Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Мадмуазель Ламрини, я вроде бы ещё не умер, рановато мне в рай собираться, — Киркоров попытался рассмеяться, но получилось как-то хрипло и неубедительно. Из милой беседы о птицах разговор вдруг свернул в какие-то теологические дебри, и он ощущал себя загнанным в угол. Хаят, однако, не выглядела смущённой. Она просто наблюдала за Фаруком, который теперь сидел на самом высоком насесте, презрительно разглядывая их сверху вниз. — Я бы ещё лет двадцать по Земле походил, прежде чем туда отправляться, — добавил Филипп, поглаживая воспалённые следы от когтей на руке. Хаят вдруг рассмеялась — звонко, заразительно, заставляя птицу нахохлиться. — Я же не о том, Филипп Бедросович! Не о смерти, — она провела рукой по воздуху, как будто стирая его мрачные мысли. — Рай — это просто метафора. Это такое состояние души. Киркоров напрягся, чувствуя, как его раздражение нарастает. Он ненавидел, когда его пытались «исправить» — особенно женщины. Они все считали себя психотерапевтами или спасительницами, особенно те, кто еще не успел узнать его поближе. Как же бабам нравится лечить мужиков! У каждой в голове свой проект перевоспитания Киркорова. Даже эта, с ее заумными мыслями о Данте и соколиной верности. Ну держись, Хаят Ламрини, сейчас он ей устроит… — Состояние души? Ха! — он намеренно перевёл разговор в похабное русло, чувствуя, как его внутренний демон подталкивает его к провокации. — В раю я бываю после хорошего секса. Особенно если с ролевыми играми. Он ухмыльнулся, ожидая её смущения — пусть знает, с кем имеет дело. Пусть поймёт, что он не тот тип мужчины, которого можно учить жизни. — Любите ролевухи, Хаят? Можете представить себя Беатриче, а я… ну, скажем, буду грешным Данте, который требует очищения? Накажите меня! Покажите дорогу в рай! Он ждал её реакции — смущения, отвращения, может быть, даже шлепка по лицу. Но Хаят лишь подняла бровь со шрамом, её глаза сузились в холодной оценке. — Вы говорите так, словно секс — это единственное, что вас ещё заботит, Филипп Бедросович, — сказала она спокойно, поправляя кожаную перчатку. Фарук с высоты своего насеста издал резкий крик, будто поддерживал хозяйку. — Обратите внимание на свою душу — она куда интереснее ваших гениталий. Киркоров застыл, словно получил пощечину. Ни одна женщина еще не отвечала ему так, не реагировала на его похабные шутки с таким спокойным презрением. Обычно они или краснели, или хихикали, или делали вид, что не понимают — а тут этот взгляд, эта фраза про душу... Его гениталии, черт возьми! Слово-то какое выбрала — медицинское, холодное. Он уже и отвык за время общения с качками от интеллигентной лексики, а тут барышня по анатомии его проехалась. Он ощутил странное жжение в груди — то ли злость, то ли стыд. — Моя душа, — процедил он, намеренно растягивая слова, — чувствует себя прекрасно, спасибо за заботу. Киркоров сделал паузу, подбирая выражение похуже, но вдруг замялся. Этот её взгляд... как будто она видела его насквозь, вместе со всеми его дешёвыми защитными механизмами. Что она вообще может понимать в его жизни, в его выборе? Он провел рукой по лицу, чувствуя, как щетина скребёт ладонь. Надо прекращать этот цирк, он приехал не для философских диспутов. — Давайте ближе к делу, — резко сменил тему Киркоров, ощущая, как его щёки горят. — Завтра съемки. Мне нужно, чтобы вы были на площадке с Фаруком к девяти утра. Мне сообщили, что вилла в районе Пальмери готова. Я передам вам контакты координатора. Он говорил быстро, почти по-деловому, но пальцы его нервно барабанили по бедру. Хаят кивнула, явно игнорируя его резкий тон. — Как скажете, Филипп Бедросович. Она щелкнула пальцами, и Фарук спланировал с насеста прямо ей на плечо, устроившись как дома. Киркоров невольно залюбовался их синхронностью — птица и девушка двигались как единое целое, будто были частями одного механизма. Совсем не то, что его собственные попытки контролировать хоть что-то в жизни. Его телефон завибрировал в кармане, и он с облегчением ухватился за этот предлог, чтобы отвлечься от странного разговора о грехах, рае и сексе. Весточка от Максима: «Братан, взяли билеты на завтрашний рейс в 7:20. Все ок?» Филипп фыркнул, глядя на сообщение от бывшего. Ответил одним словом: «Ок». Этого хватило. Пусть летят, пусть исчезнут, ему все равно. Он сунул телефон в карман и ощутил странную легкость — будто сбросил гирю, которую таскал годами. Хаят тем временем пристегивала Фарука к присаде, ее пальцы ловко управлялись с ремнями. Но религиозная тема не отпускала Киркорова. — Вы знаете, — вдруг сказал он, — я всю жизнь считал себя почти атеистом. Раз в год свечку в церкви поставлю — и хватит. Ещё кулич куплю, крашеные яйца… Он засмеялся своим же словам, но в глазах стояла тоска. — Но в последнее время стал замечать — чем старше становлюсь, тем больше думаю о Боге. Как будто страх подкрадывается. Филипп не понимал, зачем говорит это ей, но слова вырывались сами. Хаят не удивилась, лишь кивнула, будто ожидала такой исповеди. — Страх — это нормально, — сказала она, расстегивая кобуру для лакомств на поясе. Фарук тут же насторожился, следя за её движениями жёлтым хищным глазом. — Только не говорите мне, что нужно молиться, — проворчал Киркоров, нервно потирая татуировку с пауком на шее. Он уже пожалел, что заговорил о Боге вновь — теперь она точно начнёт проповедь. Но Хаят лишь бросила Фаруку кусочек мяса и рассмеялась: — Я же не мулла, Филипп Бедросович. Мне не нужны ваши молитвы. Она повернулась к нему, подставив лицо лучам солнца — шрам на брови блестел, как серебряная нить. — Но если вдруг решите поговорить с кем-то, кроме себя — я рядом. Киркоров почувствовал, как что-то горячее и непривычное распирает ему грудную клетку — не злость, не похоть, а что-то третье. Как же ему нужно было это «рядом» все последние годы. Особенно сейчас, когда он сознательно оттолкнул всех, кто мог бы сказать это слово. Ему так хотелось поговорить с кем-то, кто не сольёт информацию в прессу, кто выслушает всё — и про страх одиночества среди толпы поклонников, и про алкогольные ночи в пустых гостиничных номерах, и про зависимость от молодых любовников, которые любили его деньги и славу, но не его самого, и про ненависть к своему телу, которое уже не поспевало за его амбициями, и про то, как он уже лет десять не может записать нормальный хит, и про собственных детей, которые избегали появляться с ним на людях. Как же это мучительно — не иметь ни одного человека, которому можно было бы вывернуть душу наизнанку. Он даже психолога себе не заводил — боялся, что специалист залезет в его голову и сделает выводы, которые уничтожат его карьеру. — Спасибо, — пробормотал Киркоров, отводя взгляд к Фаруку. Он поймал себя на том, что его пальцы дрожат — от усталости или чего-то ещё. В кармане телефон снова завибрировал. Максим: «Ты точно не передумаешь? Мы можем остаться, если надо.» Филипп резко вырубил экран, будто сжёг мосты одним движением большого пальца. Теперь точно не передумает. — Знаешь, я всю жизнь вёл себя как капризный ребёнок, — неожиданно продолжил он, глядя, как Хаят отряхивает рубашку от перьев. — Скандалы, истерики, мне всегда казалось, что если я буду достаточно громким, меня услышат. Он засмеялся, но в этом смехе не было радости. — А теперь понимаю — ни черта меня не слышали. Я думал, что звезда, а оказался… пизда. Его пальцы потянулись к пачке сигарет в кармане джинс. — Можно я…? Хаят кивнула к выходу из вольера, не меняя выражения лица. — Только не здесь. Фарук ненавидит запах табака. Киркоров усмехнулся — вот он, новый запрет. Как будто в его жизни их не хватало. Он покорно последовал за ней во внутренний дворик фермы, где солнце уже начинало жечь сильнее. — Значит, в рай курильщиков не пускают? — провокационно протянул он, доставая пачку. Хаят пожала плечами, её лицо оставалось невозмутимым, но уголки губ дрогнули. — Там своя атмосфера, Филипп Бедросович. Без никотина. Он затянулся, выпуская дым в жаркий воздух, и вдруг почувствовал странное облегчение — никотин действовал как бальзам на его издерганные нервы. Ничего лучше человечество пока не придумало для таких моментов: когда мир катится в тартарары, а ты стоишь посреди дворика с сигаретой и наблюдаешь, как клубы дыма растворяются в марокканском небе. — Можно? — она вдруг протянула руку к его пачке. Киркоров замер, не веря своим глазам. Хаят? Курит? Эта девушка, которая только что читала ему лекцию о душе и Данте? Гурия курит? Он машинально протянул ей сигарету, зажигалку, наблюдая, как её пальцы, обычно такие ловкие с соколиными ремнями, неуверенно щёлкают колёсико. — Куришь? — не удержался он. Хаят рассмеялась, выпуская дым в сторону. — Нет. Но сегодня — да. Филипп почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх. Вот это поворот! Она закурила, черт возьми, просто чтобы… что? Поддержать его? Понять? Или просто потому что сегодня — особенный день? Он не стал спрашивать, просто молча наблюдал, как она кашляет после первой затяжки. Её брови сдвинулись, глаза заслезились, но она упрямо сделала ещё один глоток дыма. — Ну как, вкусно? — пошутил он. Хаят фыркнула: — Ужасно. Но не бросила.