Dóra Ton Theón

Дни в Лагере Полукровок сливались в череду изнурительных тренировок, попыток разобраться в пыльных архивах Дома Афины и постоянного, гнетущего ощущения слежки. Сонхва учился. Учился держать меч, хотя ловкость Хонджуна оставалась для него недостижимым идеалом. Учился читать древние схемы укреплений и тактические свитки (вот здесь он преуспевал куда больше). Учился скрывать свои «приступы».     Этот странный дар, — а теперь он понимал, что это был его дар, а не особенность полукровок — пробудившийся  с попаданием в лагерь, был капризным и болезненным. Видения приходили хаотично и спонтанно. Чаще всего это были вспышки: мимолетное понимание движения противника во время спарринга, ощущение чужой эмоции, или внезапная, режущая головная боль, когда кто-то глубоко погружённый в свои мысли проходил рядом. Особенно часто Сонхва клинило, когда неподалёку был Юнхо. Как будто его подавленная ярость излучала невыносимое давление на разум сына Афины. Или это его дар так кричал, пытаясь дать ему какую-то подсказку….    Именно после одного такого мимолетного пересечения с сыном Зевса утром, Сонхва чувствовал себя особенно измождённым. Голова гудела, как переполненный улей. Свет резал глаза. Он сидел на скамейке у арены, сжимая виски пальцами, тщетно пытаясь заглушить боль и дышать. Тренировка с Чонхо была отменена – сын Ареса лишь хмыкнул, увидев его бледность, и любезно ушел рубить манекены с на тренировочном поле в одиночестве. — Эй, Стратег, — Сонхва увидел новую тень на земле. Он вскинул голову. Хонджун. В руках он держал две деревянные чашки. — Уён выклянчил у Аполлона какой-то эликсир. Говорит «лечит всё, даже похмелье после нектара». Пахнет… лимонами и чем-то исключительно Аполлоновским. На, выпей.     Сонхва с благодарностью принял чашку. Напиток был теплым, отливал золотистым на солнце и действительно пах цитрусами и летним ветром. Он сделал глоток. Приятное тепло разлилось по телу, и острая боль в висках чуть притупилась. Чуть.  — Спасибо, — прошептал он. — И Уёну передай. — Он сейчас в кузнице помогает, — Хонджун сел рядом, их плечи соприкоснулись. Он отпил из своей чашки адскую смесь, в виде кофе с двойной порцией сахара и взбитыми сливками. Сонхва искренне не понимал, как тот может пить эту сахарную бомбу каждое утро. — Но передам ему потом обязательно. А может ты и сам ему скажешь, если пересечётесь. А ты как? Опять… оно?   Сонхва кивнул. Он прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться на тепле чашки в руках и твердом плече Хонджуна рядом. Это действительно помогало. Немного. Сын Гермеса последнее время был его спасательным кругом, в этом море, где словно каждое живое и не очень существо задумало его потопить. Успокаивающее присутствие, остроумные шутки и неловкая забота – все это пусть и было новым, слегка тревожащим, но и таким невероятно ценным и необходимым. — Надо идти в столовую, — сказал Хонджун после паузы. Его голос был необычно мягким. — Ты же ещё не пробовал амброзию, хм?… Говорят она реально помогает. В маленьких количествах, естественно. Мы конечно полубоги, но тоннами это чудо могут только боги поглощать без последствий. Кстати, Ёсан обещал сохранить тебе порцию сегодняшнего обеда с двойной порцией оливок. Говорит, Афина их любила. Оливки, в смысле. Может тебе от них лучше станет. Сонхва слабо улыбнулся.  — Пойдем.     Есть он не хотел. Но прекрасно понимал, что вопрос ему был задан исключительно ради приличия.      Столовая Лагеря Полукровок была самым шумным, и многолюдным местом в лагере в любое время дня. Длинные столы, скамьи, бесконечный гул, смех, несоизмеримое количество полукровок тут и там. Сонхва бы предпочёл вообще туда не ходить, ненавидя подобные скопления народа, но Хонджун таскал его туда есть стабильно три раза в день. Вообщем, Сонхва тащился за сыном Гермеса в эту пучину из запахов еды и кучи людей, как тряпичная кукла. Этот раз был не исключением. Но к сожалению, сын Афины с момента своего прибытия продолжал притягивать к себе заинтересованные взгляды других полукровок. И когда Сонхва чувствовал на себе минимум десяток пар глаз, он невольно поёжился. Его взгляд опустился в землю.  — Игнорируй, – моментально заметил его смятение Хонджун. — Смотри только на наш стол. Вон, Уёна видишь? Сфокусируйся на нём.     Они пробирались к своему обычному месту, где Уён уже размахивал руками, рассказывая что-то тихо улыбающемуся Ёсану, а Чонхо методично уничтожал гору жареного мяса. Но вдруг путь Сонхва и Хонджуну преградила другая группа. Не Тройка, нет. Но вот жалкими шавками Тройки их назвать вполне можно было. Подлизы и подражатели, выбравшие себе в кумиров тех кто выше по статусу, думая, что это делает из них своего рода «знать». Сейчас это было несколько полукровок из дома Ареса (от которых даже у Чонхо лицо кривилось) и Гефеста, явно чувствующих себя хозяевами положения в данный момент. Их лидер, рослый парень с лицом боксера, его Хонджун узнал сразу. Один из невыносимых формальных братьев Чонхо… Затем парень нарочито громко сказал, глядя на Сонхва: — О, смотрите кто здесь! Нашумевший Призрак! Мёртвый про преданию, так почему твои ноги всё ещё топчут священные земли? Я то думал, тебя уже гарпии на закуску к Зевсу подали. Жаль, ошибся.     Сонхва молча стиснул зубы. Голова снова заныла. Да ну сколько можно?! Он попытался избежать нежеланного контакта и его пальцы невольно вцепились в руку Хонджуна, когда он попытался обойти группу стороной, но этот парень шагнул вперёд, преграждая путь. — Куда так быстро, Книжный Червь? Боишься, что твой «телохранитель» не справится? — Он презрительно оглядел Хонджуна. — Ах, да. Как же я забыл. Гермес ведь жалкий бог воров и болтунов, а не воинов и защитников.     Хонджун застыл. Его обычная улыбка исчезла без следа. В глазах вспыхнул холодный, опасный огонь. Его рука опустилась к поясу, где висела ручка-меч. — Скройся, Кай, — произнес он тихо, но так, что слова прозвучали четко даже в шуме столовой. — Пока я в хорошем настроении. — Ой, испугался! — засмеялся Кай, оглядываясь на своих приятелей. — Ты что, золотко, прыгнешь на меня? Или кинешь в меня волшебные крылатые сандалии? О, или украдешь мой обед? А может этот твой черв…     Он не договорил. Сонхва почувствовал, словно что-то рвется внутри его головы. Не просто головная боль. Это было как взрыв, сформировавшийся в недрах его подсознания. Белый, ослепительный, всепоглощающий шум заполнил его голову. Он услышал не голос Кая. Он услышал мысль.. Такую грязную, жестокую:  «Мне надо размазать этого дрыща по стенке. Пусть Хонджун полезет, тогда и его прикончу. Ох, как Юнхо похвалит...» И тут же, поверх этого, ощущение, как удар грома – воля. Абсолютная, нечеловеческая. В перемешку с ледяной, сжигающей яростью… и толикой страха. Это исходило не от Кая. Оно шла сверху. С балкона столовой, где за одним из столов, сидела… Тройка. Юнхо неотрывно смотрел вниз, дотошно наблюдая за происходящим. Смотрел не на Кая. На Сонхва. Его глаза, напоминающие грозовые тучи были ледяными… Но в тоже время, изредка пылающие в них молнии выдавали огромный смешанный поток эмоций, что тот испытывал. Эти молнии пылали страхом. Страхом, который мгновенно переплавлялся в ярость. Он боялся. И всем сердцем желал, чтобы с его проблемой было покончено.      Сонхва застыл. Его тело парализовало. Чашка с напитком Уёна выпала из ослабевших пальцев и резное дерево с глухим стуком ударилось о каменный пол. Он больше не видел столовую. Не видел Хонджуна, резко обернувшегося к нему. Не видел испуганные лица Уёна, Чонхо и Ёсана, вскочивших со скамьи. Он видел только белый шум. Белое полотно, которое спустя пару мгновений расплылось в картину. Яркие краски пестрили на задворках сознания, формируя изображение. И вот Сонхва почувствовал себя… сторонним призрачным наблюдателем:      Мальчик. Лет десяти. Стоит на коленях перед сияющим троном. Гремит гром. Трон окружают тучи, закрывающие лицо сидящем массивной фигуры, извергая молнии. Голос, подобный раскату грома пронзает помещение и голову Сонхва:  — Ты слаб. Ты не оправдываешь моего имени! Жалкий щенок! Нужно было истребить тебя ещё тогда, вместе с твоей мамашей. Либо делай, что я говорю, либо ты – ничто!     Глаза Сонхва побелели. Полностью. Без зрачков, без радужки. Мертвенно-белые, как мрамор, застилаемые внутренним видением. Из горла вырвался тихий выдох. — СОНХВА! — рёв Хонджуна прорвался сквозь белый шум. Он бросился к нему, забыв про Гаррета, забыв про все. Его руки схватили Сонхву за плечи, тряся. — Сонхва! Очнись! ОЧНИСЬ! Но Сонхва не слышал. Он был где-то далеко. В самых тёмных и потаённых уголках чужой души. Наверху, на балконе, Юнхо резко встал со скамьи. Его лицо было бледным, как мел. Его идеальная маска треснула, дав искре ужаса промелькнуть в глазах, когда он увидел явный приступ видения у сына Афины. Приступ видения, который был вызван после того как Сонхва посмотрел на него.  Был страшно. Страшно от того, что он может увидеть, постыдно от того, что он может услышать. А он чувствовал это. Почему-то почувствовал, что Сонхва видит. Сонхва слышит. Познаёт то самое, зарытое глубже всего.     С абсолютно сумасшедшими широкими глазами резко вскинул руку вверх, под быстрые вопросительные взгляды евших Минги и Сана. Действие не для атаки. Для защиты. От взгляда, от понимания, от осознания. И предпринятая мера была… действительно отчаянной.    Над столовой с оглушительным грохотом разверзлось небо. Все полукровки повскакивали с мест в панике. Кто-то кинулся покинуть здание, кто-то завороженно метался из стороны в сторону, ктото просто шокировано смотрел, не в силах двинуться. Над самой крышей здания ударила ослепительно-золотистая молния, с силой ударившая вниз, обрушивая часть каменного карниза балкона вниз, прямо в толпу.      Хаос. Крики. Пыль. Люди бросились врассыпную. Минги вскочил, трезубец, тут же оказавшийся в его руке, вспыхнул синим светом. Сан остался сидеть, его черные глаза, наконец, выразили что-то кроме скуки – холодный интерес и .     Сонхва всё ещё стоял в плену видения. Хонджун, сжав зубы поднял голову и увидел одну падающую балку. Прямо на Сонхва. Он тут же бросился вперёд, прыгая на него, сбивая с места, падая и прокатываясь с ним по полу. Через секунду на то место упала огромная балка. Камни посыпались рядом, один угодил Хонджуну прямо в плечо, вонзаясь сквозь плоть. Он глухо застонал, но не отпустил тело в своих руках. — ДЕРЖИСЬ! — крикнул он ему в ухо, пытаясь перекричать хаос из звуков вокруг. Его голос был натянут от боли. — Я ЗДЕСЬ!     Физический контакт, холодный пол, полный боли голос Хонджуна – всё это в купе стало спасательным тросом. Фундамент дара треснул. Видение начало распадаться. Белизна отступала, открывая знакомые карие глаза Хонджуна, полные паники, боли и безумной решимости. Сонхва судорожно вдохнул, воздух обжег легкие. Его зрение медленно возвращалось. И теперь мир вокруг стал предельно ясен. И хаос, и пыль, и крики, и… Юнхо.     Сын Зевса стоял, опираясь на перила, его тело тряслось. Он смотрел прямо на Сонхва. В его глазах не было ни прежней холодной ненависти, ни надменности. Там был живой ужас. И стыд. Глубочайший, всепоглощающий стыд. Он встретился взглядом с Сонхва и резко отпрянул, как от удара. Его лицо исказилось. Он что-то судорожно прошептал, затем резко развернулся и, почти спотыкаясь, бросился прочь, вглубь балкона, пролетая мимо Минги и Сана. Минги кинулся за ним тут же, а Сан медленно  последовал за ними, перед этим задержавшись и бросив вниз один единственный безэмоциональный взгляд на Сонхва. Вот уж чей взгляд вообще никак нельзя было прочесть.  — Ты… ты в порядке? — Хонджун осторожно приподнялся, держась за ушибленное плечо. По бледному лицу стекал пот, из разбитой губы слегка текла кровь. Но он смотрел только на Сонхва.     Сонхва кивнул, не в силах говорить. Голова была пустой и тяжелой одновременно. Он видел. Видел слишком много. Видел самое сердце врага. И это было невыносимо. Но он видел и другое – лицо Хонджуна, закрывающее его от падающих камней. Слышал его голос. И именно это вытащило его в реальность. Сонхва никогда не поймёт как работает его дар. Нет, не дар… Проклятие.  — Что… что это было? — Уён, появившись из ниоткуда, присел рядом, его лицо было белее мела. Он осторожно дотронулся до плеча Хонджуна , и его пальцы слегка засветились теплым золотистым светом. Затем он посмотрел на Сонхва, тихо пробормотав. — Твои глаза… они были белые! Совсем! — Он испугался, — откашлявшись от пыли, хрипло констатировал Чонхо, подойдя к ним. Он поддерживал за плечо испуганного Ёсана и смотрел на разрушения, на убегающего Юнхо, и в его глазах горело нечто новое – не просто вражда, а презрение граничащее со жгучей ненавистью. — Сынок Зевса. Показал себя. Пустил молнию в невинную столовую. А главное, из-за… чего? Из-за того, что новенький посмотрел на него как-то не так? Жалок. — Не «посмотрел», — прошептал Сонхва, наконец найдя голос. Он дрожал. — Он… он как-будто понял. Понял, что я вижу. По-настоящему вижу. Хонджун резко обернулся к нему, пытаясь забыть собственную боль. Лечебное тепло от рук Уёна не до конца помогало. Всё таки тот не был самим Аполлоном.  — А что ты видел, Хва? Сейчас?  — Я… — Сонхва закрыл глаза, пытаясь отогнать остатки видения – детский стыд, гнев отца, всепоглощающий ужас быть разоблаченным. — Просто… знайте, что он… сломан. Пусть и тщательно это скрывает. И теперь он знает, что я это знаю…    Хонджун медленно поднялся, помогая Сонхва тоже встать на ноги. Его лицо было хмурым. Редкое зрелище. Он посмотрел на разрушенный балкон, на напуганную до смерти толпу, на молниеобразные узоры, что оставили божественные силы на уцелевших кусках здания. — Тогда берегись, Сонхва, — сказал он тихо, чтобы кроме Сонхва и их друзей не слышал никто. В его голосе проблеснула непривычная сталь. — Кажется… ты случайно раскрыл его самое больное место. Теперь он пойдет на всё. На всё, чтобы заставить тебя замолчать. Навсегда… Хэй?… Сонхва?… Ты слышишь?….. Сонхва?!