Это Дин

В его первых воспоминаниях — мягкие руки и ласковые голоса двух больших, теплых людей. Они укачивают, прогоняют тревогу, дают вкусное молоко, и тихо мурлычут, помогая заснуть. Они всеобъемлющи и непостижимы. Загадочны, как свет и тень, что постоянно сменяют друг друга. Но он еще слишком мал и не стремится понять. Достаточно и того, что рядом с ними ему хорошо. Безопасно. Еще лучше становится, когда в прутья кроватки вцепляются две ладошки — намного меньше, чем у тех двух людей, и над ним появляется лицо человека. Большие люди зовут его "Дин" и говорят, что он — старший брат. У старшего брата светлые волосы, которые закрывают лоб и половину лица в мелких точках — веснушках, когда он наклоняется и тянет руку к нему. — Здравствуй, Сэмми. Добро пожаловать в мир. Знаешь, я так тебя ждал, — улыбается брат. И он понимает, что Сэмми — его имя. Хватает брата-Дина за палец, замечая, как тот лучится чем-то ярким, красивым. Довольно жмурится. Ему хорошо. Спустя много лет он поймет, что это лучистое, яркое — зовется любовью. И с годами это свечение, что исходит от Дина и адресовано только ему, не угаснет и не пройдет. * Той ночью ему только полгода, и после он ни разу не вспомнит ее. Память будет возвращаться потом в кошмарах, рассеиваясь стылым туманом к утру, оставляя лишь страх и тревогу. Женщина на потолке и огонь. Жарко, а он — в одеяле, руки хватают его. Брат шепчет, кричит, перекрикивая завывания и грохот: — Не бойся, Сэмми. Я здесь, спасу тебя, все хорошо. Сэм верит, потому что это же Дин. Сложно дышать, а еще очень страшно. Брат несется по дому, вниз по лестнице. Опрометью, быстрее. А потом — свежий воздух врывается в грудь. И темно. Правильно, это ведь ночь, но почему глазам больно и ярко? Он хотел бы спросить и понять. Не выходит. Сэм заходится в плаче. — Тише, тише, — говорит Дин и, усевшись на траву, обхватывает руками, качает, прижимая к себе. — Ты в безопасности, Сэмми. Я всегда буду тебя охранять. Сэм хочет ответить: "Я знаю". Но еще не умеет, а потому, прижавшись к брату щекой и ухватив привычно за палец, засыпает под громкий встревоженный стук. Потом он будет засыпать под него очень часто. * Все изменилось, Сэм очень напуган. Больше нет их теплого дома, нет и одного из ласковых, добрых людей. А второй берет его на руки все реже. Все чаще Сэм слышит резкие звуки — пока он не знает, что это называется ругань и крик. Дин спит с ним на большой неудобной кровати в комнатах, похожих одна на другую. Там холодно, грязно и страшно, тревожно. Но от Дина веет теплом. Дин неумело поет ему перед сном, кормит из бутылочки, меняет грязные ползунки, купает. Второй большой человек все чаще что-то бубнит, постоянно звенит и пахнет неприятным, резким, тревожным. — Не надо, папа. Не трогай Сэма, я сам. Уже накормил и сейчас уложу, — говорит тому Дин. Второй большой человек называется "папа". Сэм не очень любит быть вместе с ним. Достаточно Дина — его старшего брата. Теперь Дин не пахнет вишневым пирогом, молоком и печеньем, теперь Дин улыбается реже и, когда думает, что Сэмми заснул, горько плачет, уткнувшись в подушку. Должно быть, пытаясь быть тише, чтобы не услышал тот — большой человек. Когда в одну из подобных ночей Сэм первый раз тянет руки и обнимает его, Дин вздрагивает и замирает. Для того, чтобы через пару секунд разрыдаться сильнее и громче. Сэм маленький и мало что понимает. Но откуда-то знает, что его главный человек — это Дин. — Спасибо, Сэмми, — шепчет брат позже, когда рыдания потихоньку сходят на нет. Сэм пальцами вытирает его мокрые щеки, и они засыпают. * На следующий год Сэм сам поднимается с пола на ноги и долго стоит, держась за кровать и поглядывая гордо на брата. Дин хлопает в ладоши и так глядит на него, как будто Сэмми — самый прекрасный ребенок планеты. Сэм еще не до конца уверен в том, что знает, что такое планета, но гордость брата делает его храбрым и придает сил. — Умница, Сэмми. А теперь давай, иди сюда, иди к Дину! — зовет он, сидя у изголовья кровати. Сэм неуверенно смотрит на пол, потом на него. Отец в кожаной куртке в кресле, которое ближе к окну, откладывает в сторону неприятную длинную штуку, которую чистил все утро (он слышал, как Дин называл эту штуку "ружье") и смотрит, приподняв в ожидании брови. — Дин, я не думаю, что он готов. Еще слишком рано, — говорит он, и глаза старшего брата как-то враз потухают, и тот опускает ресницы, непонятно дернув плечом. Дин тускло шепчет: — Ничего, Сэмми. Ты просто это сделаешь позже, — и тянет руки. Наверное, чтобы поднять и посадить на кровать или на пол. Вот только Сэм так хочет вернуть брату улыбку, с ней в комнате намного светлей. От нее хорошо. Он стискивает кулачки и, подняв ногу, шагает. Еще раз, и еще, и еще. Ближе к Дину. На последнем шаге, споткнувшись, летит прямо к брату в объятия, радостно хохоча. Ему нисколько не страшно, а еще Дин подхватывает его смех, Дин хватает Сэма в охапку и кружит по комнате, беспорядочно, торопливо целует в щеки, в лоб, подбородок. — Мелкий, ты такой молодец! Потрясающе! Ты ведь сам это сделал! Сэмми, я ужасно горжусь! Папа, ты видел?! Сэм ходит! — Ты — огромный молодчина, сынок, — говорит ему папа и, наклонившись, целует в макушку. — Дин, теперь за ним надо приглядывать лучше, чтобы не залез куда, не расшибся. — Конечно, сэр. Как обычно, — отзывается брат и из-за отцовой спины показывает ему большой палец, что на их языке значит: "Круто, брат. Высший класс". — Собирай вещи, завезу вас к Бобби. Мне срочно надо в Небраску. Сэм слышит знакомое имя колючего и ворчливого человека и счастливо жмурится. Жизнь у этого Бобби похожа на дом. Там даже есть немного игрушек и огромный камин, который на его памяти как-то даже топили. А еще у них с Дином там комната — только для них. И можно представить, что Джон Винчестер (так зовет отца Бобби) оставит их, закроет дверь за собой, сядет в машину и никогда не вернется. * Через неделю дома у Бобби, когда они будут ждать возвращения отца, Сэм скажет свое первое слово. Конечно же, это будет заветное "Ди-и-и-и", а не "папа". * Сэм становится старше, пока они колесят по стране в старой отцовской машине. Живут в мотелях или пустых домах знакомых отца, старых родственников матери (тот первый большой человек, но ни лица, ни голоса Сэм уже, к сожалению, не помнит). Отец все чаще оставляет их с братом одних, и Дин готовит ему безвкусную кашу или разваренные макароны с плавленым сыром. Сэм честно пытается его не огорчать, но иногда так сильно хочется хлопьев, и он поднимает на брата огромные несчастные глаза, в которых — вся скорбь этого мира. Это — не что-то, что Сэм бы делал специально, но Дин ворчит про запрещенный прием и, вздохнув, отдает брату остатки лакомства. "Этот твой щенячий взгляд, Сэмми, давно приравнен к оружию массового поражения. Не знаю никого, кто бы мог перед ним устоять", — скажет Дин ему спустя много лет. И он ведь стал первым, на ком прием срабатывал безотказно. Годы и годы. * Ему семь с половиной, когда он узнает, в чем заключается особая работа отца, кто ответственен за гибель матери и за то, что они живут без дома, будто бродяги. — Наш папка — настоящий герой, — задыхаясь от восторга, признается Дин. Сэм, перелистывая папин дневник, машинально кивает, вспоминая синяки на руках брата, а иногда и — на шее. Отговорки про скользкий пол в ванной или сердитого дворника, под руку которому не повезло угодить, когда он торопился из школы к Сэму в мотель, совсем не кажутся правдой. — Это тебе, Дин. С Рождеством. Бобби сказал, амулет светится в присутствии Бога, —протягивает брату подвеску — жутко страшная рожа с рогами. Старший брат от таких без ума. — Уверен? Ты же хотел подарить ее папе, — медлит Дин, не решаясь протянуть руку и взять. — Уверен, Дин. Ты всегда со мной рядом. Ты — мой главный человек и мой дом. Брат глотает как-то очень уж громко и принимает подарок, через голову надевает шнурок. Гирлянда мигает на ободранной елке, которую Дин у кого-то упер, как и смешные девчачьи подарки из богатого дома. У них не было ни одного Дня благодарения, Дня рождения, Рождества, — такого, как у других. С угощениями, нормальными подарками, весельем. Сэм, засыпая на коленях брата и сжимая в кулаке рукав его кофты, думает — зато вместо этого всего ему достался такой старший брат. Его Дин. Вот кто самый заботливый и одновременно самый крутой во всем мире. * Ему десять, когда Дин исчезает. Просто в один день брат забирает деньги, оставленные отцом на еду, и пропадает. Джон Винчестер появляется трое суток спустя и велит младшему сыну собираться в дорогу. — Дин помогал мне в охоте на ругару и пропал. Отвезу тебя к Бобби и найду его, — говорит он, рассматривая серую ленту дороги. Похоже на правду, потому что отец в последнее время все чаще берет Дина вместе с ним на охоту. Но брат никогда бы не оставил его, промолчав. Нашел бы способ позвонить или написал бы записку. Сэм сжимает в ладошке солдатика, которого в супермаркете стащил ему Дин. Слушает, как бренчат в вентиляции детальки лего, которые брат затолкал туда два или три года назад. Звук успокаивает, напоминая стук сердца, и постепенно он засыпает... Бобби разводит руками на все вопросы о Дине, отец приезжает и уезжает, не говорит ничего. И кажется, что брата вовсе не ищет, а продолжает охоту. — Вы меня обманываете, да? Дин... — задыхается, потому что так страшно сказать и признать. — Дин больше никогда не вернется? Дин, он погиб? Отец роняет на пол бутылку, Бобби сдавленно матерится сквозь зубы и выходит, жваркнув дверью. Со стола падают стопки книг и пустые стаканы. — Нет, что ты, сын. Дин, конечно же, жив. Мы его ищем. Сэм кивает, а утром перестает говорить. Это не протест или акция. Просто звуки в горле не складываются в слова, не выходят наружу. Он и встать, если честно, не может. Как спустился утром из их с Дином комнаты вниз, так и лежит на диване, разглядывая потолок и почти не моргая. Как сквозь сон Сэм слышит ругань Бобби. Кажется, тот на полном серьезе грозит Джону преисподней. Отец уходит, в раздражении хлопнув дверью, но утром (Сэм всю ночь изнемогает от жара, и Бобби глаз не смыкает, растирая ему грудь спиртом и меняя компрессы со льдом) появляется на пороге, бросает сухо про то, что Дин нашелся, и они едут его забирать. Всю дорогу Сэм сжимает в ладони солдатика и играет моделью самолета, который на прощание дает ему Бобби. В городок Херливилль они приезжают после заката и ждут снаружи у огромного дома. Кажется, оттуда пахнет пудингом и мясным пирогом. У Сэма, который не ел нормально неделю, урчит в животе, а еще он думает — что, если Дин решит остаться в таком классном месте? Но тут он замечает широкую улыбку брата в окне и видит то же, сияние, как в детстве. Понимает — ничего не прошло. Никогда не пройдет. * Ему пятнадцать, когда это происходит впервые. У них — очередная новая школа на месяц-другой. Прилежно учится, пока Дин кадрит местных красоток, но на удивление ловко сдает все контрольные, тесты. Впрочем, Сэм всегда знал, что его брат — далеко не дурак. Возвращается в мотель раньше обычного, потому что два последних урока отменили из-за внезапной лихорадки мисс Бланшет. Влетает в комнату, швыряя рюкзак на кровать и взахлеб тараторя про новую книгу по праву, которую взял в библиотеке. Замирает, потому что — явно что-то не то. Дин, запутавшийся в одеяле, с грохотом валится на пол с кровати, по другую строну от которой кто-то тонко пищит. Не кто-то, та белобрысая вертихвостка — отличница Сара. Сэм ярко краснеет, потому что очевидно — брат тут занимался точно не домашним заданием. Выпалив сумбурные объяснения, он сбегает наружу, забыв в номере кроссовки, которые успел скинуть, сумку и куртку. Враз погрустнев, сидит на крыльце, пока девчонка, натянувшая платье на (очевидно) голое тело, не проплывает царственно мимо, поправляя спутанные кудри. Вот дура. Они уедут, и Дин опять останется с ним. Они уедут, и Дин ее даже не вспомнит. Досада сжирает его, жжет изнутри адским огнем. И он себя ненавидит, когда через пару минут брат садится рядом, легонько пихает бедром и бросает бутылку легкого пива. — Порядок, Сэмми? Ты немного застал нас врасплох. — Нормально. Мы — взрослые люди. — А краснеешь ты — потому что здесь жарко? — немедленно начинает прикалываться брат. — Ой, отвали, Дин. Ты — такой придурок, — фыркает Сэм. — А ты — сучка, — хохочет радостно тот. Через секунду ржут уже оба. И Сэм — нет, ни в душе этим вечером, ни ночью в постели, не вспоминает, как красив его брат, не думает, что тот сложен каким-то греческим божеством. Не пытается прогнать эти гадкие мысли. Он моется, как всегда, а потом спит. Ночью, даже если и видит что-то во сне, утром не помнит. * И следующие три года это совсем не проблема. Смотреть на слишком сексапильные губы старшего брата и ни о чем подобном не думать. Не запираться в душе, врубая ледяную воду как можно сильнее, позволяя ей долбить по спине и затылку, вымывать все лишнее прочь. Соблюдать несколько четких правил. Не ходить по номеру в одном полотенце. Отводить стыдливо глаза, когда полуголый брат раздевается, чтобы смыть с себя грязь и кровь после охоты. Обрабатывать страшные раны, запрещая рукам глупо трястись. "Это Дин. Это брат. Самый родной человек на планете. Он рядом столько, сколько ты живешь. Он был тебе все эти годы не только братом, матерью и отцом, лучшим другом. Он был для тебя целым миром. Нормально, что твое подсознание стремится вписать его и в эту грань жизни..." И он старается быть самым лучшим братом для Дина, выбросить из головы подобную дурь. Зовет на свидание Мэри из класса, сидит с ней до закрытия библиотеки. Набирается смелости взять за руку, пока провожает домой, робко чмокнуть в краешек рта, чувствуя только смущение и ужас. В мотеле Дин, заинтригованный долгим отсутствием брата, буквально прижимает к стене, мастерски вызнавая все подробности меньше, чем за двадцать минут. Сэм блеет, краснеет, бледнеет, огрызается и шипит, но выдает ему все. — Значит, мой мальчик решил стать совсем взрослым? — растроганно спрашивает Дин. — Дин, отвали, — бурчит Сэм и пытается отвернуться, но брат не дает. Хватает за подбородок, разворачивая к себе. Брови ползут медленно вверх в изумлении. — Сэмми, ты что ли серьезно? Ни разу? — Отстань. Мне было не до того, я учился, — пытается вывернуться из братовых рук. Бесполезно, конечно. Когда это подобное удавалось, если Дин против? Учился, а еще не хотел менять шило на мыло. Потому что ведь — форменный идиот. — Не дергайся ты. На самом деле это больше, чем просто. Смотри, одной рукой ты приобнимаешь и наклоняешься ближе. Глаза в глаза, держи взгляд, это важно. Увидишь, она сразу же поплывет, — наставляет брата Винчестер. А того так ведет, что кажется, голос Дина троит и дрожит, срывается неуверенно. Глупость, конечно. — А потом трогаешь губы губами. Легонько, как перышком — языком. Ловишь выдох и ныряешь за ней... И он делает именно это — он ловит, и тут же ныряет, увлекая брата на дно, за собой, в глубину. Там нет света, нет воздуха, только он, а еще — наслаждение. Сэм не думал, что в этой жизни может быть так хорошо. Этот больше, чем жизнь и чем смерть. Это перерождение. Это волны, что бьются о скалы. Это — северное сияние. Рассвет, который смотришь на высоте тысяч футов над уровнем море. Это Дин. Это жизнь. Это все. — Мелкий. Сэмми. Ох, Сэм, — Дин не может найти верных слов. И остановиться он тоже не в силах. Сэм перехватывает инициативу, целуя в ответ и роняя их двоих — на кровать. Хорошо, что отца снова нет, и таиться, как и торопиться — не надо. Сэм почти что не помнит, что в рюкзаке — письмо. Приглашение в Стэнфорд. Конечно, он скажет брату потом. Так будет даже лучше, наверное.