Нур Хаяти... Свет моей жизни

Фарук сидел на руке Киркорова, тяжёлый, как кусок железа, но лёгкий в своих движениях. Филипп чувствовал, как напрягаются мышцы предплечья от статической нагрузки — час в одной позе под палящим солнцем, а сокол, как будто издеваясь, отказывался слушаться. — Мразь, ну давай же, — сквозь зубы прошептал Киркоров, пытаясь уловить ритм песни, пока губы синхронизировали текст. Фарук лишь повернул голову на 180 градусов и замер, глядя на него жёлтыми, абсолютно пустыми глазами. — Гнида, — мысленно заключил Киркоров, но улыбка его оставалась безупречной, царственной, будто он действительно наслаждался моментом. Со стороны это выглядело великолепно: золотой час перед закатом, ветер, трепещущий полы его кафтана, и хищная птица, покорно сидящая на руке короля. Только Хаят, стоявшая за камерой, видела, как его глаз дёргается от нервного тика. — Стоп! — крикнул Эльвин, и Киркоров мгновенно расслабился, судорожно потряхивая онемевшей рукой. — Блять, как же затекла, — пробормотал он, но тут же перешёл на громкий, театральный голос: — Дорогие мои, ну сколько можно? Мы уже двадцать дублей сделали! Хаят подошла, осторожно помогая с Фаруком. Птица покорно перешла на её перчатку, и Киркоров невольно отметил, насколько естественнее это выглядело. — Ты уже устал, — констатировала Хаят, поглаживая сокола по шапочке. — Не я, а он, — резко парировал Киркоров, кивая на сокола. — Этот упрямец специально саботирует мои съёмки. Я из него уже суп сварить готов! Лена подскочила с салфетками, вытирая пот с шеи Киркорова. — Филипп Бедросович, ты сейчас рухнешь от истощения, — прошипела она, но он лишь махнул рукой. — Ленок, сколько там до ужина ихнего? — пробормотал он, не сводя глаз с Хаят, которая что-то шептала Фаруку, поглаживая его крылья. — Час. Если не меньше, — ответила Лена, поправляя ему парик. — Отлично, — он резко встал, расправив плечи. — Эльвин! Давай последний дубль и всё на сегодня! Фарук наконец-то поддался. Последний дубль вышел идеально — птица взмыла в воздух с руки Киркорова, описала три безупречных круга над его седой головой на фоне пылающего заката. Операторы зафиксировали каждый ракурс: силуэт сокола на фоне багрового неба, тень крыльев, скользящая по лицу артиста, момент, когда Киркоров, стоящий в позе древнего охотника, поднимал пустую перчатку к небу, а птица демонстративно игнорировала его. Метафора была кристально ясна даже без монтажа — попытка подчинить свободу обречена на провал. — Кат! — прокричал Эльвин, и Филипп тут же расслабился, скрючившись от боли в спине. У Киркорова была железная привычка: либо он закончит работу как профессионал, либо сам закончится. Сегодня он балансировал на грани второго варианта. — Ну наконец-то, — прошипел он, снимая перчатку и показывая Хаят покрасневшую от царапин ладонь. — Видишь? Производственная травма. А мне даже компенсация не положена. Вот так и страдай ради искусства. Она лишь ухмыльнулась, осторожно снимая шапочку с Фарука. — Ты же сам захотел с птицами работать, — напомнила Хаят, гладя сокола по перьям, — можно было и компьютерной графикой обойтись. Киркоров фыркнул, вытирая пот с шеи салфетками. — Да ну тебя, птичка моя. Ты бы ещё предложила мне на фоне хромакея постоять! Филипп бросил взгляд на Фарука, который сейчас мирно сидел на руке Хаят, будто и не он только что организовывал диверсию. — Живое — оно другое. Это… энергия. Лена схватила артиста за рукав, таща в павильон. — Ты уже сам зелёный как хромакей, Филипп Бедросович. Ещё пять минут, и инсульт обеспечен, — шипела она, толкая его в сторону гримёрки. — Разденься, идиот, пока не сварился! Киркоров скинул кафтан с таким облегчением, будто сбросил с плеч целый дворец. — Боже, какая же это пытка, — проворчал он, стоя в одних чёрных трусах, пропитанных потом. Лена тут же обмотала его шею влажным полотенцем, как будто он боксёр между раундами. — Так и сдохнуть недолго, — добавила она, пытаясь протереть ему спину, но он резко увернулся. — Парик не трожь! — рявкнул он, защищая драгоценную седую шевелюру, когда Лена попыталась прикоснуться к голове Филиппа. Она лишь покачала головой: — Так и пойдёшь — красный, как рак, потный и с гримом, сползающим по физиономии, но главное — парик на месте. Киркоров бросил взгляд на себя в зеркало — действительно, картина была удручающая: грим на лбу превратился в жалкие потёки, глаза слипались от пота, а парик напоминал мокрый клок сена. Но отказаться от идеи свидания с Хаят он не мог — не после того, как этот Адам осмелился пригласить её на ифтар. — Лен, ты же волшебница, — хрипло прошептал он, держась за стойку гримёрки, пока она вытирала его грудь махровым полотенцем. — Сделай так, чтобы я выглядел опять презентабельно за десять минут. Лена, привыкшая к его капризам, лишь фыркнула, хлопнув по его плечу: — Филипп Бедросович, сделаю за пять, но ты мне потом новый чемодан косметики купишь. Она работала быстро: смыла остатки грима холодным молочком, нанесла консилер под глаза, припудрила лоб. Парик Лена взбила пальцами, сбрызнув лаком — теперь он выглядел почти естественно. Киркоров тем временем нервно переодевался в узкие белые джинсы и чёрное поло с вышитыми золотыми якорями, пытаясь игнорировать сообщение от Максима, всплывшее на экране телефона. Он мельком глянул на уведомление и усмехнулся фразе «серьёзный разговор», которая там красовалась. Максим не знал, что такое серьёзный разговор — он знал только гопническое «разборки» и жалкое «братан, давай по-пацанский». «Чё ему опять от меня нужно?», — мелькнуло в голове, прежде чем он сунул телефон обратно в карман, сосредоточившись на собственном отражении. Лена закатила глаза: — Филипп, ну серьёзно? Поло с якорями? Ты что, на открытие яхт-клуба едешь? — Якорь — символ надежды, — парировал он, затягивая ремень на джинсах и бросая взгляд на часы. До ифтара оставалось тридцать минут, а он всё ещё стоял в гримёрке, а не мчался по пыльным улицам Марракеша с Хаят в какой-нибудь роскошный ресторан. Его пальцы нервно барабанили по крышке телефона, прислушиваясь к шумам за дверью — там, где-то среди хаоса съёмочной площадки, мадемуазель Ламрини уже могла уходить с этим… Адамом. Мысль обожгла, как раскалённая игла под кожей. Киркоров распахнул дверь гримёрки, врезавшись в толпу осветителей, и сразу же увидел их — Адама, склонившегося над Хаят с тем самым взглядом газели, который ещё несколько часов назад казался ему очаровательным. Теперь же этот взгляд вызывал только спазм в нижней части живота и приступ тошноты. Он шагнул вперёд, поправляя рукав поло, и услышал, как Лена за его спиной вздохнула: — Филипп, не начинай… — You wanna scandal now? — голос Киркорова прозвучал неестественно высоко, почти петушино, когда он выдал свою коронную фразу и вклинился между ними, блокируя Адама плечом. Тот растерянно моргнул, переводя взгляд с Хаят на Киркорова и обратно. — Скажи этому мальчику, что он свободен, — бросил Филипп девушке, не сводя глаз с оператора, — сегодня ты ужинаешь со мной. В ресторане Новикова. Сейчас. Пока я ещё не начал скандалить по-настоящему. Хаят что-то быстро сказала по-арабски, подавляя смешок. Его напор — этот театральный, избыточный, слегка нелепый — забавлял её. Адам что-то затараторил в ответ, и девушка невольно рассмеялась. — Он спрашивает, почему мы не можем пойти на ифтар все вместе? — перевела она, и Киркоров почувствовал, как что-то горячее и ядовитое заполняет грудную клетку. — Блять, ну сколько можно! — он рванул телефон из кармана, тыкая в экран. — Гугл транслейт! — рявкнул он в микрофон, сунув гаджет под нос Адаму. Экран выдал кривой перевод какой-то русской ругани на арабский, но смысл был ясен: Киркоров не делится. Отвоевав Хаят у молодого оператора, Киркоров стремительно повёл её к выходу, где уже ждал арендованный Лэнд Крузер с кондиционером на полной мощности. Хаят еле успевала за его длинными шагами, смеясь над его торопливостью. — Ты действительно думаешь, что успеем? — спросила она, когда он буквально впихнул её в машину, прежде чем самому занять место рядом. — Я всегда успеваю, — бросил он, вытирая пот с виска салфеткой и приказывая водителю гнать быстрее. Киркорову было плевать на рамадан, вся эта история с религиозным воздержанием казалась ему театральной бутафорией, где он играл роль полупостящегося грешника. Но, если Хаят соблюдала этот пост — значит, сегодня ужин начнётся ровно с заходом солнца. И ни минутой позже. Машина неслась по узким улочкам Марракеша, задевая зеркалом развешанные на верёвках ковры, а Филипп нервно смотрел на часы, стиснув зубы: — Ещё пять минут — и мы опоздаем. Хаят сидела рядом, улыбаясь его ажиотажу — её плечо иногда касалось его руки, и каждый раз Киркоров подавлял желание схватить её за кисть, прижать ладонь к своим губам и не отпускать до тех пор, пока она не перестанет сопротивляться. Ресторан Аркадия Новикова Leopard встретил их холодным воздухом, пропитанным ароматами шафрана, жареного мяса и чего-то неуловимо дорогого — возможно, кожи диванов или денег гостей. Официанты в чёрных фраках уже ставили на столы серебряные подносы с финиками и стаканы со свежевыжатым апельсиновым соком. Киркоров провёл Хаят мимо других посетителей — европейских туристов с загорелыми шеями, местных богачей в белоснежных гандурах и пары русских бизнесменов, узнавших его, но сделавших вид, что нет. Он выбрал столик в углу, под огромным зеркалом в позолоченной раме — так, чтобы видеть и себя, и её, и весь зал. — Ты знаешь, я когда-то был на презентации детского меню в ресторане Новикова в Москве, — начал он, скидывая солнцезащитные очки и тут же пожалев об этом, когда свет люстры ударил ему в уставшие глаза. — Там шеф-повар — итальянец, кажется. Или испанец. В общем, делали какие-то десерты для детей вместе с этой… Стеллой Аминовой. Он сделал паузу, ожидая реакции Хаят, но она лишь подняла брови, явно не понимая, о ком говорит Филипп. — У неё шесть детей, — продолжил он, делая акцент на цифре, будто речь шла о научном открытии. — Шесть! Представляешь? А я со своими двумя — еле справляюсь. А там полдюжины! Хаят рассмеялась, прикрывая рот ладонью, когда Киркоров с драматическим вздохом достал телефон и показал ей тикток своей дочери. — Смотри, вот мой ребёнок, будущее поколение. Смотри, что творит! — воскликнул он, тыкая пальцем в экран. На видео девочка-подросток с нарисованной маркером бородой пародировала его знаменитый скандал с «розовой кофточкой». Хаят склонила голову к плечу, пытаясь скрыть улыбку. — Яблоко от яблони? — спросила она, но тут же пожалела, когда увидела его взгляд — внезапно потерявший всю театральность и ставший просто усталым и грустным. — Ты знаешь, — он положил телефон экраном вниз, словно стыдясь собственного родительства, — я не думал, что когда-нибудь скажу это вслух, но… я плохой отец. Губы Хаят уже приоткрылись, чтобы возразить, когда внезапно раздался призыв к молитве — протяжный, печальный, словно вытягивающий из воздуха саму возможность спора. Киркоров резко замолчал, будто его отключили. Хаят опустила глаза, сложила руки на коленях, и наступила та самая тишина, которая бывает только перед ифтаром — когда весь Марракеш замирает. Киркоров, не зная, что делать, машинально потянулся к стакану с водой, но Хаят быстро схватила его за запястье. — Позже, — прошептала она, и он послушно отдёрнул руку. Первое, что он съел после долгого дня без еды, был финик — липкий, сладкий, почти неприлично сочный. Киркоров закатил глаза, подавив стон удовольствия, когда сахар ударил в кровь. Последний раз он ел чипсы вчера перед сном, и теперь весь его организм, измождённый съёмками, жарой и адреналином, взвыл от благодарности. — Это, наверное, лучший финик в моей жизни, — пробормотал он, разглядывая косточку, прежде чем положить её на край тарелки. — Я голодал сегодня с тобой, Хаят. Только потому, что ты постишься. Не хотелось тебя оставлять одну. Я хороший мальчик, да? Она улыбнулась, качнув головой — её кудри зашевелились, пахнущие чем-то тёплым и пряным, как сам Марракеш. — Ты не мальчик, — поправила она, осторожно разламывая свой финик пополам. — Ты вообще не из тех, кого можно назвать «хорошим мальчиком». Киркоров фыркнул, отпивая воду, когда перед ними поставили дымящийся тажин — курица с лимоном и оливками, томлёная в глиняной посуде до состояния, когда мясо само падало с кости. — Я всю жизнь веду себя как балованный ребёнок, — провозгласил он, тыкая вилкой в лимон. — Так что технически — да, я мальчик. Просто очень большой и седой. Мне уже почти шестьдесят, а я до сих пор устраиваю истерики, если не получаю того, чего хочу. — Ты старше моего отца на три года, — заметила Хаят, отрывая кусок хлеба и макая его в соус тажина. Её глаза скользнули по его лицу — по морщинам у глаз, по седому парику, по странно-молодому блеску в глазах. — Но ведёшь себя как мой брат Рашид, когда ему было шестнадцать. Она вдруг ткнула пальцем в его направлении. — Ешь руками. Так вкуснее. Киркоров замер с вилкой в воздухе, словно она предложила ему раздеться прямо здесь. — Я… не могу, — прошептал он, озираясь по сторонам. — А если кто-то сфотографирует? Киркоров, жрущий курицу руками как дикарь? Но Хаят уже схватила его запястье и опустила его руку прямо в тажин. Горячий соус обжёг пальцы, но он не успел вскрикнуть — её ладонь мягко сжала его пальцы вокруг куска мяса, и вдруг оказалось, что это действительно вкуснее. — Твой отец, — начал он с набитым ртом, старательно пережёвывая, — он сильно разозлился? Из-за Тарека? Хаят отпила воды, прежде чем ответить, её пальцы медленно скользнули по краю стакана. — Он не кричал. Просто сказал: «Значит, такова воля Аллаха» и положил трубку. И в смс написал, что главное, чтобы я была счастлива. Она усмехнулась. — Мама ещё звонила три раза — волновалась, что я останусь старой девой. Я теперь хотела бы не появляться дома пару дней. Киркоров прищурился, вытирая пальцы салфеткой с символом леопарда в углу — жир от курицы оставил масляные следы на материи. — Куда пойдёшь? — спросил он, наблюдая, как Хаят ловит кусочек лимона кончиком языка. Она пожала плечами, оставляя на губах блестящий след от соуса. — Остановлюсь у тёти Фатимы. У меня их, знаешь ли, двенадцать. — Двенадцать? — он приподнял бровь, представляя целую деревню родственников. — Ну да, — Хаят рассмеялась, ловя пальцами кусочек баранины, который соскользнул с её хлеба. — Двенадцать тёток и семь дядьев, включая полковника Хассана. Он, кстати, тот, кто помог тебе с лицензией на съёмки с соколами. Дядя Хассан всегда говорил: «Если не можешь запретить — возглавь». Она нарочито понизила голос, имитируя мужскую манеру речи, и Киркоров фыркнул, подавившись апельсиновым соком. Он вытер губы, наблюдая, как Хаят встаёт из-за стола и направляется в женский туалет под предлогом «вымыть руки после тажина». Киркоров ухмыльнулся её манере оправдываться даже в мелочах, но тут же потянулся за телефоном, вспомнив о непрочитанном сообщении от Максима. Он щёлкнул языком, увидев на экране десять пропущенных вызовов и одно сообщение с прикреплённым файлом. Филипп сузил глаза, разглядывая скриншот — на нём он сам, лет пять назад, с размытым лицом, но абсолютно узнаваемыми, в постели с двумя мужчинами и девушкой, которая… Он резко закрыл изображение. Воспоминания ударили в висок — тот вечер в московском лофте, где он закатил вечеринку после расставания с Юрой, свой опыт в роли «принимающей стороны» с бодибилдерами из фитнес-центра и этой глупой блондинкой, которая пихала в себя всё, что ей предлагали. Он даже не помнил её имени. Но бутылку шампанского в ней — помнил отчётливо.