Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Успокоилась? — Киркоров резко отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его голос звучал нарочито грубо, но пальцы дрожали — он сам не понял, что за чертовщина его дёрнула так поступить. Хаят молчала, её глаза — огромные, влажные — смотрели на него, словно он внезапно превратился в инопланетянина. Филипп фыркнул, откинулся на сиденье и потянулся за сигаретами. — Блять, ну хватит смотреть, как будто я тебя изнасиловал. Просто истерику прекратить надо было. Дым заклубился в салоне, резкий запах табака смешался с ароматом кожи и её слёз. Водитель недовольно кашлянул, но Киркоров проигнорировал его — он затягивался так, будто пытался выкурить всю свою глупость за раз. Хаят всё ещё смотрела на него широкими глазами, её пальцы судорожно сжимали сиденье. — Ну что? — Киркоров выдыхал дым через ноздри, глядя в потолок машины. — Теперь я злой дядя, который разрушил твою сказку? Плохой Филипп Бедросович? Расстроил помолвку двух любящих сердец? Он нервно постукивал сигаретой по краю открытого окна, стряхивая пепел. Её молчание резало хуже крика. — Я не выйду за него, — Хаят произнесла это так тихо, что Киркоров сначала подумал, будто ослышался. Она сидела, сгорбившись, её пальцы методично рвали салфетку, которой она вытирала слёзы, на тонкие полоски. — Не смогу. Даже если и люблю его. Не смогу жить с этой ложью. Филипп хмыкнул, затягиваясь сигаретой до хруста фильтра. — Ну и слава богу, что не выйдешь. Тебе же не сорок лет, чтоб замуж рваться как последняя дура. Гуляй. Веселись. Сколько тебе? Двадцать восемь же? Он демонстративно выдохнул дым в сторону приоткрытого окна, но глаза его украдкой скользнули к её профилю — резкому, словно вырезанному из тёмного янтаря. — Вон Алла Борисовна, супружница моя бывшая, сказала бы тебе, что твой муж ещё вообще не родился. Киркоров криво усмехнулся, вспомнив свой собственный распавшийся брак. — А она женщина умная была, хоть и… — Филипп. Хаят перебила его, повернувшись всем корпусом. Её пальцы вдруг сжали его запястье — так крепко, что пепел осыпался на его брюки. — Что мне делать? В её глазах стояла детская растерянность, смешанная с чем-то ещё — может, с благодарностью за эту грязную правду, может, с ужасом от её последствий. — Можем в отель ко мне поехать, — Киркоров бросил окурок в окно, не глядя на Хаят, но уголком глаза заметил, как она вздрогнула. Он нарочно сделал голос хриплым, с намёком на похабность, хотя сам не понимал, зачем. Наверное, чтобы она наконец отстранилась, перестала смотреть на него этими преданными собачьими глазами. У Филиппа не было сил спасать кого-то — он сам тонул. — Я бы предложил тебе выпить, но ты же мусульманка, — он усмехнулся, переключая внимание на телефон, где уже было пять пропущенных от Максима, который, видимо, хотел что-то выпросить перед вылетом в Москву или вернуть себе место под солнцем. Киркоров резко отключил звук. — Что надо-то, а? Ревела, теперь молчишь. Решай быстрее — или домой, или я водителю скажу ехать ко мне. Киркоров щёлкнул пальцами перед её лицом, но Хаят лишь медленно моргнула, словно была в трансе. Она смотрела на свои руки, где полоски от салфетки теперь напоминали тонкие бинты. — Hotel, — Киркоров рыкнул водителю, нарочито растягивая слово по-английски, с грязным акцентом. Машина свернула на широкий проспект, ведущий к отелю. Хаят сидела неподвижно, её пальцы медленно скручивали обрывки салфетки в плотные шарики. Киркоров наблюдал за ней краем глаза, кусая внутреннюю сторону щеки. Сейчас было абсолютно не понятно, что делать с этой девчонкой — то ли жёстко оттрахать, то ли обнять как дочь. — Я должна сказать папе, — наконец прошептала Хаят, когда Лэнд Крузер подкатил к отелю. Её голос звучал так, будто она только что проснулась после долгой болезни. Киркоров молча кивнул, расплачиваясь с водителем за сегодняшний день — он намеренно дал ему слишком много, чтобы не возиться со сдачей и побыстрее избавиться от свидетеля этой дурацкой сцены. Лифт поднимался слишком медленно. Хаят стояла, прижавшись спиной к зеркальной стенке, её взгляд упорно избегал Филиппа. Он же пялился на цифры на панели управления, чувствуя, как его собственная рубашка прилипла к спине. — Ты хочешь… эээ… чаю или что? — выдавил он, когда двери разъехались. — Там в баре есть ещё соки, если… Хаят молча прошла мимо него по коридору, её плечи были напряжены, будто она несла невидимый груз. Номер был убран — постель застелена, шторы раздвинуты, на столике стояла ваза с цветами, которые Киркоров не заказывал. Видимо, Максим очень не хотел улетать в Москву. Филипп швырнул ключ-карту на диван, резко распахнул мини-бар и достал бутылку виски. — У меня завтра съёмки, но плевать, — процедил он, откручивая крышку зубами. Ради съёмок можно было бы и воздержаться, но сегодня точно не тот случай. Филипп представил, как завтра его лицо будет опухшим, он будет злиться и истерить на визажистку, и на площадке все подумают, что Киркоров опять буянит из-за своего дурного характера. Да дурной характер уже был его брендом, можно не переживать. Пусть думают что угодно, все равно никто не поймёт, что его раздирает внутри, и он просто ощущает банальную слабость и пустоту. Хаят стояла у двери, словно не решаясь зайти дальше. Её взгляд скользил по роскошной мебели, по гигантскому телевизору, по зеркалам, отражавшим её опухшие от слёз глаза. — Садись, — буркнул Киркоров, кивнув на кресло у окна, но она лишь медленно покачала головой. Её указательный палец нервно отрывал заусенец на большом, словно она пыталась заглушить внутреннюю боль физической. Филипп вздохнул, достал два бокала и налил виски — себе полный, ей символический глоток. — Ну так что, мусульманка? Пьёшь или как? Он протянул бокал, зная ответ заранее. Хаят медленно подняла глаза, её пальцы сжали хрусталь и она резко опрокинула содержимое в горло, скривившись от горечи. Киркоров застыл с открытым ртом. — Охуеть, — прошептал он, затем рассмеялся хрипло, — значит, можешь и выпить, когда надо. Она вытерла губы ладонью, её лицо покраснело почти мгновенно. — Я не знаю, как сказать отцу, — Хаят вдруг выдохнула, ставя пустой бокал на мраморный столик с глухим стуком. — Знаешь, он думает, что Аль-Фаси… Она замолчала, её пальцы снова заскользили по краю бокала, словно ища опору. Киркоров молча долил ей ещё, на этот раз до половины — пусть пьёт, если помогает. Ему же тоже помогало, хоть и ненадолго. — Что они порядочные люди, что Тарек — идеальный муж, что… Филипп резко рассмеялся, разваливаясь в кресле. — Я тебе не советник в делах семейных, девочка. Как сказать папе, что будущий зять торгует травой? Да просто не говори! Скажи, что передумала — мужчин-то полно. Он сделал глоток виски, ощущая, как алкоголь разливается тёплой волной по наполненному желудку. — Только не надо мне этих глазёнок, как у кота в сапогах. Ты не первая, кого жизнь обламывает. Моему отцу вообще пришлось узнать, что я в задницы тыкаюсь, и ничего, пережил. Хаят вздрогнула, её пальцы сжали бокал до побеления костяшек. — Ты… рассказал ему? Её голос звучал странно — одновременно испуганно и восхищённо. Филипп мотнул головой, отпивая виски крупными глотками, словно пытаясь смыть это воспоминание. — Не сам. Он нашёл меня… ну… в неудобном положении. Он закашлялся, резко поставив бокал — спирт обжёг ему горло, но боль была приятной, отвлекающей. — Проклял сначала. Потом простил. А потом я даже знакомил его с… Киркоров замолчал, заметив, как Хаят смотрит на него с новой, почти детской жаждой понимания. Она вдруг показалась ему такой маленькой в этом громадном номере, среди золотых безделушек и зеркал, отражавших его собственную опустошённость. — Знакомил я его с парой-тройкой своих… друзей, — он выдавил последнее слово с трудом, чувствуя, как стыд поднимается по спине горячими волнами. — И он… принял их? Хаят вдруг придвинулась ближе, её колени почти коснулись его ноги. Глаза блестели от нездорового любопытства — того самого, что заставляет детей тыкать пальцем в рану. — Терпел. Не принял, но терпел. Киркоров резко долил себе виски до краёв, чокаясь с её полупустым бокалом. — Как терпел мои скандалы. Как терпел мои клоунские наряды. Как терпел мой первый брак. Как… Он замолчал, сглатывая ком в горле. — Блять, зачем ты меня на это разговариваешь? — И сейчас терпит? Хаят коснулась его руки, её пальцы были тёплыми и слегка дрожали. — Нет, уже не терпит, — Киркоров резко заморгал, глотая виски. — Он умер в прошлом году. Филипп ожидал, что Хаят отпрянет, извинится, закроется — как делали все, когда речь заходила о мёртвых. Но она лишь наклонилась ближе, её дыхание пахло алкоголем и карамелизированным луком, и тихо прошептала: — Он в тебе жив. — Глубоко, — Киркоров хрипло рассмеялся, отводя глаза к потолку, где хрустальная люстра дрожала от слабого сквозняка кондиционера. Он не знал, что делать с её словами, с этим странным, почти мистическим ощущением, будто Хаят каким-то образом чувствовала его боль утраты. — Ты, наверное, единственная, кто так сказал. Красиво сказала… Все остальные только формально кланялись — «соболезную», «держись», «время лечит»… блять, время ничего не лечит. Оно просто делает боль тупее. Они сидели в тишине после этого разговора, пока Хаят медленно потягивала второй бокал виски, её щёки порозовели, а глаза стали влажными от алкоголя и невысказанных мыслей. — Ты бываешь счастлив? — Хаят вдруг спросила так тихо, что Филипп сначала подумал — показалось. — Бываю, — он хмыкнул, глядя в потолок, — когда пою. Когда аплодируют. Когда… Он замолчал, понимая, что все его примеры связаны со сценой, с публикой, с внешним одобрением. Как будто вне этого он не существовал вовсе, а просто ждал следующего выхода на люди. — Помнишь, утром мы говорили про рай? — Хаят вдруг подняла глаза, её пальцы перестали дрожать вокруг бокала. Киркоров закатил глаза так сильно, что почувствовал, как напряжение отдаёт в виски. — Видимо секс придётся отложить — начались проповеди, — подумал он вслух, но Хаят, словно не слыша, продолжала: — Ты же читал Достоевского? «Братьев Карамазовых»? Филипп фыркнул, разливая себе третью порцию виски — пальцы уже слегка немели, но он всё ещё мог чётко ощущать тяжесть хрусталя в ладони. — У тебя постоянно литературный кружок какой-то: то «Унесённые ветром», то «Божественная комедия». Достоевского я читал, конечно. Я же интеллектуал. Только вот слабо помню, — он провёл рукой по бороде, пародируя задумчивость профессора, — роман был прекрасный. Но вот сам Фёдор Михайлович… мерзкий тип. Играл в рулетку, унижал жену, верил в Бога, но жил как последняя свинья. Бокал звонко стукнул о столик. — В общем, удивительно, как такой говнюк мог написать что-то гениальное. Наверное, все гениальные люди — говнюки. Он хмыкнул, прищурившись на Хаят. — Один я хороший, и пою замечательно, и красавец, и в остальном — просто ангел. Хаят покачала головой, но усмехнулась — уголки её губ дрожали, словно она не могла решить, смеяться ей или плакать. — Ты читал, но не помнишь? — она сделала глоток, морщась от горечи, и резко поставила бокал. — Ты знаешь, что Зосима говорит, что рай — не где-то там после смерти? Он здесь. Её ладонь легла на грудь Филиппа так неожиданно, что он даже не успел отреагировать. — Внутри. В умении любить. Прощать. Быть… Счастье — это рай внутри нас. Это не отсутствие боли, а способность жить с ней и всё равно находить радость. Тебе нужно научиться любить, несмотря на страдания. Иначе ты уже мёртв. Ты понимаешь? Киркоров фыркнул, отводя её руку от своей груди с театральным вздохом. — Понимаю я, что ты пытаешься мне мозги промыть. А по поводу Зосимы, то провонял тот старец. Жизнь есть рай, рай есть любовь… Чушь полная. Но, Боже, даже я сам на этом и зарабатываю! Он махнул рукой в сторону своего ноутбука, где на экране застыл текст новой песни с примерно таким же смыслом. — Только вот слушай мудрость от Киркорова, милая моя. И записывай цитату: рай — это когда тебя никто не трогает, а любовь — это когда ты сам выбираешь, кого трогать. Я по этому принципу живу. И знаешь что? Этот принцип замечательно работает! В этот момент раздался резкий стук в номер. Троекратный, нервный, знакомый до боли. Филипп закатил глаза и медленно поднялся, ощущая, как алкоголь перекатывается в висках. — Ну вот, наш литературный вечер под угрозой, — пробормотал он, подходя к двери. Он приоткрыл её ровно настолько, чтобы увидеть самодовольное лицо Максима, но не впустить его внутрь. — Братан, я… — начал концертный директор, но Киркоров перебил его жестом. — Мальчик мой, — он вложил в эти слова всю гамму раздражения и сарказма, — я занят. У меня гости. За его спиной Хаят подавила смешок, но тут же закусила губу, когда Филипп обернулся и бросил на неё взгляд, полный театрального укора. Макс попытался просунуть ногу в щель двери, но Филипп упёрся плечом в косяк. — Фил, серьёзно, давай поговорим, — начал он жалобно, но Киркоров резко перебил: — Дорогой, ты чемоданы собрал? Если уже закончил — сходи с братцем в бар, выпейте за моё здоровье. Сувениров можете матери прикупить. Только отстань от меня. Я сейчас с девушкой. За спиной Хаят смущённо отвернулась к окну. — Братан, ну я же тебя столько лет знаю. Если тебе баба была нужна, так бы сразу и сказал! — Макс повысил голос, бросая косой взгляд на девушку. — Чё сразу в Москву-то? Давай устроим тройничок, как в прошлый раз с той… Киркоров резко перебил любовника, хлопнув ладонью по двери: — Тройничок? Ну давай, Максимка… Литературный тройничок устроим, прямо сейчас — скажи мне, дорогой, что ты знаешь о «Братьях Карамазовых»? Его голос звучал ледяно-насмешливо. — О братанах Карамазовых слышал хоть? Ты же у нас эрудит, небось и Достоевского цитируешь между «чё по чём» и «дай вейп»? Максим замер, его лицо исказилось в гримасе тупого непонимания. Он медленно моргнул, словно его мозг завис на попытке обработать слово «Достоевский». — Филипп Бедросович, ну чё за… — начал он, но Киркоров уже развернулся к Хаят, демонстративно игнорируя бывшего любовника. — Я тебе книжку потом подарю, Максимка, — бросил он через плечо, — с картинками. Будешь себе под пятки подкладывать, когда приседаешь — интеллектуальный рост обеспечен. Филипп закрыл дверь, не дожидаясь ответа, и облокотился о косяк, чувствуя, как алкогольное тепло растекается по телу. — Значит, так, — он сделал театральную паузу, разводя руками, — мы тут с тобой обсуждаем рай земной, внутренний свет и прочую философскую муть, вместо того чтобы просто заняться сексом. Его голос звучал насмешливо, но в глазах читалась растерянность. Они же не могли всерьёз говорить о Достоевском. Это было… нелепо. — Это у вас в Марокко так принято — перед интимом литературу обсудить? Или ты специально меня морозишь? Хаят запустила пальцы в кудри и медленно выдохнула. — Я не знаю, что мы делаем, — её голос дрогнул. Она посмотрела на свои ладони, будто ища в них ответ. — Я в первый раз в такой ситуации. Я никогда не сидела в номере у мужчины, не пила… Даже с Тареком мы всегда при свидетелях встречались. Её взгляд скользнул по бутылке виски, потом по огромной кровати. — Мне страшно. Киркоров хмыкнул и поднял бокал, разглядывая её через стекло. — Бояться надо было до того, как соглашаться ехать сюда, — проворчал он. Но тут же его лицо смягчилось — он заметил, как её пальцы дрожат, цепляясь за край стола. — Слушай, я же тебя насиловать-то не собираюсь, — он махнул рукой, будто отмахиваясь от чего-то нелепого. — У меня уже не тот возраст, чтобы заставлять. Хочешь — сексом займёмся, хочешь — поговорим, только не о Достоевском, мрачный он слишком. Хочешь — вот эту бутылку добьём и уснём, как брат с сестрой. Я мужик простой. Только не плачь, ладно? Терпеть не могу, когда женщины плачут. У меня, кстати, есть шахматы…