Dead, again

Первые капли дождя, ударившиеся об оконное стекло, напугали стоявшего рядом Лиама. Он вздрогнул всем телом, гниющие пальцы не смогли ровно удержать пробирку с мутной жидкостью, и та пролилась возле тела Эдварда. Последующий удар грома уже был не услышан и не смог застать его врасплох. В ушах звенело. Вокруг всё снова начало плыть, а всё что он видел это неподвижная грудь Эдварда. Ни ярких улыбок, ни безумных тирад, даже ни тихих усмешек - Лиам больше не станет свидетелем ничего из этого. Тело Эдварда неумолимо остывало в сырой и тёмной комнате его особняка, а всё что он смог сделать за эти несколько часов не принесло никаких успехов. Розмарин, тимьян, вереск, вода с болот, заклинания на грязном языке детей Африки и электричество. Всё, что он смог разобрать в каракулях Эдварда, казалось ему бредом сумасшедшего. Но чем больше времени проходило с момента, как Эдвард … тем всё сильнее он начинал терять привычное хладнокровие и скептицизм. Весь дом сотряс ещё один перекат грозовых туч, вернув Лиама в реальность. Чертыхнувшись, он крепче сжал пробирку и, приподняв голову Эдварда, влил её ему в рот. Часть разведённой с водой мелко нарезанной травы пролилась мимо и скатившись по лицу забежала за воротник. Коричневатая полузасохшая корка на нём приобрела из-за этого пугающий насыщенный цвет, и Лиам закрыв глаза отвернулся. Тело под ним не подавало признаков жизни. Ни через секунду, ни через две, ни через пару минут. Он начал задыхаться. И даже новость, что ещё недавно распадающееся на части тело, начало показывать странные признаки жизни, ничем не откликалось в груди. Какой смысл, если он сейчас не сможет повторить это всё с тем, кто это начал? С рычанием бросив стеклянную колбу, он схватился за волосы. Пробирка ударилась о стену в конце комнаты и с ужасным звоном рассыпалась на десятки осколков. Несколько долетело до носков туфель Лиама. Он поднял голову и уставился на дюжины таких же уже пустых грязных стекляшек. Сколько он уже смешал непонятных растворов в этой комнате этой ночью? Сколько неуклюже вылил в Эдварда? Будет ли это иметь хоть какой-то смысл или все его попытки тщетны? Дождь полил стеной, комнату озарила бледно фиолетовая вспышка молнии. Взгляд покрасневших глаз упал влево, где у входа валялся чемодан, тот самый, в котором лежали все чудеса гальванизма. Лиам содрогнулся. Ноги сами понесли его вперёд. На левую, почти вывернутую в другую сторону, было невозможно наступать. От каждого шага в глазах темнело. Прикусив до крови губу, он старался не кричать, когда белая кость ступни касалась деревянных половиц, посылая по сгнившим нервам импульсы жидкого огня. Его стоны смешивались с нарастающими шумами бури за окном и скрипом старых половиц. Следующие несколько минут прошли в онемении, Лиам словно парил где-то под сводами этого зала, пока его тело механически прицепляло полузапутанные провода к Эдварду. А он сам не мог не думать, как же удивительна человеческая память. Порой кажется, что сотни, тысячи, а может и миллионы единиц информации, которые человек когда-то получил от гувернанток, преподавателей, профессоров и простых друзей, навсегда сгинула под тоннами такой же более новой и актуальной. И тут нет и повода задуматься о каком-либо восстановлении предыдущих данных из этих пучин. Разве способен мозг обычного человека сохранять и копить себе всё до нужного момента? В обычный день, он бы ответил, что нет. Но сейчас, когда воспоминания о рассказах Эдварда усижливо выстилались перед ним ровной дорожкой, он молчал. Он не знал как это вообще возможно, но он вспомнил всё, что Эдвард говорил про гальванизм за годы их дружбы и последние дни. Он вспомнил все сумасбродные надежды, все улыбки и мечты, невольным участником которых он сам стал. Он вспомнил сухие, душные факты об аппарате, проводах и силе тока. Он вспомнил то, что казалось никогда не старался заложить в свою голову. Никогда он ещё не был так по-Эдвардки рад, что какая-то часть его сознания спрятала всё это в каком-то непреметном угле до этого момента. Когда рука зависла над кнопкой прибора, он пришёл в себя. Реальность происходящего обрушилась на него. А он просто не мог отвести взгляда от собственных пальцев над железной кнопкой. Уже давно сгнившая кожа слезла с подушечек пальцев, обнажив ярко белую кость. От этого вида, будь он жив, защипало бы глаза. Когда-то длинные, бледные аристократично красивые руки напоминали пожеванный полусгнивший кусок мяса. Из раны на животе, так и не сросшейся даже с швами, нежно наложенными руками Эдварда, ещё не так давно вытекала густная вонючая коричневая кровь вперемешку с гноем. Что сейчас из себя представляла нога было и страшно помыслить. Лиам повернулся к окну. Подсвечиваемый лишь парой свечей, в отражении он больше напоминал тень. Стеклянный зрачок так и не вернул себе блеска жизни. Глаза заволокло жёлто-красной мутью, а сами они уже начинали медленно западать внутрь черепа. Фиолетовые губы, разорванная щека, через которую блестели зубы, плешь на висках и лбу. Вырванные волосы так и валялись где-то по всему дому. К чему вся эта ложная надежда? Разве можно вернуться к жизни после такого? Разве может человеческое тело справиться с таким? Как можно исцелить то, что уже разрушилось? Никакой ток не сможет это сделать. Человек - не Бог, такое ему не подвластно. Лиам повернулся к столу. Эдвард выглядел спящим. Крепко-крепко, но словно сейчас он встанет, вместе с Беккой, Лиам моргнёт, и всё будет как прежде. И пройдёт ночь и следующим прекрасным осенним утром они со смехом будут вспоминать странный сон, что разделили между собой. Даже Лиам позволит себе на эту небылицу улыбнуться и закатить глаза. Они выпьют по чашечке чая в беседке за домом, пока ещё теплое солнце будет приветливо кидать на них свои лучи. На ветвях заходятся птицы, а в груди разливается тёплое спокойствие, и даже не от чая. Лиам молчит и смотрит, как Эдвард со смехом рассказывает что-то Ребекке. Ветер приносит с собой запах прелой листвы и прохладу. Чистые, здоровые руки крепко сжимают белоснежный фарфор. Как непередаваемо ощущается свет на коже. И никак человек не сможет описать восторг от бьющегося в груди сердца и проходящего без препятствий в лёгких воздуха. Но больше всего Лиам не может объяснить жуткую боль от взгляда на Эдварда. Живого. Лиам закрывает глаза, и солнце умирает на его лице. Открыв глаза, его встречает мрак холодной ночи и гостиная, полная мертвецов. Ещё никогда он не испытывал такого ужаса. Ребекка лежала сломанной куклой, взгляд её навсегда застывший был направлен куда-то вбок. На шее чернел ожог от верёвки. Он медленно повернул голову. Эдвард был бледный. Такой бледный. Он ещё живым пугал своим видом, но сейчас он слишком напоминал самого Лиама. Нет, всматриваться было невыносимо. Лиам задрал голову и сквозь разодранную щёку втянул воздух в сгнившие лёгкие. Стоило ли это того? Обречь Эдварда на это? Вопрос был риторический. Теперь он понял всё, что- через что… Лиам понял. Он понял. Он понял. Рука упала на кнопку. Комната озарилась вспышкой молнии, треском. Пламя свечи колыхнулось, тело Эдварда ужасно выгнулось и скоро с грохотом упало обратно на стол. Лиам застыл и не шевелился. Пламя выпрямилось и больше не плясало. Воздух пах озоном и смертью. За окном завывал ветер, деревья бились ветками об оконные рамы вместе с потоками воды. И только эти звуки доносились до его ушей. Он не отводил взгляд и не моргал. Ни вздоха, ни стона, ни шевеления пальцев. Лиам проиграл смерти. Грудь уже почти начала сотрясаться в истеричном смехе, как Эдвард содрогнулся и вскочил, напугав Лиама. Вскрик сорвался с губ, и он не успел обрадоваться, как с рвотными позывами рядом с его туфлями из Эдварда начала литься кровь. А он так и застыл с зачатками улыбки на лице и дикими глазами смотрящие туда, где сейчас дрожал Эдвард. Тот поднял глаза, и они встретились взглядами. Эдвард выглядел мёртвым. – Эдвард! - закричал Лиам и бросился вперёд. Но он хотя бы не покинул этот свет. Радость от возвращения к жизни Эдварда снова чуть не заставила Лиама, как последнего глупца, запрыгать на больной ноге со смехом. Даже жуткое количество крови только что покинувшая тело друга, не могла омрачить тот факт, что он был жив. Его кисть легла на плечо Эдварду, и он замер. Что-то показалось ему до боли неправильным в этой картине медицинского безумия. Словно привычная реальность стала статичным фото. Взгляд Лиама медленно сполз с бледного-пребледного лица Эдварда вниз, к груди. Секунда, ещё одна. А та всё не вздымалась. По округлившимся в панике глазам Эдварда, он мог догадаться, что был не единственным кто заметил. - Блять, блять, блять, - Эдвард хрипло, почти беззвучно зашёлся в ругательствах. Он больше не шевелился, кажется, больше не мог. Конечности Эдварда как-то странно поддёргивались, но не сгибались, словно окоченели. Скорее всего так и было. Он сам каким-то полубезумный взглядом смотрел на свои руки, а потом туда, где всё ещё безжизненно валялась Бекка. Свет свечи выхватывал темные синяки под глазами и бурое пятно у виска, откуда до сих пор торчали осколки древесины. К горлу подкатило чувство мерзкой тошноты. Отчаянные хрипы Эдварда смешивались с шумом дождя. Лиам позволил себе закрыть глаза и погрузиться в спасительную темноту. Он очень устал. Что за бесконечная ночь.