Цена молчания

Иногда в сознании Мики тишина превращается в живое существо, широко раскрывающее свою пасть, чтобы поглотить его целиком. Оно с острыми зубами и когтями, способное сожрать его разом или прижать к земле, лишив возможности сопротивляться. Оно огромно и всепоглощающе, душит его, делая совершенно беззащитным в этой клетке. Мика знает, даже без слов, что ничем не сможет прервать эту тишину. Знает, что на этот раз ему не победить. Мика не стал бы говорить, что он громкий человек, наоборот всю жизнь он предпочитал покой и тишину. Но врачи в один голос твердили, что, вероятно, ему уже никогдане удастся заговорить; что закупорка дыхательных путей, экстренная трахеостомия и другие последствия этой аварии повредили его голосовые связки настолько сильно, что восстановить их практически невозможно. И Хаккинен должен был быть благодарен, потому что, по крайней мере, он выживет — хотя судить об этом с уверенностью было тоже слишком рано. Но Мика до глупости зациклен лишь на том, что, возможно, он никогда больше не заговорит; а тишина в его крошечной больничной палате, которую ему уже ничем не нарушить, кажется, медленно становится живым существом: руками, которые крепко прижимают подушку к его лицу, пока он не посинеет, не начнет задыхаться, но так и не сможет закричать, позвать на помощь, потому что он, возможно, никогда больше не заговорит, и… — Мика! — шипит голос, дребезжащий и отдалённый, заглушая звон в его ушах, —Мика, дыши. Ладони накрывают его руки — сначала нерешительно, словно боятся сломать, если слишком сильно надавят, но постепенно прикосновения становятся более настойчивыми, потому что Мика так и не может вдохнуть достаточно воздуха в измученные легкие, чтобы темные круги перед глазами наконец отступили. Он знает, что ему нужно дышать — прошло не так много времени с тех пор, как его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких, и еще меньше времени с тех пор, как ему разрешили снять кислородную маску, которая до боли врезалась в лицо, — но он не может. Не может, потому что тишина давит, душит, и Мика бессилен перед ней, ведь прервать её ему уже нечем. Он не способен закричать или прошептать, позвать кого-то, нарушить её наконец — он проиграл. Дышать кажется невозможным — даже когда чужие руки крепче сжимают его ладони, а горячее дыхание ощущается слишком близко, слишком по-настоящему. Он не может, даже если этот кто-то встряхиваетего плечи, затем опускается, держит в руках его лицо, стирает пальцами слёзы сщёк, пытаясь утешить. Это помогает. Мика удивительно остро ощущает влагу, хотя и сам не осознавал, что плачет, но на коже остаются липкие следы, и это то, за что можно держаться. — Пожалуйста, schatz, —повторяет голос, полный тревоги. — Пожалуйста, дыши со мной. Мика узнает этот голос, этот знакомый немецкий тембр; помнит, как он произносит его имя, как в нем звучат ласковые ноты и прозвища. И хотя веки кажутся непомерно тяжелыми, он заставляет себя открыть глаза, борясь с темнотой, чтобы увидеть бледное, дрожащее лицо Михаэля, склонившегося над ним. В глазах Шумахера ужас — первобытный, пробирающий до костей и леденящий кровь ужас. Мика не думает, что когда-либо видел такое выражение на лице немца — в первый раз, когда он только очнулся и был достаточно в сознании, чтобы заметить присутствие Михаэля, на лице того отражались непомерное облегчение, благодарность, надежда. Сейчас все иначе. Теперь же он в ужасе, его лицо бледное, глаза широко раскрыты, а волосы растрепаны; руки, которыми тот обнимает лицо Мики, дрожат. Хаккинен неуклюже пытается дотронуться до них, успокоить, но его ослабленное тело подводит его, и вместо этого слабо бьет Михаэля, отталкивая. Шумахер отдергивает руки, и потеря ощущения чужого присутствия повергает Мику в ужас. Он хочет вернуть Михаэля, попросить остаться, вновь оказаться ближе, пытается сказать ему об этом, но все, что вырывается из его рта — глубокое, пугающее, хриплое бульканье. Ни слов, ни возможности сказать; ничего, что могло бы помочь. Мика никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Никогда не чувствовал себя таким жалким. Дрожь — то ли от нехватки кислорода, то ли от банального истощения — сотрясаетего тело до самых костей. Он не хочет, чтобы Михаэль уходил. Он не хочет оставаться один. Вероятно, немец видит что-то подобное на лице Мики, в том, как тот умоляюще смотрит на него, прося вернуться. Хаккинен уже не может нарушить молчание; не может вынести мысли о том, что Михаэль бросит его здесь одного. Пожалуй, он действительно не представляет, что сделает, если Шумахер уйдет от него сейчас. Но Михаэль остаётся. Подходит ближе, колеблясь, но позволяет Мике протянуть к себе дрожащие руки, терпеливо ожидая, пока тот сможет прикоснуться и потянуть его за рубашку. Позволяет телу подвести себя и тянется вниз, забираясь на тонкий больничный матрас, пока не оказывается полностью прижатым к боку Хаккинена, стараясь не задеть провода, которые должны обеспечивать чужой комфорт. Его руки обнимают финна, позволяя прижаться к своей груди, спрятать там, между плечом и шеей от всего мира не только лицо, но и себя целиком. Тепло Михаэля, его давление, ускоренный пульс, — все это почти заставляет притвориться, будто не было той гонки и аварии, будто это еще одно украденное утро в многочисленном гостиничном номере, где нет никого, кроме них двоих, и не нужно ничего прятать. Мика почти мог бы представить, что все снова будет хорошо. Но тишина сохраняется. Она громче, чем приглушенный гул больничного оборудования, поверхностное дыхание с легким присвистом и скрип больничной кровати. Мика двигается, тянется к чужой руке пальцами, и Михаэль читает на своей коже короткое, неровное: «TALK». — Поговорить? — скорее сам у себя переспрашивает немец. Вновь спрятав лицо в чужой шее, чтобы скрыть отчаяние — пускай Михаэль, и не может не осознавать его, — Мика кивает, чувствуя, как тишина все еще сжимает их вокруг, кусая каждую клеточку тела. Он не может вынести тишины. Ему нужно, чтобы ее нарушили. Ему нужно, чтобы Михаэль заговорил. Михаэль так и поступает.