Крис

Серебристый поезд вытянулся вдоль перрона Джюбилайф-Сити, холодный и чуждый. Не поезд — капсула из будущего, приземлившаяся в их сегодня. Солнце скользило по обтекаемому корпусу, не оставляя тепла, только блики, режущие глаза. Магнитная подушка под ним тихо гудела — ровный, безжизненный звук, как сердцебиение машины. Граница. Между всем, что было, и всем, что будет. Крис стоял, чувствуя, как этот гул проходит сквозь подушечки лап, поднимается по костям, отдаётся в висках. Не страх. Отчуждение. Как будто сама земля под ногами отвернулась. Двери открылись не со скрежетом, а с тихим выдохом. Шипение сжатого воздуха. Поручни тёплые от солнца, но эта теплота была обманчивой — неживой, как нагретый камень. Юзо шагнул на трап первым. Его движения были чёткими, без лишней суеты. —Седьмой вагон. Купе номер семь, — сказал он, обернувшись. Голос — ровный, деловой, но в нём чувствовалась струна напряжения. Не за себя. За них. — Заходите. Крис замер на секунду. Уши ловили новый мир: не шелест листьев академии, не крики птиц. Только этот низкий, навязчивый гул и тихий гул голосов где-то вдалеке. Запах ударил в нос — стерильная чистота, сладковатый привкус озона, едва уловимый химический шлейф пластика. Не пахло жизнью. Пахло системой. Он сделал шаг вперёд, и пол под ногами оказался не твёрдым, а упругим, слегка пружинящим, тёплым изнутри. Искусственное тепло. Ложное утешение. Айрен прижался к его ноге так сильно, что Крис почувствовал дрожь, проходящую сквозь шерсть щенка. Красные глаза Риолу были широко раскрыты, нос дрожал, втягивая чуждый воздух. Не страх. Ошеломление. Весь мир вдруг съёжился до этого узкого, блестящего коридора. Коридор тянулся в обе стороны, теряясь в перспективе. Стены — матовый металл, в который были встроены плоские светильники, дававшие холодный, без теней свет. Воздух — прохладный, выстиранный, пахнущий хвоей из кондиционера. Чистота, доведённая до абсурда. До стерильности. Мимо прошёл проводник в чёрном, кивнул Юзо. Его взгляд скользнул по Крису и Айрену — профессиональный, пустой. Ещё два покемона в длинном списке. Ничего личного. Юзо двинулся вправо, нашёл дверь с цифрой «7». Карта-ключ щёлкнула. Дверь отъехала. — Вот, — он пропустил их внутрь. — Наше. Купе. Не комната. Отсек. Широкое окно, под ним — столик, привинченный к стене. И койки. Две. Нижние — голые серые матрасы, затянутые в шуршащую, неприятную на ощупь плёнку. Они лежали там, как объекты в каталоге, как предметы, ожидающие процедуры. Безличные. Чужие. Крис застыл на пороге. Взгляд прилип к этим прямоугольникам. Он спал у Эйдана, на диване у Роуэна, на земле в пещерах — поверхностях, хранивших отпечатки тел, тепло, жизнь. Это было иное. Лабораторный стол. Чистая поверхность для опыта. Мысль лечь на эту плёнку вызывала почти физическое отвращение — смутное, но острое, как запах лекарства. Айрен, менее склонный к рефлексии, подошёл к ближайшей койке. Потянулся носом, ткнул. Плёнка хрустнула — резко, противно. Щенок отпрянул, фыркнул и уставился на Криса. Что это? Почему оно звучит? Почему пахнет ничем? Юзо, поставив сумку, наблюдал. Не улыбался. Не смеялся. Его лицо было спокойным, но взгляд — внимательным, впитывающим каждую деталь их замешательства. Он видел не глупых зверей. Он видел существ, наткнувшихся на очередную стену человеческого мира. — Бельё новое, — сказал он просто, подходя к алюминиевому шкафчику. — Всё стирают после рейса. Но чтобы спать — нужно заправить. Он открыл дверцу. Внутри — свёртки. Простыни, пододеяльники, наволочки. Белые, без единого узора. Пахли не домом, не лавандой с поля, а той же самой, тотальной чистотой. Чистотой, которая стирала память. Юзо достал два комплекта. Положил на свободную койку. И начал работать. Его движения были не просто быстрыми. Они были ритуальными. Взял пододеяльник — встряхнул. Ткань взметнулась в воздухе, расправилась с одним резким шелестом. Потом — одеяло. Лёгкое, пуховое. Он затолкал его внутрь не как человек, делающий рутинную работу, а как жрец, совершающий таинство. Несколько встряхиваний — и одеяло само расползлось по углам, покорное, уютное. Простыня легла на матрас, края были заправлены под него с такой лёгкостью, будто они сами стремились спрятаться. Углы — острые, чёткие. Солдатская точность. На всё — меньше минуты. — Вот, — Юзо отряхнул руки. — Теперь можно спать. Он не объяснял, зачем простыня, почему пододеяльник — Крис, живущий у тренера, знал. Он просто показал. Превратил чужеродный объект в понятную вещь. Крис медленно подошёл к койке. Лабораторный стол исчез. Осталась постель. Аккуратная, свежая, с взбитой подушкой. Он поднял лапу, коснулся одеяла. Ткань — мягкая, прохладная, приятная. Пахла ничем. Только чистотой. Странно. Но уже не враждебно. Он запрыгнул на койку. Матрас упруго прогнулся, приняв его вес. Он устроился сидя, положив лапы на колени. Поза вышла прямой, почти церемониальной — как будто он занимал трон в этом новом, маленьком королевстве. Айрен, увидев, тут же вскарабкался следом. Не так грациозно — с пофыркиванием, с трудом. Устроился рядом, свернувшись калачиком у ног Криса. Его тело, маленькое и тёплое, мгновенно нашло точку опоры, прильнуло. Глубокий вздох облегчения. Глаза закрылись. Доверие было абсолютным, бездумным. Если Крис здесь — значит, можно. Юзо остался стоять у двери. Он не делал движений ко второй койке. Не собирался располагаться. Крис заметил это. Поднял взгляд — на Юзо, потом на вторую койку. Вопрос, не высказанный словами, повис в воздухе. Юзо уловил его. Рассмеялся — негромко, беззлобно. — А, я? — он хлопнул ладонью по матрасу. Звук был глухим, одиноким. — Я привык без всего. Диван — моя любовница, а пол — мой друг. Он встал, достал ещё один пододеяльник из шкафчика. — Не бойся, это не незаконно, — усмехнулся он, заметив, как уши Криса напряглись. — Я просто думаю, вам нужно уединение. Он поднял руки к потолку, нашёл крючки. Пододеяльник натянулся между ними, превратившись в ширму. Потом — простыня, прикреплённая с другой стороны, на верхнюю койку. Получилась занавеска, вертикальная стена из ткани, отсекающая их угол от остального купе. Полуизолированное пространство. Пещера в недрах стального кита. — Вот, — Юзо отступил, оценивая работу. — Теперь у вас свой маленький дом. Темно. Тихо. Тепло. Он стоял, глядя на них. Взгляд — спокойный, но в глубине что-то дрожало. Ответственность? Озадаченность? — Я пойду, осмотрю вагон, — сказал он наконец. — Узнаю, где ресторан, кулер. Принесу воды. Вы есть хотите? — Пауза. Уточнение, адресованное скорее Крису, чем Айрену. — Голодны? Крис, сидя на койке, медленно покачал головой. Нет. Он не был голоден. Наполненность была иного рода — тяжёлая, тёплая, застрявшая где-то в груди. От этой неожиданной, молчаливой заботы, которая не требовала ничего взамен. Юзо кивнул. — Ясно. Отдыхайте тогда. Крис остался один. Если «один» — это когда у твоего ребра дышит что-то тёплое, тяжёлое и беззащитное. Айрен спал. Не просто дремал — провалился в ту самую бездну детского сна, откуда не выдернешь ни криком, ни толчком. Дыхание было ровным, глубоким, чуть хрипловатым от ещё не окрепших лёгких. И это дыхание было теперь единственным настоящим звуком. Тишина вокруг была ненастоящей. Она не была лесной, не была комнатной. Она была насыщенной, густой, как желе. И сквозь неё, как сквозь стены аквариума, пробивался низкий, неумолчный гул — сердцебиение поезда, несущего их сквозь пространство. Крис лёг на спину. Подушка была врагом — слишком мягкой, душащей. Он скинул её на пол, предпочтя холодную, плотную наволочку. Твердь. Что-то, во что можно упереться затылком. Потолок. Ровные световые прямоугольники от ламп в коридоре плыли по белой ткани ширмы, как призрачные рыбы в мутной воде. И внутри него, под слоем усталости, осевшей, как пыль на старых книгах, начало проступать нечто странное. Не радость. Не облегчение после побега. Остановка. Полная, оглушительная остановка в самом центре бешеного движения. Тишина, обретшая скорость. Он был заперт в этой коробке, мчащейся в никуда, и это было… свободой. Парадокс, который жёг мозг, как острая конфета. Не нужно было решать, куда свернуть на рассвете. Не нужно было кожей чувствовать каждый шорох в ночи — друг или враг? Не нужно было бояться. Ни Эйдана с его покеболом и виноватыми глазами. Ни Дженни с её холодным, подозрительным взглядом. Ни самого леса, который мог быть и матерью, и могилой. Здесь, сейчас, его судьба была простой и ясной, как цифры на табло: лежать. Дышать. Быть ведомым. Поток, не требующий усилий. Он отдался ему, и внутри что-то болезненно, сладко дрогнуло — как напряжённая мышца наконец отпускает зажим. Взгляд упал на Айрена. Как? Как он может? После той ночи в академии, после всех этих чужих стен, как можно вот так, сразу, рухнуть в сон, доверившись этому гудящему ящику? И тогда память, коварная и точная, ткнула его в самое нутро. Айрен не спал тогда. В гостевой комнате академии. Он сидел у двери, уткнувшись носом в щель под ней, и не шевелился. Сидел часами. Его сине-чёрная спина была струной, уши — острыми локаторами, ловящими каждый шорох в коридоре. Он не ложился. Не сворачивался. Он ждал. Ждал звука конкретных шагов — не лёгких, быстрых шагов человека, а мягкого, чуть шаркающего цокота лап по паркету. И только когда эти шаги раздались — сначала осторожные, потом уверенные, — только тогда что-то сломалось внутри него. Не рывком, а медленно, как лёд весной. Он не заснул сразу. Он сначала выдохнул. Глубоко, с таким сдавленным стоном, будто это был первый выдох за всю его короткую жизнь. И только потом — обвал. Крис медленно, чтобы не шевельнуть воздух, приподнял край одеяла. Натянул его на спящего Риолу, на эти глупые, чуткие уши. Движение было тихим, плавным, как движение тени. Потом его лапа — сама, помимо воли — потянулась вперёд. Подушечки пальцев коснулись макушки. Шерсть была уже не колючей, не свалявшейся от страха и пыли дорог. Она стала мягкой, пушистой, отдающей ровным, спокойным теплом спящего существа. Он провёл ладонью от лба к затылку. Один раз. Потом ещё. Айрен во сне вздохнул и прижался щекой к его лапе, уткнувшись носом в изгиб запястья. Бедный мой. Мысль ударила тихо, но с такой ясностью, что Крис вздрогнул, будто его окликнули по имени. Его пальцы замерли. Он никогда… Никогда не думал о ком-либо такими словами. Даже о себе. «Бедный мой» — это был язык из другого мира. Язык Эйдана, говорившего «бедный мой Люксио, когда того били током. Язык, где одна жизнь могла быть чужой заботой, чужим грузом, чужой… собственностью. Он продолжил гладить, а другой лапой, осторожно обняв спинку, притянул сонное тельце ближе, чувствуя его вес, его тепло, его полную, безоговорочную капитуляцию перед безопасностью. Это касание уже не было новым. Оно вросло в дни, как корень в трещину скалы. Стало ритуалом — немым вопросом «ты здесь?» и таким же немым ответом «да». Он вспомнил тот первый раз в пещере, когда его собственный язык показался ему чужим, постыдным инструментом, а желание вылизать грязь со шкурки щенка — унизительной слабостью. Теперь же просто провести лапой по взъерошенной шерсти было так же естественно, как втянуть воздух в лёгкие. Частью новой, непривычной, но уже неотъемлемой механики бытия. ____________ Тишина длилась двадцать пять минут. Он не спал. Он растворялся. Тело переставало чувствовать границы, мысли растекались, как чернила в воде, сливаясь с гулом магнитного поля. Время стало осязаемым — прямоугольник солнца на полу прополз ровно на ширину двух его ладоней. Дверь щёлкнула. Звук был тихим, металлическим, точным, как взвод курка. Крис не открыл глаз, но всё его тело отозвалось мгновенным, древним сигналом: внимание. Мышцы вдоль позвоночника натянулись, шерсть приподнялась на микроны. — Фух… — выдохнул кто-то сдавленно, с усилием, на грани срыва. Юзо. Послышалось шарканье подошв, сухой, раздражающий шорох пластикового пакета. — Еле пронёс. В коридоре… давка. Крис приоткрыл один глаз, оставив узкую, блестящую щель-объектив. Юзо стоял в проёме, прижимая к груди большой, запотевший контейнер. Его силуэт был виден темным пятном через тонкую ткань. В другой руке, пальцы побелели от напряжения, он сжимал две бутылки с водой. Он пытался улыбаться своей обычной, чуть кривой улыбкой, но она не дотягивала до глаз. В уголках, в тонких морщинках, засела глубокая, костяная усталость. Три часа. Поездка. Эйдан, ожидание состава, очередь в вагон-ресторан, вонь жареного масла и человеческого пота. Споры с проводником, который «не рекомендует выносить пищу в купе». Всё это — в каплях пота на висках, в том, как он поставил контейнер на столик. Поставил, с глухим, недовольным стуком. Юзо отодвинул край ширмы. В их полумрак ворвалась полоса жёсткого света, и в ней, как в луче прожектора, заплясали миллионы пылинок — беспокойные, вечные скитальцы. — Устроились, — проскрипел он голосом, в котором сел весь дым прокуренного вагона. — Как Раттата в норе. Удобно? Крис сел, раздвигая одеяло. Плавно, без суеты. Айрен, потревоженный, глубоко, недовольно вздохнул, уткнулся мордой в матрас, но не проснулся — лишь его лапа дёрнулась один раз, будто во сне он отбивался от кого-то. Юзо рухнул на свою койку напротив. Пружины взвыли под его весом коротким, жалобным аккордом. Он щёлкнул застёжками контейнера. Внутри, в пластиковых ячейках, как экспонаты в музее, лежали тонкие ломтики мяса, обожжённые до хруста по краям, но сохранившие внутри розовый, стыдливый намёк на жизнь. Рядом — горькая зелень Руколлы, присыпанная жёлтыми, безвкусно-сладкими зёрнами кукурузы. И два пакетика из фольги. Сублимированный морс из ягоды агуав. Зеленоватый порошок, без запаха, без памяти о солнце. Юзо вскрыл пакетики зубами, высыпал порошок в бутылки. Тот осел на дне мёртвым пеплом. Он закрутил крышки и начал трясти — яростно, с каким-то отчаянным упрямством, будто пытался оживить мёртвую воду. Жидкость окрасилась в густой, чернильный, почти ядовитый темно-зеленый цвет. Из-под крышек вырвался пар — не от тепла, а от дикого трения. — Нашлось вот такое, — прошептал Юзо, заметив, как застывший взгляд Криса прилип к его рукам. Голос был выскобленным до дна, пустым. — Если захочешь. Не обязательно. Крис кивнул один раз, коротко и твёрдо. Спустился с койки, подошёл к сумке Юзо у стены. Осторожно, чтобы не разбудить Айрена, достал блокнот. Вырвал уже исписанный лист. На чистой обратной стороне вывел слова, нажимая на ручку так, что бумага слегка прогнулась: «Спасибо. За всё.» Юзо взял листок. Глаза его пробежали по буквам. Он не улыбнулся, не рассмеялся. Уголки его губ лишь дрогнули, а в глазах появилось что-то тяжёлое и тёплое, как этот самодельный морс. — Зря старался, кивка хватило бы — сказал он тихо, почти шёпотом. Но голос его был мягким. — Хотя… спасибо, что написал. — Он расправил две бумажные салфетки, одну протянул Крису. — Ешь, пока не остыло. Листья вянут быстро. Они устроились на краях своих коек, лицом к лицу через узкий столик. Юзо протянул Крису вилку — не пластиковую, а стальную, с тупыми зубцами, на короткой тонкой цепочке, пристёгнутой к контейнеру. Крис взял её непривычно, пальцы обхватили ручку. Он наколол тонкий ломтик. Поднес ко рту. Вкус был ясным и резким: хрустящая, почти угольная корочка, потом взрыв солёного сока и нежности внутри. Следом он попробовал лист — горечь ударила по языку, острая, лекарственная, но после неё оставалось чистое, травяное послевкусие, которое заставляло сделать глоток морса. Морс был сладковато-кислым, с терпким ягодным шлейфом. Юзо наблюдал за ним, не притрагиваясь к своей еде. Потом спросил просто, без предисловий, как говорят о погоде: — Как твои дела? Не про дорогу. Просто… как ты. Крис замер с вилкой, занесённой для следующего куска. Мышцы вдоль плеч и спины напряглись, стали чёткими под шерстью. Первый, животный порыв — издать звук, мяукнуть, отмахнуться. Но было понятно, точнее, Крис начинал догадываться, что это явно не ответ. Он опустил вилку на край контейнера. Отложил её. Взял блокнот, лежавший между ними. Вырвал чистый листок. Выводил буквы медленно, стараясь, чтобы они не разъезжались: «Хорошо. А что?» Юзо усмехнулся. Усмешка была не жалостливой, не снисходительной. В ней читалось скупое, но честное уважение к этому усилию. — Так, просто. Ты в академии вообще спал? Или просто глаза закрывал? Крис отвёл взгляд в сторону, к спящему Айрену. Вспомнил жёсткий матрас в гостевой комнате, скрип пружин каждый раз, когда он ворочался. Тонкие стены, сквозь которые доносился далёкий гул голосов ночных дежурных. Как Айрен, ещё маленький и беспокойный, вставал по ночам и тыкался холодным носом ему в бок, ища защиты. Написал, не глядя на строку: «Плохо. Часа три. Остальное не сон. Дремал.» — Айрен мешал? Или… наоборот, помогало, что он рядом? Крис посмотрел на щенка. Уголки его пасти, обычно поджатые, дрогнули, потянулись вверх на мгновение — тень улыбки, которая не сформировалась, но была. Написал: «Ворочался. Скулил. Не один.» Юзо усмехнулся: — Значит, теперь ты его личный обогреватель? И подушка в придачу? Крис кивнул. Не смущённо, а с лёгкой, почти незаметной гордостью в расправленных плечах. Он не отрицал. — А то я вижу, эта вам не понравилась. — Юхо указал пальцем на подушку, валявшуюся около его койки. Флорагато замер, будто пойманный на преступлении. Его ушки, будучи локаторами, теперь прижались в смеси смущения и стыда. Он наклонился, кончиками когтей поднял мягкую тушу за край наволочки. Подушка ответила лишь покачиванием на весу. Движение лапы — и она снова на своем месте. Юзо отложил свою вилку. Поставил бутылку с морсом на столик. Звук был глухим, финальным. Голос его опустился ещё на пол-тона, стал глубже, приватным. — А ты… — Вопрос оборвался лёгким сомнением, вопросом… уместности. — ...когда в последний раз плакал? Дыхание замерло. Крис отвёл взгляд в сторону, к полосе света на полу. Его пальцы сжали ручку так, что суставы побелели под шерстью. Он не думал. Рука двинулась сама, выводя слова быстро, почти неразборчиво, с сильным нажимом: «Вчера. Стыд» Он отодвинул листок к Юзо. Тот прочитал. Молчал. Слов было мало, но в них было много смысла. И послевкусия пережитого. Плакал от стыда. Не из-за боли, или потому что он был обижен. Стыд. Юзо знал ответ. Он видел. Это было не повторение. Это была проверка — на честность. Внезапная, как и эта личная ветвь разговора. Потом вздохнул, и этот вздох был не тяжёлым, а освобождающим. — Стыд — вещь полезная, Крис. Он как компас. Но жить с ним внутри постоянно… это тяжело. Не стоит. Тишина в купе стала иной. Гул поезда под полом теперь звучал не как фон, а как биение огромного металлического сердца, отсчитывающего эти секунды молчаливого понимания. Крис смотрел на Юзо. Его розовые глаза, обычно прищуренные, скрытые, были теперь широко открыты. Он видел усталость на лице человека, виноватую складку у рта, тень старой, глубоко запрятанной боли в глубине взгляда. Он сделал медленный глоток морса, поставил бутылку ровно, по центру своей салфетки. Из необычный диалог приобрел личные нотки. И это… не вызвало ничего кроме принятия и любопытства. Что может скрывать в себе человек, сидящий перед ним? Человек, который полдня назад заболиво полоскал ушки и смеялся? Он взял блокнот снова. Новый листок. Начал писать. Медленно, выверяя каждую букву, будто вырезая её ножом: «Когда плакал в последний раз?» Юзо замер. Совсем. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в медленные, неподвижные кулаки. Дыхание остановилось на полпути. Он не ожидал этого. Не от покемона. Ни от кого-то ещё. Его вопрос противопоставили ему же в ответ. Он не ответил сразу. Отвёл взгляд в окно. За стеклом, смазанным скоростью, неслись зелёные и жёлтые просторы, редкие фермы с алыми крышами, стада милтанок, похожие на разбросанные по холмам белые камни. Пейзаж Синно, который он знал с детства, уплывал назад, тая в дымке. — Когда… Когда умер мой Квагсайр, — сказал Юзо наконец. Голос его был плоским, без интонации, как если бы он читал технический отчёт. — семь лет и четыре месяца назад. На тренировочном полигоне под Пасторией. Передозировка боевого стимулятора. Я… я был молод, глуп. Хотел победить любой ценой. Не увидел, что он уже на пределе. Что его сердце… — Он сглотнул, и в горле что-то хрустнуло. — Он умер у меня на руках. Сначала судороги, потом тишина. Я не плакал тогда. Надо было заполнять бумаги, звонить Джой, родителям… Я плакал потом. Через неделю. У себя дома, в душе. Вода была очень горячей, и я не мог отличить её от слёз. Думал, что больше никогда не заведу покемона. Он замолчал. Смотрел в свои ладони, будто видя в них отражение того веса, которого больше не было. Крис слушал. Не двигался. В глазах не было ужаса. Не было… нет, сожаление было. Но было и ещё кое что — Солидарность. Солидарность того, кто тоже был свидетелем смерти. Лапа легла на его ладонь. Юзо посмотрел на эту лапу. На аккуратные подушечки, на мягкую шерсть между пальцев. Потом его взгляд медленно поднялся на Криса. И он улыбнулся. Настоящей, беззащитной улыбкой, которая сняла с его лица всю усталость и оставила только благодарность. Не за жалость. За то, что ему позволили быть слабым, и это не обрушило мир. — Ладно, — тихо сказал он, откашлявшись. — Довольно воспоминаний на сегодня. — Он потянулся, кости хрустнули. — У нас ещё время. Он больше не говорил. Взял контейнер, начал складывать его с тихими щелчками. Убрал бутылки в сумку. Поправил съехавшую ширму, и полумрак снова мягко обнял их купе, оставив лишь узкую полоску света у пола. Крис устроился под одеялом. Положил лапу на бок Айрена, почувствовав под шерстью ровный, спокойный ритм сердца. Щенок во сне вздохнул глубже и прижался всем телом к этой лапе, уловив незримое, но ощутимое изменение в ауре. Флорагато лишь закрыл глаза, отдаваясь в плен наступающей пов чему фронту физической и головной усталости, и, как ни странно, сну. ___________________ Крис проснулся от того, что спал слишком глубоко. Это была не естественная утренняя разбуженность, а резкий, грубый выход из пучины беспамятства, будто тело, наконец-то позволившее себе отключиться на непривычно теперь выставляло счёт. И счёт был конкретным, настойчивым, тупым давлением внизу живота. Ощущение было не болезненным, но безотлагательным — физиологическая правда, не терпящая философствований. Он лежал неподвижно, розовые глаза в темноте купе широко открыты, анализируя это странное, низменное беспокойство. Мысли, обычно вившиеся сложными узорами вокруг понятий свободы, воли и ответственности, упёрлись в простой биологический императив. Он прокрутил в памяти последние сутки: лихорадочные сборы в академии, прощальный кивок Роуэну, холодный перрон, пронизывающий запах дыма и масла, затем — тесное купе. Где-то в этом промежутке должно было быть место для тихого, личного ритуала, но его не оказалось. Адреналин побега, сменённый напряжённым покоем академии, а затем снова дорогой, вытеснил всё, кроме инстинктов выживания. И теперь выживание диктовало новое, стыдливо-неотложное правило. «У Эйдана…», — мелькнуло в голове знакомым призраком. Там, в углу его комнаты, стоял пластиковый лоток с наполнителем, пахнущим хвойной синтетикой. Или кусты во дворе. Да, не густо. Но пока он не был мяускарадой, пользоваться человеческими приспособлениями в полной мере он не мог. Ритуал был простым, быстрым, частью рутины, как миска с водой. Здесь, в этом скользящем по рельсам металлическом ящике, пахнущем старым деревом, дезинфекцией и чужими людьми, не было ничего знакомого. Только узкий коридор за дверью, ведущий в неизвестность. Инстинкт кричал «терпи», но тело, осознавшее свою потребность, отвечало всё громче, настойчивее, превращая дискомфорт в фокус всего существования. Мысль оставить лужу здесь, в своём временном убежище, была отвратительна не только гигиенически, но и морально. Это было бы капитуляцией, признаком, что он не справляется с элементарным. Нет. Надо искать. Он привстал на локте, стараясь двигаться бесшумно. Ткань дивана мягко вздохнула. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в шторке, он увидел Айрена. Риолу спал, свернувшись в сине-чёрный клубок, нос уткнулся в основание хвоста Криса. Его бока ровно поднимались и опускались. Крис почувствовал острое, почти болезненное желание оставить всё как есть — не тревожить этот островок безмятежности. Но давление внизу живота пульсировало, напоминая о себе. Он начал отползать, сантиметр за сантиметром, отцепляя своё тело от тёплого комочка, чувствуя, как каждый мускул напряжён неестественной, крадущейся грацией. Айрен фыркнул. Негромко, во сне. Его чёрный нос дрогнул, втягивая воздух, лишённый знакомого запаха спокойного сна Криса. Потом красные глаза открылись — не сразу, а медленно, мутные от глубокого детского сна. Он увидел, что Крис отдаляется, что тёплый круп, служивший стеной и гарантией, уплывает в темноту. И в этих глазах, ещё не успевших сфокусироваться, вспыхнула первобытная паника. Тихий, вопросительный, прерывистый скулеж вырвался из его глотки. Он не понял, он испугался. Его лапы зашевелились, отталкиваясь от дивана, тело потянулось вперёд, к исчезающей защите. Крис замер. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. «Нет. Не сейчас. Останься», — пронеслось в голове отчаянной мольбой. Он повернулся к щенку, и его собственная морда, должно быть, выражала крайнюю степень концентрации и мольбы. Передние лапы поднял, согнув в локтях, мягкие подушечки ладоней обратив к щенку в универсальном, отчаянном жесте «стой», «стоп», «не двигайся». Он не рычал, не шипел. Он просто стоял, смотря в широкие испуганные глаза Айрена, излучая всей позой одно: «Не иди за мной. Будь тут». Айрен замедлился. Его хвост дёрнулся, неуверенно. Он увидел знакомые очертания, но непонятный жест. Угроза? Нет, Крис не пахнет угрозой. Игра? Возможно. Но в его ауру бил фонтан тревоги и острой необходимости. Щенок, повинуясь более глубокому инстинкту, чем понимание жестов, сделал ещё шаг вперёд, его нос почти коснулся подушечки лапы Криса. Он не хотел оставаться один в тёмном, гудящем ящике. Он хотел быть рядом. Всегда. Крис закрыл глаза на долю секунды. Глубокий, тяжелый вздох, почти стон, вырвался из его груди. В нём была не злость на Айрена, а горькое принятие неизбежности. Расчёт был прост: оставить одного — рисковать его паникой, воем, который привлечёт всех. Взять с собой — рисковать его неуклюжестью, любопытством. Но первое было неприемлемо категорически. Он опустил лапы, кивнул, коротко, почти невидимо. Решение было принято. Они шли вместе. Осторожно приоткрыв дверь купе, он высунул нос в коридор. Пусто. Длинный, слабо освещённый туннель, стены которого ритмично, кое слышно гудели. Запах — пыль, металл, озон от тормозов, сладковатый флёр дезодоранта. Крис шагнул вперёд, прижимаясь к стене. Айрен последовал за ним, его коготки отчётливо цокали по линолеуму, звук казался невероятно громким в этой гулкой трубе. Крис бросил на него взгляд — щенок шёл, задрав голову, красные глаза бегали по загадочным дверям, решёткам, огнетушителям в нишах. Каждый новый предмет вызывал у него замедление, любопытный вздох. Крис чувствовал, как по его собственному позвоночнику бегут мурашки нетерпения и тревоги. Чем дальше они продвигались, тем больше менялся коридор. Пахло иначе — сквозь технические запахи пробивался густой, сложный букет: жареное масло, кофе, сладкая выпечка. И звуки. Гул голосов, смех, звон посуды. Они приближались к вагону-ресторану. Яркий свет лился из его открытых дверей вперёди, разрезая полумрак коридора золотым прямоугольником. Это был не просто свет — это было пространство, насыщенное людьми. Крис замедлил шаг, его мех под плащом непроизвольно взъерошился. Айрен, почуяв изменение, прижался к его ноге, тихо заскулил. Пройти надо было. Туалеты, как он смутно предполагал, должны были быть рядом с зоной питания. Крис втянул голову в плечи, сделал свой силуэт уже, и повёл Айрена вдоль самой стены, прямо по границе света и тени. Они проскользнули мимо открытого входа. Обрывки фраз долетали до него: «…и тогда мой Ротом использовал Гидронасос…», «...мамочка, смотри, Риолу!». Но в основном это был фоновый шум. Никто не обращал на них явного внимания. Они были просто покемонами. Именно тогда из служебной ниши, отмеченной скромной табличкой, вышел проводник. Мужчина в элегантной форме серо-стального цвета, без излишнего золота, но с безупречным кроем. Его лицо было спокойным, доброжелательным, с лёгкими морщинками у глаз. На поясе, почти незаметно, висела компактная рация. Он не перегородил дорогу, а просто сделал шаг навстречу, его движение было не блокирующим, а вопрошающим. — Добрый вечер, — голос был тёплым, бархатистым, без тени агрессии. — Не потерялись ли? Ищете, может, своего тренера? Его взгляд скользнул по ним, профессиональный, но мягкий. Рука не потянулась к рации, а осталась расслабленно вдоль тела. Он просто интересовался. Крис остановился. Паника не нахлынула. Было скорее напряжение от необходимости взаимодействовать. Его глаза метнулись по фигуре человека, ища ключ. И нашли: в прорези нагрудного кармана, рядом с бейджиком с именем «Лев», торчала невзрачная ручка с прозрачным корпусом и синим колпачком. Обычная, дешёвая, человеческая вещь. Но для Криса в этот момент — символ. Ручка. Чернила. Буквы. Азбука. Медленно, чтобы не спровоцировать тревоги, Крис поднял лапу. Он указал не на человека, а прямо на этот синий колпачок. Потом лапа плавно переместилась и легла ему на грудь, над сердцем. Он издал звук: не мяуканье, а чёткое, ясное «Мрр-мяу», с вопросительной интонацией. Жест был ясен: Это — к тебе. Это — ко мне. Поймёшь? Проводник Лев слегка склонил голову набок, его брови поползли вверх не от подозрения, а от искреннего, мягкого недоумения. Он посмотрел на свою ручку, потом на Криса. Улыбка тронула уголки его губ — не снисходительная, а заинтересованная. —Ручка? — переспросил он тихо, как бы про себя. — Тебе… нужна ручка? Крис понял, что пантомимы недостаточно. Нужно было доказательство. Нечто, что сломает шаблон раз и навсегда. Он окинул взглядом ближайшее пространство — ярко освещённый вагон-ресторан. За ближайшим столиком у прохода сидела женщина с двумя детьми. Девочка лет шести, размазывающая по тарелке кетчуп, и мальчик помладше, сонно клевавший носом. Женщина выглядела усталой, но доброй. Меньшая угроза. Крис сделал шаг в сторону столика, мягко подталкивая Айрена за собой. Проводник, ошеломлённый, автоматически сделал шаг следом. Крис подошёл к краю стола. Женщина подняла на него глаза, удивлённо сморщив лоб. Крис посмотрел на неё, затем на белую бумажную салфетку в стаканчике на столе. Он издал короткий, извиняющийся звук, почти «прр-мяу», и аккуратно, подушечкой лапы, вытащил одну салфетку из стаканчика. Он не срывал её, не рвал. Он бережно отнёс её к стене, к гладкой пластиковой поверхности перегородки. Потом началось. Он прижал салфетку к стене левой лапой, растянув её. Правую лапу поднёс к губам и, приблизив один острый коготь, всего на миллиметр, как перо, коснулся им своего розового языка, смочив его. Это был странный, почти ритуальный жест. Затем он упёрся когтем в бумагу. И повёл. Это не было каллиграфией. Линии выходили угловатыми, дрожали от непривычного положения, от напряжения. Но они складывались в буквы. В слова. Его морда была искажена предельной концентрацией: глаза сузились до щелочек, кончик языка высунулся изо рта. Весь мир для него сузился до острия когтя и белого поля салфетки. Он написал три строчки: КУПЕ 7 ТАМ БИЛЕТЫ ЮЗО Всё. Ни объяснений, ни просьб. Констатация факта и имя ответственного. Буква «Ю» вышла кривой, завалившейся набок. Это придало сообщению жуткую, детскую достоверность. Он оторвал лапу. Салфетка, слегка прилипшая к стене, отпала. Он подхватил её, смял в аккуратный комочек, развернулся и протянул проводнику Льву. Не с вызовом, а с тихой, усталой надеждой на понимание. Его взгляд говорил: Вот. Прочти. Этого должно быть достаточно. Лев взял смятый бумажный шарик. Движение было медленным, осторожным, как будто он брал что-то хрупкое. Его пальцы, привыкшие к билетам и документам, развернули салфетку. Глаза пробежали по строчкам. Один раз. Второй. Третий. Всё его доброжелательное, профессиональное спокойствие вдруг застыло, затем дрогнуло и рассыпалось. Не было страха или недоверия. На его лицо набежала волна глубокого, чистого, почти детского изумления. Его рот приоткрылся, глаза расширились, переставая видеть всё вокруг, кроме написанного и того, кто это написал. Он замер, и в этой неподвижности было что-то гипнотическое. Шум ресторана, смех, музыка — всё это растворилось, превратилось в белый шум. Он стоял, держа в руках не клочок бумаги, а свидетельство удивительного явления. — Юзо… — тихо, сам для себя, повторил он имя из записки, как ключ к загадке. Потом его взгляд вернулся к буквам, выведенным когтем. Он качнул головой, не в отрицание, а в попытке стряхнуть оцепенение. — Купе семь… — произнёс он уже громче, голос был хрипловатым от изумления. — Понял. Всё в порядке. Извините за… беспокойство. Он не просто отступил. Он сделал небольшой, почти что почтительный шаг в сторону, освобождая путь, его рука непроизвольно поднялась и поправила несуществующую складку на идеально гладком кителе. Он не спускал глаз с Криса, но теперь в его взгляде не было служебного долга. Было благоговейное, ошеломлённое любопытство. Крис повёл Айрена дальше, мимо сияющего вагона-ресторана. Золотистый свет, запахи еды и гул голосов остались позади, как яркий, но чуждый мираж. Впереди коридор сужался, затихал. Гул магнитной подушки здесь звучал иначе — более сфокусированно, с лёгкой вибрацией в самых стыках панелей. Они миновали несколько служебных дверей с незнакомыми пиктограммами. Воздух стал ещё стерильнее, пахнул не озоном, а чистящим средством с оттенком хвои. Наконец, в самом конце вагона, перед переходной камерой в хвостовой модуль, они увидели нужную дверь. На ней — три иконки. Слева — стилизованные фигурки мужчины и женщины. Справа — символ инвалидной коляски. И посередине, чуть выше, — стилизованный, но узнаваемый силуэт Пикачу. Универсальный символ «Для покемонов». Дверь была шире обычной. Крис нажал лапой на сенсорную панель. Дверь отъехала в сторону с бесшумным шипением, открывая пространство, которое с первого взгляда поражало своей продуманной, почти абсурдной гуманностью. Это был не туалет. Это была санстанция межвидового взаимодействия. Прямо перед ними тянулся ряд полноразмерных кабинок для людей и крупных гуманоидных покемонов. Справа, отделённые низкой перегородкой, располагались кабинки в два раза меньше, словно скопированные с игрушечного набора. И слева — такая же зеркальная композиция из писсуаров: ряд высоких, привычных, и ряд низких, аккуратненьких, будто для детсадовцев. Но главное — почти у каждого объекта, как высокого, так и низкого, были оборудованы специальные поручни и подставки на разной высоте, учитывающие как хватку человеческой руки, так и лапы покемона или иной конечности. Весь пол и стены до середины были выложены матовой, нескользящей плиткой нежно-голубого цвета. Воздух был прохладен, идеально чист, с явным запахом дезинфектора и едва уловимым, но стойким ароматом мыла с экстрактом апельсина. Всё сверкало. Всё было вымыто, вытерто, приведено в состояние безупречной, безличной готовности. Здесь не пахло жизнью. Здесь пахло регламентом. Айрен, впечатлённый новым пространством, тут же рванул вперёд на своих двух ногах, его походка ещё была слегка неуверенной, покачивающейся. Он обнюхивал углы, тыкался носом в педаль урны. Крис, однако, стоял на пороге секунду, розовые глаза аналитически скользили по обстановке. Его мозг, уже привыкший к деконструкции человеческих систем, мгновенно оценил ситуацию. Это была не природа. Это был интерфейс. Специально спроектированный интерфейс для выполнения биологической функции с минимальным нарушением социального порядка поезда. Удивительно. Странно. И — да, удобно. Он, будучи двуногим от природы, просто направился к левой стороне, к ряду низких писсуаров. Его походка была уверенной, баланс — идеальным. Он выбрал один, стоящий чуть в стороне. Подошёл, оценил высоту — она была рассчитана на покемона его роста. Он встал прямо, как обычно, не нуждаясь в опоре. Его тело, привыкшее к вертикальному положению, само знало, как распределить вес. Он глубоко вздохнул, позволив телу наконец расслабиться, отпустить мучительное напряжение последнего часа. Наступило блаженство. Чистое, немыслимое, физическое облегчение. Он закрыл глаза, слушая негромкий, но отчётливый звук. Этот звук здесь, в этой стерильной капсуле, двигающейся со скоростью в сотни километров в час, казался последним, абсолютным доказательством реальности тела. Он был здесь. Он функционировал. Он решал проблему в рамках, предложенных системой, но на своих условиях. Горькая ирония смешивалась с глубоким, животным удовлетворением. Тем временем Айрен носился по санстанции на двух ногах. Его сине-чёрный силуэт мелькал в отражениях плитки. Он был двуногим от рождения, но контроль над своим телом в состоянии возбуждения был ещё не идеален. Он чуть не поскользнулся на мокром пятне у раковины, едва удержав равновесие. Его движения стали менее хаотичными, но более суетливыми. Он начал приплясывать на месте, переминаясь с ноги на ногу, его хвост с загнутым кончиком нервно подёргивался. Его аура, которую Крис улавливал краем сознания, излучала уже не просто любопытство, а знакомую, щемящую нотку беспокойства — ту самую, что заставляла ёрзать и искать место. Крис, закончив, сделал шаг назад. Мех на его загривке слегка взъерошился от остаточного напряжения. Он нашёл на стене рядом с писсуаром небольшую, утопленную кнопку и ткнул в неё пальцами трёхпалой лапы. Раздался короткий, мощный и в то же время приглушённый звук смыва, и струя воды, смешанной с чем-то голубоватым и пахнущим мятой, унесла всё в безымянные недра поезда. Ритуал был завершён. Он отвернулся, инстинктивно поправив передними лапами «пончо» из листьев на груди, аккуратно уложив розовый бутон. Уши его были прижаты — не от страха, а от сосредоточенности и лёгкого смущения перед этим излишне откровенным процессом, происходящим в публичном, хоть и пустом, пространстве. Его взгляд автоматически вернулся к Айрену. И он замер. Айрен, следуя примеру, подошёл к соседнему низкому писсуару. Он встал прямо, как Крис. Но его поза была напряжённой, неестественной. Он слишком сильно наклонился вперёд, словно боясь промахнуться, центр тяжести сместился. Его ноги дрожали от усилия удержать равновесие в такой позиции. Всё его тело было криком о помощи, о непонимании механики процесса в этих новых, стерильных условиях. Было ясно: он либо упадёт, либо, потеряв контроль, не попадёт куда нужно. Мысль об этом — о нарушении чистоты, о позоре, который ляжет на них обоих в этом месте, где каждая капля была преступлением против порядка, — ударила в Криса. Он не раздумывал. Два чётких шага — и он рядом. Он не стал хватать Айрена. Он аккуратно положил свою лапу ему на спину, между лопаток, мягко, но недвусмысленно выпрямив его. Своей ногой он поправил положение ног Айрена, слегка раздвинув их для лучшей устойчивости, убедившись, что щенок твёрдо стоит на всей стопе. Он сам принял аналогичную позу рядом, демонстрируя её снова. Айрен вздрогнул от касания, но не вырвался. Напротив, его тело, получив чёткие указания и физическую корректировку, мгновенно нашло точку равновесия. Дрожь в ногах прекратилась. Его красные глаза, полные сначала растерянности, встретились с розовыми глазами Криса. И в них мелькнуло понимание. Он кивнул, коротко, и замер в правильной, устойчивой позе. Через мгновение всё было кончено. Крис отступил, отводя взгляд. Он стоял, отвернувшись, и чувствовал, как внутри него бурлит странная смесь. Досада. Неужели всё, от тонкостей битвы до простейшей физиологии в цивилизованном пространстве, надо разжевывать? Он мысленно хмурился: мальца даже этому надо учить, как щенка. Какая унизительная, приземлённая опека. Но затем, когда он услышал, как Айрен, закончив, уверенно повернулся к стене, нашёл кнопку смыва и чётко нажал на неё лапой, издав тот же очищающий звук, досада стала таять. Её место заняло понимание. Он оглядел это пространство. Это не были кусты. Это был сложный, искусственный мир со своими неочевидными правилами: «стой прямо», «попади точно», «нажми кнопку». Айрен вылупился в пещере. Его мир — это камни и бесконечная свобода действий. Весь этот стерильный интерфейс был для него таким же чуждым, как для Криса когда-то для него. Щенок не был глупым. Он просто не знал контекста. Крис почувствовал, как тяжесть ответственности слегка сместилась. Она не стала легче. Она стала яснее. Он подошёл к низким умывальникам. Их было несколько. Крис включил воду, подставил под прохладную струю свои трёхпалые лапы. Рядом с краном в нише стоял дозатор с мылом. Крис нажал на него ребром ладони, взял порцию пены и начал тщательно мыть пальцы и подушечки, пропуская пену между когтями. Ритуал чистоты. Краем глаза он увидел, что Айрен подошёл к соседнему умывальнику. Щенок смотрел на него, голова склонена набок. Потом он потянулся и ткнул в свой сенсор. Вода включилась. Айрен, стоя на двух ногах, сунул под струю свои темные лапки. Потом посмотрел на дозатор мыла. Посмотрел на Криса. И, подражая, нажал на дозатор своей лапкой. Мыльная пена упала ему на пальцы. Он стал тереть лапку о лапку, старательно, хотя и неловко, пытаясь повторить движения. Крис не вмешивался. Он просто наблюдал, продолжая мыть свои руки. И вдруг он почувствовал это. Лёгкое, едва уловимое движение в уголках его собственной пасти. Не улыбка — покемоны так не улыбались. Но что-то в мышцах дрогнуло, потянулось вверх. Одобрение. Тихая, глубокая волна чего-то тёплого и твёрдого, что поднялось из груди. Это была не гордость тренера за успешную атаку. Это было нечто иное. Гордость наставника. Гордость за то, что смог передать знание. И — да — гордость за ученика. За это двуногое, неловкое ещё существо, которое только что научилось не просто справлять нужду, а делать это правильно в чужом, сложном мире. Которое, даже испачкав лапы мылом, не сдалось, а усвоило принцип. Крис выключил воду, отряхнул лапы. Айрен, увидев это, сделал то же самое, энергично встряхнув кистями. Потом он посмотрел на Криса, и в его красных глазах светилось понимание. Он не просто скопировал. Он понял последовательность: сделать дело — смыть — вымыть лапы. Принцип порядка. Крис кивнул ему, коротко. Молодец. Он развернулся и направился к выходу, его шаги ровные и уверенные. Айрен засеменил следом, его походка теперь была чуть устойчивее. Краем глаза он наконец все же заметил в углу несколько функциональных замудренных лотков, но ему было уже все равно. Дверь отъехала в сторону. Крис шагнул через порог санстанции, Айрен тут же притулился к его боку, его красные глаза всё ещё блестели от пережитого успеха. Коридор вагона был освещён мягким светом, но по мере приближения к вагону-ресторану звуки снова стали громче: звон посуды, смех, гул голосов. За дверью вагона-ресторана мелькали тени людей, запах жареного мяса и свежего хлеба пробивался сквозь щели. Крис ускорил шаг, прижимая Айрену к себе. Он не боялся людей — нет, не после всего, что пережил. Но внимание, особенно после инцидента с запиской, заставляло его шерсть под плащом слегка щекотать кожу. Айрен, напротив, тянул его вперёд, его хвост вилял, нос дёргался, ловя новые запахи. Они снова вошли в вагон-ресторан. Столики вдоль стен были заняты пассажирами. Где-то слышался звон бокалов, где-то — смех. Семейка у окна: отец читал газету, мать раздавала еду детям. Парочка студентов, уткнувшиеся в ноутбуки. Пара пожилых людей, спокойно беседующих за чашками чая. И тут — детский голос, звонкий и невинный: — Мама! Мама, посмотри! Котик! Крис замер. Голос доносился от маленького мальчика лет пяти, сидящего рядом с женщиной за столиком у прохода. Ребёнок тыкал пальцем прямо в Криса, его глаза сияли от восторга. Это был тот самый стол с которого тот свистнул салфетку. Женщина, стройная, с аккуратной причёской и добрыми глазами, посмотрела на сына, потом на Криса. Её взгляд был не удивлённым, а скорее… знакомым. Она улыбнулась, поправляя ребёнка: — Это не котик, Итоши, Это флорагато. Палдейский покемон. Очень умный. — Она сделала паузу, и в её голосе появилась тёплая гордость. — И знаешь что? Он сегодня написал записку проводнику. На салфетке. Когтём. Итоши ахнул, широко раскрыв рот. — Серьёзно? Он умеет писать? — Да, милый. Умеет. — Женщина кивнула, её взгляд скользнул по Крису, полный искреннего интереса. Крис почувствовал, как что-то тёплое и странное распускается у него в груди. Не радость, не смущение. Что-то между. Он не привык к такому вниманию, особенно после ухода от Эйдана. Покемоны вроде него ценились за боевые навыки, за красоту их атак, грацию и эволюцию. Но не за то, что они могут писать. Нет... Они не могут, не умеют писать, но он... Он может. Айрен дернул его за рукав, привлекая внимание. Его красные глаза были устремлены на Итоши. Щенок явно хотел подойти ближе, но Крис мягко удержал его лапу. Он двинулся дальше, теперь чуть быстрее. Айрен следовал за ним, оглядываясь на малыша, пока их фигуры не скрылись за углом. Купе номер семь находилось в самом конце вагона. Дверь была закрыта, но сквозь стеклянное окошко Крис увидел знакомую синюю прядь волос — Юзо сидел на своей койке, разговаривая с кем-то. Проводник Лев. Они оба обернулись при звуке шагов в коридоре. Крис постучал в дверь лапой. Юзо вскочил, открыл дверь и широко улыбнулся: — Вернулись! Живые-здоровые. Я уже думал, вас утащили в кухню на дегустацию. Лев тоже улыбнулся, его глаза были всё ещё полны изумления. — Кстати, сэр, вы не поверите, но… — начал он, не дожидаясь, пока Крис зайдёт. — Ваш покемон… он написал мне записку. На салфетке. Когтём! Юзо фыркнул, он знал что Крис мог писать, но в его взгляде тоже сквозило удивление. — Неужели? — Он посмотрел на Криса, подняв бровь. — И что же он написал? Лев достал сложенную салфетку из кармана и развернул её, бережно, как драгоценность. — Вот. Читайте. Юзо присел на край койки, взял салфетку и пробежал глазами по строчкам. Его губы растянулись в широкой улыбке. — Купе семь. Там билеты. Юзо… Чёрт, да ты гений! — Он хлопнул Криса по плечу, заставив того вздрогнуть. — Самостоятельный! Крис не ответил. Он просто стоял, глядя на Юзо, потом перевёл взгляд на Айрена, который уже рвался к своей койке. Щенок устал. Лев тем временем достал из кармана блокнот и ручку. — Мне нужно проверить билеты. Формальность, но без неё никак. — Он кивнул Юзо. — Ваш ID? Юзо продиктовал номер, протянул билеты. Лев записал, потом повернулся к Крису. — Так… Эти с вами… Крис молча кивнул. — Всё в порядке. Просто удивительно… — Он покачал головой, глядя на Криса. — Я шесть лет работаю проводником. Видел сильных покемонов, дрессированных, умных… Но что бы покемон мог выразить словами… то есть…буквой… Юзо усмехнулся: — Ну…он такой у нас смышленый! Крис почувствовал, как его уши опустились. «Смышленый». Слово, которое одновременно грело и пугало. Он не хотел быть Смышленым. Он просто хотел… быть. Свободным. Но Юзо, кажется, это понимал. Он всегда находил баланс между гордостью за него и уважением к его выбору. Лев ещё немного постоял, потом спросил: — Не нужно ли чего? Вода, еда? — Нет, спасибо, — ответил Юзо. — Мы только что поели. А эти двое, кажется, хотят спать. Айрен, словно в подтверждение, зевнул, широко открыв рот и показав маленькие белые зубки. Крис взял его за лапу и поднял на свою койку. Лев кивнул, попрощался и вышел, закрыв за собой дверь. Юзо сел на свою койку, вздохнул. — Ну что, герои, — сказал он, глядя на них. — Куда утопали то? Не слишком страшно? Я переживал. Крис покачал головой. Он взял блокнот и ручку со стола: «Нормально. Айрен научился смывать». Юзо взял блокнот. Прочитал. После ещё раз. И еще. С каждым разом уголки его губ двигались вверх, все выше и выше. А в конце он… рассмеялся: — Серьёзно? Смывать унитаз? Он сам нажал кнопку? — Смех перешёл в хохот — Я думал вы сбежали, или украли вас, а ты… ты его смывать учил унитазы! Крис покраснел. Почти до ушей. Его смех был не издевательством. В нем была странная смесь изумления, нежности и…гордости. За то что Риолу научился смывать? Или потому что он его научил это делать? Своим примером. Юзо вытер пот со лба, кашлянул в кулак, заглушая настойчивый смешок. Его глаза засверкали. — Ладно, ладно, логично: сначала урок мытья рук, после урок смывания… хи-хи. Я уж думал… — Юзо отвёл взгляд, — Ай, ладно. Вы молодцы. Но одни больше не уходите. Крс посмотрел в окно. Знакомые пейзажи Синно остались позади. Впереди — чужие земли, чужие запахи, чужие люди. Он почувствовал лёгкую тревогу, но она не была сильной. Потому что рядом были Юзо и Айрен. Он положил лапу на плечо Айрена, пощекотал шерсть за ухом. Риолу вздохнул,.прижавшись ближе. Юзо вернулся к своей койке, сел, взял в руки покедекс. Экран осветил его лицо, выделяя усталость в глазах. — Крис, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Ты когда-нибудь думал… о том, чтобы вернуться? Не к Эйдану, нет. Но… в Синно. К своим горам, своим лесам. Крис замер. Вопрос был неожиданным. Они только что уехали. Он медленно покачал головой, потом взял блокнот. Написал: «Возможно». Юзо прочитал, кивнул, будто ожидал такого ответа. — Понимаю. — Он задумчиво постучал пальцем по покедексу. — Но иногда… иногда хорошо просто вспомнить, откуда ты. Чтобы не потерять себя по дороге. Крис молчал. Его розовые глаза уставились в окно, где мелькали размытые пятна лесов и холмов — не пейзажи, а призраки пройденных дорог. В памяти всплывала не просто пещера, а холод камня под лапами, сырой запах глины и таинственное мерцание голубых пятен на скорлупе. Вспоминались не просто тропы, а упругость мха под подушечками, колючий ветер в лицо, вкус диких ягод, кислых и настоящих. Это был его путь. Его решение. Сожаление? Нет. Но иногда… иногда в груди щемило от простоты тех первых дней на воле, когда единственным выбором было, на какую тропу свернуть на рассвете. Айрен пошевелился во сне. Его сине-черные лапки задрожали, побежали по невидимой тропинке, нос дернулся. Крис машинально потянулся, поправил сбившееся одеяло, подоткнул угол подушки. Движения были отработаны до автоматизма, лишённые напряжения. Это уже не было долгом. Это стало… продолжением его самого. Он долго смотрел на щенка, потом лег рядом, притянув его к себе, к своему «пончо». Листья, острые как боевые лезвия в схватке, сейчас были просто мягкой, тёплой подстилкой — убежищем, созданным только для него. Айрен фыркнул, уткнувшись влажным носом ему в шею, и затих, его дыхание стало ровным и глубоким. Лапа Криса сама потянулась, легонько проведя по макушке, разглаживая взъерошенный вихор. Когда-то сама мысль стать для кого-то опекуном вызвала бы у него лишь презрительное фырканье. Он, будучи Спригатито, жаждал быть центром вселенной своего тренера. Ревновал к другим, выпрашивал ласку, требовал внимания. Его дело было блистать, побеждать, быть любимцем — а не нянькой какой-то! Но сейчас… сейчас под его ребрами поселилось странное, тёплое чувство, которое пугало своей необходимостью. Он не мог представить утро без этого теплого комочка под сердцем, без сонного дыхания, щекочущего подбородок, без крошечной лапки, которая во сне цепко сжимала его собственный бутон — розовый, скрытый в листьях. Бутон. Он был оружием. Источником лиан, боевым йо-йо, хлеставшим противников. Но никогда — опорой. Точкой, за которую можно держаться. Доказательством, что Крис — здесь. Что он не уйдёт. Что это… правильно. Возможно, это и есть та самая правильность, которую он искал. Он вздохнул, положив подбородок на мягкую макушку Айрена. Они укрылись в своей маленькой крепости из одеяла, скрытые от чужих взглядов, от всего мира. Из груди Криса вырвалось тихое, глубокое мурлыканье. Вибрация шла из самой глубины, растекалась по телу и передавалась щенку. Это был не просто звук удовольствия. Это было… предвкушение. Смутное и яркое. Предвкушение того, как он будет учить его: командам, пониманию мира. Будет поддаваться в спаррингах, чего ни один гордый Флорагато никогда бы не допустил — всё ради того, чтобы щенок почувствовал вкус победы, набрался уверенности. Как будет терпеливо показывать ему бытовые мелочи… а может, и письму? Зачем, если они связаны телепатией? Риолу, а в будущем Лукарио… Но почему бы и нет? Слова на бумаге — это другой вид силы. Сила, которую нельзя услышать мысленно, но можно прочесть глазами. Их общая тайна. Он зажмурился, и перед внутренним взором поплыли образы. Вот Айрен, уже не неуклюжий щенок, а стремительный, уверенный в себе Лукарио. Его синяя шерсть отливает сталью, аура пульсирует сдержанной мощью. И эта эволюция, этот триумф — не заслуга тренера с покеболом. Это его работа. Его терпение. Его вера. Гордость вспыхнула внутри, живая, жгучая, устремлённая в будущее. Его гордость. И тут, будто ледяная вода хлынула в спину, его пронзила мысль: А если он… заболеет? Мир сузился до точки. До хрупкого тепла под одеялом. До этого учащённого щенячьего сердца, которое теперь казалось таким уязвимым. Холодный ужас, острый и беззвучный, сжал горло. В этот момент мимо, в противоположном направлении, с оглушительным рёвом пронесся встречный поезд. Окно дрогнуло, воздух сгустился и ударил в уши сплошной стеной гула. Резкий, животный испуг! Айрен вскрикнул и вскинулся как ошпаренный, его тело напряглось в один сплошной судорожный комок. Где-то за их занавеской Юзо ахнул от неожиданности, а затем, осознав обыденность происходящего, смущённо хихикнул в свою подушку. Но в их маленьком углу царила паника. Риолу дрожал, его красные глаза застыли в немом ужасе, маленькое тельце билось в мелкой, беспомощной дрожи. Инстинкт Криса сработал быстрее мысли. Он рванулся вперёд, обхватив щенка, накрыв его всем собой, с головой укутав в одеяло, создав кокон из ткани и своего тела. Снаружи осталась только его собственная голова — щит, нацеленный на враждебный шум. А внутри, под одеялом, в полной темноте, его лапа легла на вздымающуюся грудь Айрена, а из горла потекло низкое, утробное мурлыканье — не просто успокоение, а заклинание, попытка заглушить внешний мир, заменить его вибрацией собственного присутствия...