Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Через час мы выезжаем. Собирайся. И если опоздаешь хоть на минуту, поедешь домой на Донбасс, родину свою защищать, — Киркоров бросил эту фразу через плечо, даже не обернувшись, пока его обнаженная фигура исчезала за матовым стеклом душевой. Вода включилась резко, будто и она боялась его нынешнего настроения. Максим лежал навзничь, раскинувшись по всей ширине королевской кровати, его татуированное тело казалось чужеродным пятном на белоснежном белье. Он щурился в полосы утреннего света, пробивавшиеся сквозь резные ставни. — Филипп, да ебать, шесть утра... Ты же сам вчера до трех... Его голос был хриплым от вчерашнего алкоголя и сигарет. Ответом стал только шум воды. — Тебе идёт этот тюрбан, братан, — Максим скривился, наблюдая, как Киркоров с маниакальной тщательностью подводит глаза чёрным карандашом перед зеркалом в пол. Его собственное отражение маячило за спиной Филиппа — мускулистое, в потной майке, с наушниками на шее. — Ты как султан какой-то. Или вот этот... ну, который на ковре летал. Киркоров медленно повернул голову, не прекращая движения руки. — Аладдин, говоришь? — его губы скривились в усмешке, но глаза в зеркале оставались пустыми. Тонкий слой консилера под правым глазом не скрывал фиолетового оттенка недосыпа. Он намеренно медленно провел карандашом по веку, растягивая момент перед ответом. — Твои мозги настолько пропитались стероидами, что даже базовые аллюзии стали недоступны? — Аллюзии? Братан, я просто вспомнил мультик... — Максим прохрипел между подходами, гантели в его руках взмывали в такт дыханию. Спина, покрытая татуировками, блестела от пота. — Не бери в голову, тебе такие сложные слова противопоказаны, — Киркоров закончил подводку глаз, резко повернулся к комоду с украшениями — проклятая боль внизу спины напомнила о себе. Вчерашний эксперимент с позой явно был ошибкой. — Да где же эта брошь? Киркоров рылся в бархатной шкатулке, его длинные пальцы нервно перебирали украшения, пока не наткнулись на массивный серебряный орнамент с бирюзой. Он приложил его к тюрбану, изучая отражение в зеркале. Сегодня он выглядел особенно шикарно — белый кафтан с золотой вышивкой, широкие шаровары и кожаные сандалии. Даже духи подобрал соответствующие — с нотками сандала и шафрана. Максим, стоя в углу комнаты, делал отжимания на одной руке, его мышцы играли под кожей, покрытой татуировками. Он тяжело дышал, капли пота падали на мраморный пол. — Братан, ну кому вообще нужны эти птицы? Мы могли бы просто снять клип с танцовщицами, как обычно, — он бросил фразу между вдохами, даже не поднимая головы. Киркоров, закалывая бирюзовую брошь на тюрбане, замер на секунду. — Потому что я так сказал, — ответил он сквозь зубы, прежде чем хлопнуть дверью и выйти на балкон. Утренний воздух Марракеша был прохладным и сухим. Филипп прислонился к резной балюстраде. Он набрал номер, глядя, как солнце поднимается над глинобитными крышами медины. — Да, это я. Нет, не переносим, — его голос звучал резко, но где-то в глубине сознания он слышал глупые стоны Максима из-за двери. — Хочу посмотреть соколиную охоту лично. Сегодня. Да, именно так я сказал. — Максим! — голос Киркорова прозвучал резко, как хлыст, когда он вернулся в номер, все еще держа телефон в руке. — Я кому сказал собираться? Через пятнадцать минут выходим. Ты что, думаешь, я буду ждать, пока ты свои бицепсы накачаешь? Концертный директор застыл в полуприседе, гантели замерли в воздухе. Его лицо исказилось — сначала растерянность, потом быстрое понимание, что опять облажался. Он бросил снаряды так, что они грохнулись о паркет, оставив вмятины. — Да я же... Филипп, ну минуточку, я... Ты же сам сказал, что я заплываю! Он рванул к шкафу, срывая джоггеры на ходу. — Филипп, что мне надеть? Максим стоял посреди гардероба, растерянно перебирая рубашки. Его пальцы нервно скользили по тканям, будто пытаясь на ощупь определить, какая из вещей менее разозлит Киркорова сейчас. — Шапку-ушанку и валенки, раз ты такой бестолковый, — процедил Филипп, не отрываясь от телефона. Он сел листать новости, делая вид, что не замечает, как Максим мечется по номеру, словно загнанный зверь. Лифт ехал вниз молча. Виталий нервно покусывал губу, глядя в зеркальную стену, где отражался Киркоров — безупречный в своем белом одеянии, с холодным взглядом, устремленным куда-то в никуда. Максим стоял чуть позади, в черной рубашке с расстегнутыми пуговицами, обнажающей татуировки на груди.

***

— Филипп Бедросович, а это точно будет интересно? — Виталик неуверенно почесал затылок. — А тебе вообще что-нибудь интересно, кроме разговоров о протеине со своим братцем? — Киркоров не поворачивался, его пальцы в золотых кольцах сжимали телефон. Они стояли перед огромным шатром посреди пустыни, где уже слышались резкие крики охотничьих соколов. Девушка вышла им навстречу, её темные глаза спокойно скользнули по фигуре Киркорова, оценивая белоснежный камзол. — Филипп Бедросович, — она слегка наклонила голову, и в этом жесте была восточная учтивость, смешанная с профессиональной сдержанностью. Киркоров, к удивлению братьев, ответил почти церемонным поклоном — его длинные пальцы коснулись груди в странном жесте, будто он забыл, что сейчас не на сцене. — Позвольте представиться — Хаят Ламрини, я руковожу соколиной охотой и реабилитацией хищных птиц, — её голос звучал как тёплый ветер, негромкий, но чёткий, с лёгким акцентом, смягчающим согласные. Филипп замер, его взгляд скользнул от её шрама на брови к длинным ресницам, оттенённым солнцем пустыни. — Вы? Я ожидал увидеть мужчину, всегда думал, что соколиная охота — мужское дело, — голос Киркорова звучал непривычно мягко, почти заинтригованно. Его пальцы нервно перебирали массивное золотое кольцо с рубином, но взгляд не отрывался от Хаят, будто она была редкой птицей, которую он боялся спугнуть. Девушка лишь слегка улыбнулась, подняв руку в кожаной перчатке, где сидел величественный сокол с острым, как бритва, клювом. — Вот это да! — Максим засмеялся слишком громко, пытаясь скрыть напряжение. — Ну дай хоть потрогать! Он потянулся погладить сокола, но Хаят едва заметно отвела руку в сторону. Птица резко повернула голову на голос, её желтые глаза сверкнули, как лезвия. — Она не любит громких звуков, — произнесла Хаят спокойно, гладя перья на груди сокола пальцами в кожаной перчатке. Киркоров завороженно смотрел на её движения — точные, уверенные, без лишней суеты. — Можно мне? — он вдруг протянул руку, неожиданно робко, словно забыв на минуту, что он король эстрады. — Филипп Бедросович, вам нужно надеть рукавицу, — Хаят протянула толстую кожаную перчатку, и её пальцы на мгновение коснулись его ладони. Киркоров почувствовал, как что-то странное сжалось у него в груди — не то волнение, не то забытое давно смущение. — Вы из Дагестана? — спросил он внезапно, поднимая глаза на её шрам. — Мать — русская, отец — из Марракеша, — ответила она, не удивляясь вопросу, и снова эта лёгкая улыбка, словно она знала, что он спросит именно это. Птица на её руке резко дернула крылом, и Киркоров, неожиданно для себя, отшатнулся — этот импульсивный жест выдал в нём что-то почти детское. — Она чувствует нервозность, — Хаят перевела взгляд с сокола на Филиппа, её губы сжались в тонкую улыбку. — Какая это порода? — спросил Киркоров, не отрывая глаз от хищника. — Сапсан, — ответила Хаят, не отводя глаз от птицы. — Они могут разогнаться до трехсот километров в час. Видите эти узкие крылья? Она повернула руку, и солнце высветило каждый контур. — Невероятно красиво, — прошептал Киркоров, но взгляд его скользил не по крыльям, а по её профилю. Виталий зевнул, громко, демонстративно, и потянулся к телефону. Максим фыркнул сзади, переминаясь с ноги на ногу. — Филипп Бедросович, ну сколько можно на этих птиц смотреть? Давай уже по... Киркоров резко поднял руку, не оборачиваясь, пальцы в кольцах сложились в бескомпромиссный жест молчания. Его взгляд оставался прикованным к Хаят, которая, с невозмутимостью опытного дрессировщика, демонстрировала технику управления соколом. — Как вы пришли в эту профессию? — Киркоров спросил мягче, чем говорил с кем-либо последние месяцы. Девушка провела пальцем по грудке сокола, прежде чем ответить: — Мой отец лечил раненых птиц. Однажды принесли птенца с перебитым крылом — он не выжил бы в дикой природе. Я научила его возвращаться ко мне. Я училась в Санкт-Петербурге на биолога, потом работала в Омане... Киркоров заметил, как её глаза оживились при этих словах. Настоящая страсть, подумал он, вспоминая бессмысленные разговоры Максима о спортзале. Концертный директор громко зевнул, нарочито потягиваясь так, что его золотая цепь звякнула. — Ну сколько можно на этих птиц смотреть? Давай уже танец живота какой-нибудь или кальян... Он смачно причмокнул губами, но тут же замолчал, поймав на себе ледяной взгляд Киркорова. — Хаят, не обращайте внимания, подскажите, чем у вас здесь детей занимают? Мальчику бы в песочницу, кажется. Хаят прищурилась, медленно переводя взгляд с Максима на Киркорова. Её пальцы продолжали гладить сокола, но в уголках губ дрогнула едва заметная усмешка. — Филипп Бедросович, если вашему... другу скучно, в пяти километрах есть верблюжьи бега. Водитель отвезёт. Она произнесла это так нейтрально, что даже Филипп не сразу понял — это предложение или тонкое унижение. Киркоров вдруг рассмеялся — искренне, до слез, чего с ним не случалось уже давно. Его смех прозвучал странно в этой пустынной тишине. — Хаят, скажите честно — вам часто приходится терпеть таких невежд? — Ой, да ладно вам, Филипп Бедросович, — Максим хлопнул себя по ляжкам, но голос его дрогнул. Он ощутил вдруг, что почва уходит из-под ног — не в переносном смысле, а буквально: песок под его дорогими кроссовками стал зыбким, как его положение рядом с Киркоровым. — Не переживай, дорогой, — Киркоров повернулся к нему с улыбкой, которой обычно одаривал поклонников на концертах — яркой, пустой. — Поезжай с Виталиком на верблюдов посмотреть. Я вам тысячу долларов на ставки выделю. Поиграйтесь. Он вынул пачку купюр, не глядя отсчитал несколько и протянул Максиму, как ребенку на мороженое. — Только не проказничайте. Максим замер, не понимая, обижаться или радоваться. Его пальцы сомкнулись на деньгах, но глаза метались между Киркоровым и Хаят. — Бра... Филипп Бедросович, может, я останусь? — он сделал шаг вперед. — Езжай, не мешай дяде Филиппу отдыхать, — Киркоров мягко потрепал его по щеке, как ребенка, но в глазах читалось: «Ты мне уже неинтересен». Виталий ухмыльнулся, схватил брата за рукав и потянул к машине. Максим сопротивлялся, но слабо — его взгляд упал на Хаят, которая равнодушно проверяла перчатки. Когда джип удалился, поднимая облако рыжей пыли, Киркоров обернулся к девушке. — Простите за эту вульгарность. Они хорошие ребята, просто... ограниченные. Он провел языком по нижней губе, наблюдая, как Хаят снимает рукавицу, обнажая тонкие пальцы с коротко подстриженными ногтями — рабочие руки, не знающие маникюрных салонов. — Вам не нужно извиняться, — ответила девушка, не поднимая глаз. Она достала из кармана кусок мяса, разрезала его ножом с рукоятью из верблюжьей кости и поднесла к клюву сокола. Птица схватила добычу с молниеносной точностью. — У меня тоже есть родственники, которых лучше держать подальше от людных мест. Киркоров рассмеялся, его смех прозвенел по пустыне, как редкий звон колокольчика в тишине. Он снял массивные золотые часы с запястья и сунул их в карман — впервые за годы, словно признавая, что здесь время не имеет значения. — Хаят, вы замечательно говорите по-русски. Заслуга матери? Девушка кивнула, не отвлекаясь от сокола, но уголки её губ дрогнули — она явно уловила необычную мягкость в его голосе. — В моей семье языки смешались, мы говорим на русском, дариже и франсе. — Франсе, — повторил Киркоров, нарочито коверкая слово. — Французский мне никогда не давался. Хотя песни Эдит Пиаф я, конечно, обожаю. Он сделал шаг ближе, разглядывая сокола, но на самом деле изучая профиль девушки — чистый, как линия горизонта в пустыне. Её ресницы отбрасывали тень на скулу, а шрам на брови казался ему теперь не изъяном, а знаком судьбы. — Ваше имя — Хаят. Хаят означает жизнь, да? — он произнес это нарочито медленно, растягивая арабские звуки так, будто пробовал их на вкус. — Ваше имя... так поэтично. Девушка лишь слегка подняла бровь, но пальцы её замерли на мгновение — она явно не ожидала от него знания даже минимального арабского. Киркоров провел пальцем по влажной шее, случайно задев золотую цепочку. — Нур Хаяти... Свет моей жизни, — выдавил он из себя с акцентом, который выдавал бы его даже в темноте. Это была одна из тех фраз, что он выучил когда-то в постели с ливанским массажистом — вместе с парой других, более неприличных выражений. Девушка лишь усмехнулась, переводя взгляд с птицы на его лицо, словно сравнивая их хищность.