становится неожиданно тихо. Давишься, но румянец на твоих щеках проявляется только заметнее. Обхватываю длинный язык, собираю вязкую слюну и напоследок проталкиваю по самые фаланги в горло, наслаждаясь твоим кряхтением.  Кашляешь, как только вынимаю их. Понимаю, что ты, сука, ни разу не посмел укусить. Оленьи глаза распахиваешь, когда вставляю сразу два. Сжимаешься весь, царапаешь ногтями мою кожу, ближе тянешь. И я уже зарываюсь носом в твои мокрые волосы на макушке, вдыхаю полной грудью. Словно впервые в жизни. — Как-то… мгх… странно, — прерывисто дышишь, а я ответить не могу. Не хочу отвлекаться от хлюпающих звуков твоей раскрытой задницы. — Слышишь! Остановись, блядь! Ммм… хотя нет... забей. Упираюсь в твой лобешник, посмеиваюсь и голову опускаю, чтоб увидеть происходящее. И ты тоже смотришь, как сам всасываешь внутрь указательный и средний, даже бедро для удобства приподнимаешь. Пальцы вставляю снова, до конца. Меняю угол, и чуть позорно не сливаю, потому что тот звук, что ты издаешь в стенах моей квартиры, походит на гребанную райскую песнь.  Темп ускоряю, чтобы в глаза раскосые заглянуть. Ты на седьмом небе, Сатору? Не переживай, я тебя туда еще не раз отправлю. — Эй, ну, — зачем-то зовешь. Скулишь, как щенок, когда руку из твоей жопы вытаскиваю, чтобы на кипящий хуй заменить. — Давай, пожалуйста. Я хотел тебя еще с того самого дня, боже. Сукуна. Ты чертовски сексуален в форме. Пообещай, что выебешь меня в ней. Трахнешь меня?  — Трахну, — легко соглашаюсь, проталкивая головку внутрь. Не могу сдержаться и не спеша высовываю обратно – шелковые стенки открываются наружу, и я кусаю губы.  — А в форме? Выебешь? — ненасытно.  — Выебу, — хмыкаю.  — Поймаешь, да? Пообещай, что поймаешь и сделаешь то, что пообещал?  Дьявол. Вставляю резко, чтобы ты рот свой закрыл. Тебе поясницу простреливает. Вижу, как текут слезы и закатываются глаза.  По моим меркам, это десять из десяти. — Обещаю.  Я не знаю, зачем, но ты жмуришься, и пока я пытаюсь привыкнуть к твоей девственной узости, нетерпеливо подмахиваешь бедрами. Тебе же больно, ебанат. Кому что доказать хочешь?  Вхожу жестче, а мои яйца ударяются о твою плотную кожу до грязного шлепка. Если бы у нас с тобой были голодные игры, этот звук заменял бы нам гонг.  — Ты ебаный искуситель, Сатору.  Руки тянешь к своему члену, перехватываю своей ладонью сразу обе, и ты протестующе дергаешься. Замираешь на месте – я мысленно готовлюсь к долбежке.  — Запомню твои слова. — Говоришь по-простому. Как-то ласково. Любуюсь тобой, распластанным под моим телом, пару мгновений. Залипаю на косые прозрачные мышцы, на сильные дельты и острые ключицы. — Долго будешь сиськи мять?  Я себе врал. И тебе врал.  Я скорее сам себя повяжу, чем тебя выдам.  А, и кстати. Я был прав. Трахаешься ты с похабной лыбой и звонким срывающимся голосом. 

*** 

Мне давно не снились сны.  Точнее, как. Не снились не порно-сны с твоим участием. И почему-то проснулся сегодня в холодном поту.  Слышу щебет птиц, чувствую дуновение теплого летнего ветра – походу, заснул в чем мать родила. Еле разлепляю глаза и понимаю, что работу я уже проебал, ведь будильник вчера был благополучно забыт. Слепо вожу ладонью по прохладной половине кровати и цыкаю языком.  Я знал, что ты уйдешь.  И всё равно паршиво как-то. Горько, блядь, словно смолу пожевал.  Плетусь по коридору, широко зевая. Вяло пинаю твою грязную футболку с алыми подтеками. На память оставил? Мол, доказательство, что я все таки тебя себе присвоил. На ночь, правда. И то не целую.  На кухню забредаю в коматозном состоянии. Башка тяжелая, про тело вообще нехуй говорить – все мышцы ноют. Пожрать бы чего, но вспоминаю, что в холодильнике нет даже бутылки молока.  Хмурюсь. Обоняние включается с задержкой, и нос вдруг улавливает приятный кофейный запах и какие-то нотки жареного мяса. Желудок в ответ на фантомную хавку сворачивается в узел. На плите не успевшая остыть сковородка с черной крышкой. Рука сама тянется, клянусь.   Рис. Взбитые яйца. И курица в тягучем соусе.  — Ебать ты конченный, — восхищенно бросаю в пустоту и свой хриплый голос не узнаю.  Рядом нахожу клочок бумаги. Совсем даун? Выдернул из аннотации к книге.  Фыркаю, когда читаю коряво написанное

«еще раз сори. разогрей только, холодным не жри. p.s: не судите строго, я начинающий». 

Начинающий кто, блядь?  Да ты сама забота, Сатору. Зависаю дольше положенного, разглядывая твой почерк. «Еще раз»? Так ты же не извинялся, тебе не за что.  Или есть за что?  Глубоко воздух в ноздри втягиваю. Швыряю крышку на плиту и весь приготовленный твоею рукой завтрак оказывается на столешнице. Твою-то мать. Ебаная белая лиса.  От души прикладываюсь кулаком по косяку. Я же знал. Знал же, ну. Хули тогда так в грудине тянет?  Когда иду обратно в спальню, начинаю ненавидеть сначала себя, потом тебя, затем нас обоих. Встаю, как вкопанный, перед тумбой. Ведь на ней – моя ксива. Рядом вторая половина бумажки, что ты вырывал, видимо, впопыхах. Боялся разбудить? Или боялся, что останешься?  Руку к ней тяну. Знаете, как это бывает? Идешь по улице, черт дергает и поворачиваешь обратно, а через секунду типа впереди тебя тачка сбивает, хотя должна была тебя.  Ну, вряд ли знаете, конечно, но нечто подобное сейчас испытываю – только намеренно с этой улицы не сворачиваю. В тупую смотрю на нацарапанные тобой цифры. Хотел бы я, чтобы это был твой мобильный. Звонить тебе, общаться с тобой, терпеть твои нелинейные повествования и сбивающиеся мысли. Трахаться по телефону, наконец. На нюдики тебя разводить. Что там еще делают? Но это координаты.  Клада, епты, пиратского.  На кривую подпись твою даже смотреть не хочу. Тошно мне. Извиняешься. В рожу бы тебе плюнуть. Желательно в разбитую до соплей.  На кровать сажусь и назад откидываюсь. На простынях все еще твой запах, и из головы разом все здравые мысли пропадают.  Убить тебя будет мало.  Сатору.