Нур Хаяти... Свет моей жизни

Азан разбудил Киркорова чуть раньше шести утра — пронзительный, как нож в висок, голос муэдзина с минарета ближайшей мечети прорвался сквозь двойные звукоизолирующие окна люксового номера. Киркоров вскочил с кровати, сердце колотилось так, будто он пробежал марафон. Первая мысль — инфаркт. Вторая — теракт. Лишь через несколько секунд, стоя босыми ногами на холодном мраморном полу, он понял: это просто молитвенный призыв. Но почему он чувствует такой животный страх? Рука сама потянулась к виску — там пульсировала вена, а во рту стоял вкус чего-то металлического и горького. Похмелье? Нет, он вчера почти не пил. Тогда что? — Надо бы к батюшке сходить, — пробормотал Киркоров, шагая босиком по холодному полу к окну и отдёргивая шторы. Внизу, на внутреннем дворике отеля, под пальмой склонился охранник в поношенной униформе. Его потёртый коврик был расстелен прямо на камнях, а лоб украшала странная шишка — след многолетних поклонов. Филипп невольно прижал ладонь к собственному гладкому лбу — ни мозолей веры, ни следов смирения. Только идеальный ботоксный лоб. Киркоров скривился, наблюдая, как тот мужчина поднимает ладони к небу с такой естественной сосредоточенностью, будто знает лично того, к кому обращается. «Религиозный фанатик», — автоматически подумал Филипп, но тут же поймал себя на зависти к этой простоте. Ему бы хоть на минуту ощутить такую уверенность в чём-то, кроме собственной звёздности, которая с годами становилась всё более зыбкой. Его желудок резко заурчал, напоминая, что последний раз он ел вчера улиток в бульоне — давно и несерьёзно. Киркоров облачился в простое киркоровское: спортивные штаны Armani с логотипами и футболку Versace с вышитыми львами — парадный вид для унижения отельного персонала. Ресепшен любезно предложил террасу с видом на Атласские горы. — Только не под пальму, где этот охранник молился, — буркнул Киркоров. С утра хотелось поскандалить — но горничные были слишком услужливы, а официант безупречно вежлив. Даже язык не поворачивался орать на человека, который с таким искренним обожанием произнёс: — Месье! На серебряном подносе принесли традиционный завтрак — багрир, эти пористые блины, похожие на луну в дырочку, ароматный чай с мятой, амлю — густой ореховый крем, и свежий творог с мёдом. Киркоров ткнул вилкой в блины, разглядывая дырочки — будто следы от пуль. Странная мысль. Откуда она? Ах да, сегодня ночью снилось, будто он стоит перед расстрельной стеной. Не в первый раз. Отвратительное чувство — просыпаться с ощущением, что тебя уже нет в живых. Чай обжёг губы, но Киркоров не отдёрнул руки — боль казалась наказанием за ночные мысли. Традиционный марокканский завтрак выглядел эстетично: золотистые блины, янтарный мёд, изумрудные листья мяты. Но вкус во рту оставался горьким, будто он разжевал таблетку ксанакса. Взгляд скользнул к телефону — 37 пропущенных от Макса. Филипп хотел было швырнуть аппарат в бассейн, но в этот момент экран ожил: фото корзины с клубникой, такой крупной, что ягоды напоминали окровавленные сердца. «Ты где, братан? На рынке урвал для тебя». Сообщение дразнило наивной заботой, словно вчерашней ссоры из-за денег секте Виссариона не существовало. Киркоров представил Максима, блуждающего между прилавками с этой дурацкой корзиной — наверняка уже успел переплатить втридорога, потому что торговаться не умеет. «На террасе. Не приползай сюда» — ответил он и тут же пожалел. Официант принёс свежий сок — гранатовый, густой, как кровь. Киркоров отпил глоток и тут же поморщился: кисло. Слишком кисло даже для его утреннего состояния. Он поставил стакан на край стола так резко, что несколько капель упали на белую скатерть, расплывшись тёмными пятнами. В голове стучало: «Неужели Максим правда думает, что всё можно решить корзиной клубники?» Но тут же вспомнил — он сам научил его этому. После одной из их первых ссор Филипп притащил в номер огромный букет роз и коробку конфет ручной работы. — Ты чё, к бабе? — тогда хмыкнул Макс. — Нет, к тебе, любовь моя. Так мирятся приличные люди. И теперь этот идиот повторял его же жесты, как обезьяна. Задаривать, заедать, заливать проблемы — их семейный рецепт счастья. Закурить. Нужно закурить. На поиски сигарет ушла минута — Киркоров окликнул официанта, показав пальцами на рот в универсальном жесте курильщика. Тот принёс пачку испанских «Fortuna» и красную зажигалку с флагом Марокко. Филипп закурил, затягиваясь так глубоко, будто пытался заполнить дымом пустоту под рёбрами. Дым смешивался с ароматом мяты и жареного теста, создавая странный коктейль, от которого слезились глаза. Он стряхнул пепел прямо на тарелку с недоеденными блинами — золотистая корочка покрылась серым налётом, словно пеплом Везувия. «Она будит во мне Везувий», — напел он про себя, вспомнив свой недавний хит, и тут же раздражённо сморщился. Опять Хаят. Опять этот проклятый образ, всплывающий в голове, как назойливый рефрен. Официант поставил перед ним тарелку с «рогами газели» — изогнутыми печеньями в форме полумесяцев, усыпанными сахарной пудрой. Киркоров замер, пальцы непроизвольно сжали вилку. Эти сладости... Он помнил их вкус до тошноты. В тот день на съёмках «Мастер игры», когда менеджер всучил ему телефон со словами «вам звонят из Москвы», а на другом конце провода голос сказал: «Бедрос скончался». Он тогда тоже ел этот десерт, закусывая новость, словно мог перебить горький вкус утраты сладким тестом. Липкая начинка из миндальной пасты сейчас казалась такой же противной, как и тогда. Филипп резко отодвинул тарелку, но запах миндаля уже заполнил пространство между носом и ртом. Почему он выбрал именно эту страну для съёмок? Почему не Катар, не Тунис? Марокко — место его личной трагедии. Филипп любил наказывать себя подобными совпадениями. — Братан, ты чё, опять в депрессухе? Максим вывалился на террасу в самый неудачный момент для своей доставки клубники. Его кепка таксиста раздражала Киркорова сейчас больше, чем обычно. Он даже не мог представить, как взрослый мужчина может носить такое дерьмо. Филипп не ответил. Вместо этого он раздавил сигарету о блюдце с печеньем — хрустнуло так, будто ломались кости. Корзина с клубникой плюхнулась на стол, несколько ягод выкатились прямо на скатерть, оставив алые разводы. Максим стоял, сгорбившись, словно ожидая удара. Его пальцы нервно перебирали края кепки, которую он уже успел снять в неуклюжем жесте показного уважения. — Братан, я… — начал он, но Киркоров перебил его взглядом — таким ледяным, что Максим буквально проглотил слова. — Тшш, не надо, мой мальчик, — прошипел Филипп, беря одну ягоду и раздавливая её между пальцами. Липкий сок стекал по его пальцам с татуировками, смешиваясь с чернилами. — Помнишь, когда умер Бедрос? Максим замер. Он помнил тот день слишком хорошо — Филипп, бледный как мел, сидел в гримёрке с телефоном в оцепеневших пальцах, а вокруг сновали ассистенты с фальшивыми соболезнующими взглядами. Макс тогда не знал, что делать — обнять? сказать что-то? — поэтому просто сел рядом и молча сунул ему в руку стакан виски. — Я ненавижу этот проклятый десерт, — вдруг прошипел Киркоров, отшвыривая тарелку с «рогами газели». Осколки фарфора разлетелись по полу, а миндальная паста оставила жирные пятна на берберском ковре. — Я ненавижу эту страну. Ненавижу этот запах. Почему я снова здесь? Клубничный сок на пальцах Филиппа начал засыхать, превращаясь в липкую корку. Максим неуверенно подвинул корзину ближе. — Бра… Филипп Бедросович, я просто… Его голос сорвался на фальцет — явный признак страха. — Сядь, Бога ради, — Киркоров кивнул на стул, и Максим рухнул на него, будто ноги подкосились. Филипп взял ещё одну ягоду, разглядывая её под утренним солнцем. Совершенная форма, яркий цвет — словно крошечное сердце. Но первый же укус разочаровал: водянистая мякоть, никакого вкуса. — Как морковка, — буркнул он, выплевывая кусочек в салфетку. — Красиво, но пусто. Максим заморгал, словно пытался понять, метафора ли это или просто констатация факта. Его пальцы продолжали теребить кепку — привычка, которая раздражала Киркорова ещё больше, чем сами головные уборы. — Ты знаешь, почему я терплю тебя все эти годы? — Филипп неожиданно для себя продолжил вслух то, что обычно крутилось в голове. Максим напрягся, готовясь к удару. — Потому что ты создаёшь иллюзию заботы. Киркоров медленно вытер пальцы о скатерть, оставляя розовые разводы. — Как эта клубника — красивая корзина, а внутри пустота. Иногда мне кажется, что мы с тобой играем в какую-то странную игру, где ты делаешь вид, что любишь меня, а я делаю вид, что верю тебе. Официант осторожно подошёл с новым стаканом чая, но Киркоров лишь махнул рукой — не надо. Солнце уже поднялось выше, превращая террасу в раскалённую сковородку. Максим сидел, сгорбившись, словно пытаясь вжаться в тень от финиковой пальмы, чтобы избежать этого взгляда — пронзительного, как у сокола Хаят. Его пальцы продолжали теребить кепку, оставляя влажные пятна на ткани. — Братан… — начал Максим, но тут же замолчал, словно вспомнив запрет на это слово. Его руки сжали край стола так, что ногти впились в мозаику, но Киркоров лишь вздохнул — этот жест напоминал ему ребёнка, который боится наказания за разбитую вазу. — Знаешь, что самое страшное? — Филипп медленно вертел в пальцах очередную клубнику, наблюдая, как солнечный свет просвечивает через её мякоть, выявляя сеть прожилок. — Я уже настолько привык, что ты рядом, что даже начал думать, что это нормально — а вдруг это и есть любовь? Он резко сжал ягоду, и красный сок брызнул на скатерть. — Но это не любовь, Макс. Это… имитация. Как эти твои дурацкие кепки — имитация стиля. Как твои цитаты — имитация ума. Как наш секс — имитация страсти. Максим вдруг засмеялся — резко, почти истерически, вытирая ладонью глаза. — Братан, ну ты даёшь! Ну ладно, кепки — согласен. Но секс-то был норм! Он потянулся за клубникой, но Киркоров шлёпнул его по руке, оставив красный след от раздавленной ягоды. — Норм? — Филипп приподнял бровь. — Определённо твои таланты в постели превосходят твои ораторские способности. Он провёл языком по пальцам, слизывая сладкий сок. — Но даже самый искусный минет не заменяет интеллектуальной беседы, Макс. Я устал от того, что единственные звуки, которые ты издаёшь — это натянутые стоны и «братан». Максим вскочил, опрокинув стул. Его лицо покраснело так, что стало похоже на клубнику в корзине — алые пятна расползлись от щёк до шеи, смешиваясь с укусами от вчерашнего приключения. — Братан, ну ты совсем охренел? — он зашипел, сжимая кулаки так, что татуировки на костяшках побелели. — Я тебе сколько лет верой и правдой. Терпел твой пиздец, твои депрессухи, твои отходняки, болячки, твой бред про то, что ты стареешь! А теперь что — баба вчера показала сиськи, и ты сразу святой? Натурал?! Киркоров медленно поднял взгляд, будто разглядывал муху в паутине. — Максим, дорогой, ты путаешь причину и следствие. Хаят тут ни при чём. Просто мне стало скучно. Его голос звучал холодно, но пальцы нервно перебирали кольцо — привычка, выдававшая внутренний хаос. — Ты останешься моим концертным директором, если хочешь. Хотя ты даже не знаешь, когда и где мои ближайшие концерты. Филипп нарочно сделал паузу, зная, что Максим не ответит — тот никогда не вникал в график, предпочитая тратить своё ценное время на спортзал и выбор фильтра для Инстаграма. Максим тяжело дышал, словно только что пробежал марафон. Его кулаки разжались, и он вдруг опустился на колени, хватая Киркорова за руку с кольцом. — Братан, ну что за херня? Я исправлюсь! Буду учить расписание, брошу эти кепки, даже… Он глотнул воздух, словно собираясь проглотить собственную гордость. — Даже книги читать буду! Ты же любишь, когда я умный! Его пальцы оставили влажные следы на коже Филиппа, смешиваясь с засохшим клубничным соком. — Какие книги, Макс? — Киркоров медленно освободил руку, будто отлеплял жвачку. — Ты же даже смс без ошибок написать не можешь. Не напрягайся. Вдруг сил на подходе не хватит после такой интеллектуальной нагрузки? Тень от пальмы дрожала на лице Максима, делая его гримасу ещё более жалкой. — Филипп Бедросович… — он попробовал официальный тон, но голос снова дал трещину. — Я же знаю тебя. Ты просто в депрессухе. Отца просто вспомнил. Вчера гашиш, сегодня — это. Завтра очухаешься. Киркоров вдруг представил, как Хаят увидела бы эту сцену — мужчину на коленях, умоляющего не бросать его, как последнего нищего. Её бы передёрнуло от этого зрелища. Мысль заставила его резко отодвинуться, стукнув коленкой о стол. — Вставай, — прошептал он сквозь зубы, отстраняясь. — Тебе лишь бы на колени упасть, да? Это твой главный талант, не забудь рот открыть. Филипп ощущал странную смесь отвращения и привычной власти — он уже в этот момент не хотел разрывать эту мерзкую связь, хотел лишь временной дистанции, возможности вернуться к этому телу, когда снова потянет на грязь. Но признаться в этом означало признать собственную слабость. Да и призрачный образ Хаят где-то в углу сознания заставлял его делать вид, будто он способен на благочестивый поступок. Максим поднялся, вытирая ладони о брюки. Его джинсы остались влажными от испарины, будто он только что пережил приступ. — Братан, ну ладно, я понял, — он сделал шаг назад, подбирая слова с видимым усилием. — Я съеду на пару дней. Дадим друг другу простын… простор. Язык заплетался, выдавая уровень паники. Филипп наблюдал, как его бывший любовник пытается сохранить лицо, и чувствовал знакомое презрение, смешанное с лёгкой тошнотой. — В Москву собирайся, — бросил он, не глядя, разминая пальцы с татуировкой KING. — Там запись песни на студии перенесли. Разберёшься. И брата своего не забудь. Он не сказал «уходи». Не сказал «мы расстаёмся». Киркоров никогда не говорил таких слов напрямую — он предпочитал обтекаемые формулировки, полутона, оставляющие лазейки для возврата. Как сейчас: «разберёшься» вместо «ты уволен», «в Москву» вместо «нахуй отсюда». Филипп наблюдал, как Максим шатается по террасе, собирая свои вещи — кепку, телефон, ключи от номера — и понимал, что даже сейчас, в момент мнимого разрыва, оставляет дверь приоткрытой. Не для Максима, нет. Для себя. На случай, если ночью снова потянет на этот дешёвый секс, на этот запах пота и геля для душа, на эту иллюзию близости.