Odi et Amo

Корвус ненавидит Лоргара. Это просто, на самом деле, — его ненавидеть. Достаточно вспомнить Истваан — и оба сердца заходятся в литании горя и ярости, и можно на крыльях этой ярости лететь через варп в поисках своей добычи. Он ненавидит злобного клоуна с органчиком где-то внутри. Клоун хохочет, органчик повторяет заученные слова: Хаос, свобода, убивать, разрушать. Ненавидит коварного интригана, который уничтожил его сыновей, ненавидит бессердечного предателя, ненавидит верховного жреца четырёх омерзительных тварей, сожравших мир в Галактике и надежду человечества. Когда он нашёл его — от радости чуть не сошёл с ума, потерял человеческий облик, набросился, рвал когтями, бил клювом, кнутом, чем попало. Тот еле отбивался: как будто бы даже лениво, как будто бы и не желая спасать свою ничтожную жизнь. Как будто бы только хотел… как будто бы только хотел встать меж Корвусом и своими детьми, хотя это, конечно, было невозможно — ведь демонам не может быть дела до детей, верно? Верно? * Вот только того Лоргара, которого ненавидел Корвус, не существовало. Был рассеянный и усталый человек в теле демона, счастливо принимающий любую боль, если только с этой болью вместе он мог получить собеседника. Кого-то, кто будет рядом, пусть дорогой ценой. А впрочем, кажется, и цена для Лоргара была не так уж и велика — он словно вовсе не дорожил собой, бросая себя на когти и клювы с лёгкостью невероятной, улыбаясь, как будто боль была ему в радость. — Конечно, в радость, — объяснял он. — Ведь тебе станет легче, а я заслужил твой гнев в полной мере, разве нет? Заслужил. Вот только Корвус за все эти годы так и не научился бить беззащитных. * — Может, будешь сопротивляться? — Зачем? — Я убью тебя. — Если так, это будет хорошая смерть. От рук брата приятно и умереть. Но не думаю, что убьёшь, тут надо очень постараться… всякий демон довольно относительно жив и оттого смертен ещё более относительно, а я живуч даже для демона, — мягко отвечает тот. — Впрочем, если тебе так важно меня убить, я могу сообразить, чем для этого лучше вооружиться, только мне нужно время, и хорошо бы провести его в библиотеке, а не здесь. Это всё он говорит, конечно, не словами — мыслями. Говорить словами он не может — Корвус вырвал его язык, разорвал ему горло и для верности ещё вырвал все три лёгких. Как оказалось, псайкера этим заткнуть не получится, хотя видеть Лоргара в луже его же ихора, с развороченной грудью и оторванными руками — на всякий случай, чтоб жестами тоже помолчал — было приятно. — Ты хочешь дать мне совет, как лучше тебя убить? — Ну, ты же хочешь меня убить? — вопросом на вопрос отвечает безумный демон. Он хотел, он правда хотел. Ему нравился вкус ихора на губах — нравилось, что на вид тот как золото, что рогатая голова брата как будто им коронована; нравилось, как тот силится встать с камней и не может, как отрастают его руки, которые можно отрывать вновь и вновь, как ломаются в пальцах хрупкие крылья бабочки, которыми нерождённые наградили брата за верную службу. — Так ты будешь сопротивляться? — Не люблю драться, — беспечно отвечает брат. — Да и не умею. Если исход предопределён, зачем напрягаться лишний раз? — Например, чтобы я не отрывал тебе руки? Это уже… пятый, кажется, раз? — Отрастут. Руки — дело наживное. А тебе хорошо, когда ты их ломаешь и рвёшь. Мне разве сложно потерпеть, ну? * Вот так вот, разговорами, людей и втягивают во всяческое дерьмо. Он сам не заметил, как его пригласили отдохнуть между боями: «Нельзя же всё время меня бить, ты устанешь», — напоили каким-то фруктово-травяным чаем, предложили остаться ночевать. — Отдых очень важен, Коракс, даже примархи не всесильны, нельзя себя не жалеть, — сказал ему брат, позволявший рвать себя на куски. — Ты здесь не видишь никакого противоречия? Тот задумался. Потом рассмеялся невесело: — Я не в счёт, поверь мне. Мне можно. И Корвус задал вопрос, от которого не было больше пути назад: — Почему ты не в счёт? Ты ведь тоже живой, тебе больно, ты устаёшь… или нет? * Если бы Лоргар жаловался, Корвус никогда бы в него не влюбился. Он бы рассердился, оторвал ему голову и никогда бы не вернулся в его сумасшедший дом. Но Лоргар улыбался и только объяснял, что ему в самом деле нетрудно немного потерпеть, а гости у него нынче редкость, так что грех пренебрегать возможностью провести время с братом. Корвус слышал, что Лоргар сам заперся то ли в Темплюм Инфиницио, то ли здесь, то ли где-то ещё — слышал множество странных слухов, но кивнул, потому что когда-то кто-то ему объяснил, что не надо спорить с психами. С ними надо соглашаться и осторожно стараться вывести из психоза. К сожалению, это значило — застрять в странной рутине между разговоров за чашкой чая и яростной, обидно односторонней дракой во дворе. Привыкнуть видеть улыбку брата по утрам, когда тот выходит из своей кельи и встречает его в коридоре. Привыкнуть вечерами сидеть в тишине и читать — в этом доме посреди никогде было удивительно тихо, — пока брат за аналоем пишет что-то своё и рисует миниатюры удивительно яркими красками. * Говорить с ним о том, о чём он пишет. Корвус думал: о Четверых или о Звере Предвечном, о чём-то таком отвратительном и религиозном. Оказалось: записывает предания народов Ока Ужаса и легенды Древней Терры, сравнивает между собою мотивы и сюжеты, ищет общие места и различия. — Хаос Неделимый… здесь я уже написал всё, что мог, — хмыкнул брат. — Не то, чтобы кто-то читал, конечно. — Я слышал, «Книгу Лоргара» многие хаоситы татуируют себе на лице и на теле, — удивился Корвус. — Не читая, а то бы не делали таких глупостей. Это же не священное писание, просто философский трактат, — сердито откликнулся Лоргар. — И его суть как раз в том, чтобы отойти от внешних форм поклонения и искать гармонии с Предвечным Творцом. — Предвечным Разрушителем, — поправил его Корвус. — Одно и то же, две стороны одной монеты. Нельзя сотворить, не разрушив, нельзя разрушить, не сотворив. Вопрос, что творится и что разрушается, но этот вопрос мы обсудим отдельно… — Мы? — Ох, извини. Машинально перешёл в режим лекции. Иногда их читаю у Магнуса на Сорцере, да и в местном университете тоже. Надо же доносить до всякой младой поросли, что к чему в этом мире… Слушай, когда ты меня убьёшь — позаботишься о моих людях? * Так Коракс узнал, что есть ещё какие-то люди. Не несчастные забитые сервы, не исступлённые в радениях фанатики. Просто люди. Просто растят какие-то злаки. Просто пекут хлеб, просто плавят стекло. Просто загоняют демонов в чудовищные машины вместо того, чтобы строить нормальную технику. Демонический трактор пашет поля, демонический локомотив тащит состав по рельсам… — В основном по контракту работают, конечно, — объяснил ему Лоргар. — Что? — Демоны, у них сезонный контракт. Кроме Паровозика, мы их разводим, это очень милые звери. Вечером они выходят из металла и ужинают углями и свежей кровью. — Человеческой? — Да, не так уж сложно организовать донорство. Отданная добровольно и в хорошем настроении кровь — вполне здоровая пища, лучше, чем бесконечные специи ненависти и отчаяния, знаешь ли. — А чем платят демонам за их услуги? — Смотря кому. Кому-то хватает того, что его отвлекли от вечной скуки — быть трактором с непривычки довольно интересно. Кто-то берёт плату благодарностью и любовью. Есть пара демонеток, которые просто подсели на домашнюю пищу, говорят, там эмоции такие чистые, мало где такие получишь… — А души? — Стану я ещё разбрасываться душами своих людей! Нет уж, не дождутся! — А чужих людей? Лоргар помрачнел. Виновато склонил голову. — Но ради чего? — спросил Корвус. — Четверо очень капризны, — ответил Лоргар. — Я могу поклоняться не им, а Творцу-Разрушителю, но они существуют и с их волей нужно считаться. И за то, что мои люди не будут гибнуть от безумия Тзинча или очередной язвы Нургла… за это надо платить. Корвус должен был возненавидеть его заново после этого разговора: он признался в человеческих жертвах, показал, что будто бы добрая его душа — только маска… …но Корвус не знал, как бы сам поступил на его месте. — В основном я беру культистов, их не очень-то жалко, — невесело сказал Лоргар. — В основном? — Иногда мои гончие ошибаются. — И как ты с этим живёшь? — Как я жил во время Похода? — ответил Лоргар. * Поцелуй получается как-то сам собой — прямо во время боя, прямо в испачканный ихором рот, который даже не говорит, но его всё равно охота заткнуть. Чтобы он замолчал, чтобы прекратил быть человеком, чтобы стал уже демоном, которого можно ненавидеть. Чтобы не хотелось укрыть его крыльями, прижать к себе и пообещать, что больше не будет ни боли, ни одиночества. Если подумать хорошенько, для этого вряд ли стоило целовать. * Потом был период ухаживаний, потому что Лоргар, хоть и демон, невероятно стыдлив и стеснителен — совсем как сам Корвус. Они привыкали друг к другу. Обнимались. Держались за руки. Вместе ложились спать и учились вместе просыпаться поутру — так, что Лоргар не бодался, а Корвус не сбрасывал его взмахом крыльев с постели. Они целовались — и каждый поцелуй был немного глубже и жарче, немного приближал их к черте, за которой отрицать происходящее будет бесполезно и придётся как-то жить с тем, что он — лоялист, а его возлюбленный — многорукий, рогатый демон с крыльями бабочки, считающий Предвечного Разрушителя предельной истиной мироздания. * А потом Лоргар сказал: — Если что, не волнуйся. Меня ещё года в три отец посвятил в таинства Сланат, я умею доставлять удовольствие. — И все тайные мечты и желания мигом сменились на одно, зато очень жаркое. Выяснить, кто этот отец, — и оторвать ему голову. Между делом Корвус узнал и о том, что этот самый отец синячил, как не в себя, избивал малолетнего Лоргара, держал его на цепи и заставил его съесть какого-то человека, отдалённо хотя бы похожего на что-то нормальное. И что шрамы у Лоргара на спине не зря напоминали шрамы от телесных наказаний. И что Кор Фаэрон — омерзительный старый садист, которому место в плену у покойного Конрада. И всё это приходилось достраивать самому из случайных оговорок и допросов так называемых сыновей — которые знали, как с их примархом обращаются и ничего не делали, потому что «а зачем». Потому что Лоргар не жаловался. Потому что для Лоргара в этом не было ничего особенного; что там, он искренне удивился, узнав, что Отец на самом деле не трогал Корвуса, а просто с ним побеседовал. Кажется, Конрад понял, почему брат так легко соскользнул в мир Хаоса. В мире людей его вряд ли что-то держало. * А потом они всё-таки были близки, и Корвус уложил его на постель и целовал каждый знак на теле, каждый шрам, каждый сустав длинных, нечеловечески длинных пальцев на руках и ногах. Подъём стопы, колени, бёдра. Живот со следами недавнего боя — на Лоргаре заживало всё быстро, а вот шрамы сходили месяцами. Грудь, которую столько раз ломал, из которой вырывал оба сердца. Губы, которые — конечно — не могли помолчать ни секунды, но в кои-то веки болтали не что-то раздражающее, нет, просто твердили его имя, клялись в любви и просили ещё немного: ещё поцелуев, ещё касаний, ещё ласки, — просили жадно, сбивчивым, неровным шёпотом, от которого кровь бежала по жилам слишком быстро, и перед глазами всё начинало немного плыть. Корвус честно собирался приласкать брата ртом, но это означало терпеть, и он просто накрыл его всем своим телом, укутал обоих их крыльями и прижался бёдрами к бёдрам. Лоргар тогда рассмеялся, поцеловал его в губы и сказал, что это делают немного не так, — и показал, как именно, параллельно, конечно, рассуждая о прелестях биомантии, позволяющей приспособить своё тело к любому занятию — и к этому тоже. — И никаких тебе масел не нужно, никаких длительных подготовок, только желание и умение, — довольно заметил Лоргар. — А ты прямо мастер постельной биомантии, — немного ревниво ответил Корвус. — Ну… я отлично знаю теорию, — слегка сдал назад его братец. — Но своё тело я тоже знаю, я же не тебя собираюсь менять, вот это было бы посложнее, мне надо будет сначала получше тебя изучить. Отчего-то от этих его слов всё внутри загорелось весёлыми огоньками азарта и желания. А он-то думал, сильнее хотеть не получится. Наивный такой ворон, жизни не знающий. * А потом он слушал, как бьются сердца в груди брата: сначала отчаянно-быстро, потом всё спокойнее и размереннее. Как стихает его дыхание. Как расслабляются напряжённые мышцы. Слушал голос, рассеянно рассуждающий что-то о биомантических техниках и об их применении в сфере ритуальной магии. Пытался понять, как ему дальше жить. А жить оказалось до обидного просто: возвращаться в этот дом, обниматься с братом, сражаться с ним, если ворон внутри просит крови, целоваться после сражения, класть его на постель и ласкаться, пока тот не забудет, как болтать. Или — ложиться самому. Они были похожи: оба мало гнались за наслаждением и спешили его дарить, оба не терпели в постели ни боли, ни грубости, оба любили целоваться даже больше, чем, собственно, единение тел. Хотя Лоргар иногда предлагал что-нибудь этакое: то вырастить женский орган, то мужской удлинить так, что можно брать друг друга одновременно; всё это было не всерьёз: просто брат по своей педантичной натуре где-то добыл какую-то книжицу и делился удивительными идеями, до которых, конечно, додумались слаанешиты. Слаанешиты Древней Терры, судя по датам издания, но тем не менее. * Потому что голодный ворон, дух ненависти и отчаяния, всё реже кричал своё «Никогда» по ночам — ему не было места в золотистом свете чародейских огней, рядом с тёплым, довольным братом. Потому что однажды они, конечно, столкнутся в последней битве: не могут не столкнуться, ведь Корвус всегда будет на стороне Отца, а Лоргар — на стороне своего Разрушителя, но это не повод не прожить этот день, и следующий, и ещё день вместе. Ненависть не повод не любить. Может быть, Корвус просто обезумел в глубинах варпа, может быть, он сам не заметил, как искусился и пал, — но здесь, в этом доме, в объятиях брата он впервые за много лет ощущал себя человеком. Даже когда укрывал брата крыльями и осторожно дразнил его по коже стальными когтями.