Завоеватель

Стайлз не понимает, как уделять время своей беременной омеге, когда тот вечно занят на работе, а на Стилински вешает ремонт в детской и покупку всякой мелочевки для малыша. До плановой даты родов осталось слишком мало, и Питер, будто пытаясь закончить все свои дела, летал но судам с животом наперевес. Если бы не хорошие анализы и благоприятные прогнозы врачей, Стайлз запер бы его дома и сторожил, как дракон свою принцессу. Ну или как принцесса своего дракона. Стайлз посмотрел на собранную кроватку и усмехнулся. Удивительно, как изменилась его жизнь за столь короткое время. Он скоро станет папой. Маленькой шумной девчонки — или мальчишки, хотя врачи уверяют, что будет именно девочка. — Я не знаю, что делать с женщинами, — сказал однажды Питер. Он расслабленно развалился в глубоком коричневом кресле в гостиной и лениво моргал на прыгающие по комнате огоньки электрического камина. — У них же все по-другому. — Ну и что, научимся. Дети – это дети, Питер, с ними тяжело вне зависимости от пола. Хейл поджал губы и отвернулся. Щеки лизало красное тепло огня, отросшие темные волосы свернулись в крупные неряшливые кольца, пытаясь недовольную хмурую омегу превратить во что-то милое и трогательное — не вышло. — Ты еще не устал от меня? Стайлз мог бы и не расслышать, если бы в комнате не было так умиротворяюще тихо. Он присел в ногах омеги и положил руки на круглый, словно забродившая бочка, живот. — С чего ты взял, что я могу от тебя устать? Я слишком долго тебя добивался, и знал, на что иду. — У нас уже несколько месяцев не было секса, я постоянно злой и опухший. Стайлз ласково улыбается и трется носом о выпирающий сквозь футболу узелок пупка. — Что ж, за это время я заработал знатные мозоли. Питер поворачивает голову и губы его плотно сжаты в тугую напряженную линию. Стайлз не уверен, реальный ли это Питер, или гормоны все же дают о себе знать и делают его чертовски восприимчивым ко всем изменениям, которые происходят с ним и в его жизни, но альфа, тем не менее, чувствует, как скребут на душе кошки от того, что его партнер несчастен. — Нам нужно расстаться, — говорит Хейл, и Стайлз тяжело вздыхает. Они разыгрывают этот спектакль вновь и вновь, и порой ему кажется, что Питеру просто важно услышать, что Стилински все еще хочется остаться с ним. После всех этих криков, истерик, слез и набранного за беременность лишнего веса. — Нет. Питер недовольно фыркает, но запах его становится слаще, спокойнее. — Какой же ты придурок, — выдыхает Стайлз и подтягивается на локтях, чтобы коснуться губами губ омеги. — Ты родишь, мы поженимся. Как положено: с ведущим, первым танцем и гостями. Ты будешь самый красивый, самый счастливый, когда я надену тебе на палец кольцо и прочту клятву. Все гости будут сопли глотать от того, какая мы красивая пара. — Твой дружок меня терпеть не может. — Если ты про того, который заделал тебе маленького наггетса, то ты очень и очень ошибаешься. Питер закатывает глаза, но уголки губ подрагивают в еле сдерживаемой улыбке. — Я говорю про Скотта, а не про твой член. И внутри меня не наггетс, а ребенок. Стайлз хрипло смеется, воруя украдкой еще один поцелуй. — Плевал я на Скотта и на его мнение, ладно? Я терплю его отношения с Эллисон, а он потерпит тебя. По крайне мере, мы не расстаемся каждую неделю, чтобы потом через пару дней снова сойтись. Это так глупо. Хейл замолкает, все еще немного недовольный и беспокойный. Его рука ложиться на голову Стайлза, коротко стриженые волосы впиваются в мягкую плоть ладони, и омеге вдруг кажется, что он гладит ежа, жарко дышащего ему куда-то в бок. Стилински пытается урчать по-кошачьи, но в итоге только похрюкивает и сам же из-за этого хихикает, заставляя улыбаться и Питера. Такие вечера пахнут спокойствием. Спустя неделю омега все еще круглый и еще более уставший, чем раньше. Он уже два месяца ходит, переваливаясь с боку на бок, как какой-нибудь напыщенный гусь. Теперь его зона ответственности – это его квартира и до сих пор недоделанная детская комната. Питер лучше бы в суде плевался ядом в оппонента, чем перебирал распашонки и ползунки, сортируя их по десятому кругу, пока над ним, как коршун над добычей, кружит Стайлз. — Ты уже приготовил сумку в роддом? Питер устало валится на диван и раскидывает в разные стороны руки и ноги. — Отвали от меня, пожалуйста. Если бы я знал, что ты будешь душить меня своей заботой, никогда не пустил бы тебя на порог. Стайлз залезает на кровать и ложится рядом так, чтобы можно было разглядывать профиль омеги, наблюдая за тем, как тот кусает губы и раздраженно морщит нос. — Ты меня любишь, — ласково урчит альфа, кладя руку омеге на бедро и мягко поглаживая. — Ты меня раздражаешь. Стайлз придвигается ближе, целует Питера в мягкую щеку, царапая его своей жидкой щетиной. Он говорит, что это борода, но Хейл категорически отказывается называть ее так, потому что пучки темной шерсти разбежались по лицу Стилински неровными обрывками и смотрелись просто ужасно. Стайлз отказывался от нее избавляться, так что Питер терпеливо ждал, когда период брутального волосатого самца закончится и к нему вернется молодой и гладенький мужчина. — Я – твой альфа. Питер тяжело выдыхает, когда рука Стайлза стекает на его скрытый за большим животом член и начинает несильно мять. — Ты – моя головная боль. — Не-е-ет, — усмехается Стайлз, спускаясь ниже, к ногам омеги, — я твой единственный способ получить оргазм. — Я вообще-то могу подрочить. — Не можешь, — хмыкает он, стягивая с Питера брюки. — ты птица слишком большого полета, чтобы заниматься самоудовлетворением. Хейл не собирается спорить. Кто он такой, чтобы противоречить человеку, который так до дрожи приятно облизывает твой член? Питер расплывается, разбивается на кусочки и собирается снова, когда Стилински спускается ниже и осторожным касаением к влажному отверстию выбивает из него весь воздух. — Боже мой, как хорошо, — стонет Питер, расставляя ноги шире. Стайлз проталкивает язык глубже, ощупывая бархатные стенки, попутно гладя рукой твердый член омеги. Он чувствует, как у него в штанах становится тесно, когда на очередной вскрике омега так сладко сжимается и начинает дрожать. Как же давно у них не было близости, как давно у Стайлза звенят яйца, но все, что они могут себе позволить — ленивые взаимные ласки. Питера надолго не хватает. Он стонет и мечется по кровати, дрожит и трясется, реагируя на откровенную ласку. Стоит Стайлзу протолкнуть вместе с языком еще и палец, коснуться распухшего бугорка простаты, как Хейла схватывает судорога, а потом теплая сперма выстреливает Стилински в кулак. Он еще какое-то время собирает языком сладкую смазку омеги, слизывает остывающую густую сперму, все равно оставляя вязкие подтеки на упругом животе и мускулистых бедрах, а потом позволяет себе подняться и сыто оскалиться. — Мой омега доволен? Питер пару раз лениво моргает и едва кивает головой. Со спущенными штанами и опавшим мягким членом, блестящим от слюны и остатков спермы, он выглядит по-настоящему удовлетворенным и расслабленным, каким не выглядел уже давно. От этого вида у Стайлза начинает внизу живота болезненно скручивать. Когда он приспускает собственные штаны и обхватывает напряженный ствол у самого основания, Питер, не скрывая заинтересованности, глубоко вдыхает запах возбуждения. Крылья носа трепещут. Глаза темнеют. Его глаза, не отрываясь, следят за тем, как уверенно Стайлз водит рукой, как приоткрываются его губы, выпуская низкий утробный рык наружу. Стилински замедляет темп, останавливается, чтобы провести рукой от основания и до блестящей от смазки головке. Большим пальцем стирает выступившую капельку предяэкулята и размазывает ее круговыми движениям, дразня чувствительную дырочку на самой вершине, шипя и вздыхая, не отводя глаз от смотрящего на него омеги. Когда движения Стайлза становятся более дерганными, отрывистыми, Питер понимает, что тот вот-вот кончит. Он раздвигает ноги шире, приподнимает широкие полы домашней футболки, без слов позволяя альфе пометить себя своим запахом. Глаза Стайлза чернеют, когда он это видит. Внутри всю дуреет и бесится, когда омега перед ним такой открытый, покладистый, довольный. Он наклоняется ниже, ставя руку над головой Хейла, и тоненько скулит, вдыхая его аромат, а вместе с этим стреляя спермой на его живот, бедра и пах. Питер кладет руку ему на щеку и гладит по странной темной поросли, усмехаясь. — Ты пищал, как новорожденный щенок. — Ты хотел сказать, что я был сексуальным и мужественным? Стайлз позволяет Питеру закатить глаза, а потом затыкает его поцелуем, сминая губы, проталкивая в рот язык. Омега еле слышно стонет ему в рот, тут же жадно целуя в ответ, пока стон не перерастает в крик, пугая не только Стайлза, но и Питера. — Бля-а-адский боже! Кажется, я рожаю! Стайлз удивленно отшатывается и широко открытыми глазами смотрит, как живот омеги содрогается в коротких мучительных спазмах. — Я сейчас, детка! Сейчас! Он натягивает обратно штаны, бежит к шкафу, спотыкаясь, где уже давным давно собрал сумку для родов, забив на ворчание омеги о его избыточной тревожности. Сумка летит в коридор и с глухим шлепком приземляется на пол, снося несколько пар обуви, а Стайлз возвращается в комнату, где на кровати все еще лежит Хейл и пытается отдышаться. — Ты как? — Вроде нормально, — отвечает он, хмурясь. Схватки прекратились, но они были такими сильными и активными, что Хейл никогда бы не назвал их тренировочными. — Давай, милый, поднимался. Я отвезу тебя в больницу, — просит Стилински, натягивая на омегу домашние штаны. Питер смотрит на пятно на груди, на дырку на животе и злобно шипит: — Я в этом не поеду! — Какая разница? Ты рожаешь, господи! Ты же не собираешься это делать в костюме? Хейл выдергивает край домашних брюк из рук альфы и выходит из них, оставляя их смятыми в гармошку валяться возле кровати. Он стягивает с себя футболку, игнорируя причитания Стайлза, и позволяет ему принести новую чистую одежду. — Я лучший адвокат в этом городе, — объясняет омега, — я не могу прийти, как оборванец. Стайлз собирается возмутиться, но Питера снова скручивает. Он упирается руками в край матраса и громко орет, пока спазмы не прекращаются. — Слишком часто, — испуганно шепчет Стилински, натягивая на омегу штаны. — Мать моя, ты вот-вот родишь. — А то я не вкурсе. Дорогу до роддома Стайлз вряд ли когда-нибудь забудет, потому что он превысил скорость, дважды пересек двойную сплошную, не остановился на светофоре, когда там уже мигал желтый, а еще Хейл орал ему на ухо, как раненый лев, тяжело и мучительно, обхватив живот и запрокинув голову назад. Он успевает по дороге набрать Мелиссу и предупредить, что им очень срочно нужна каталка. Хорошо, что никто не задает ему дополнительных вопросов, потому что он вряд ли сможет ответить хотя бы, как его зовут. Возле больницы он останавливается, громко визжа покрышками. Питер тяжело дышит на соседнем сидении, придерживая опустившийся к низу живот, и, тем не менее, омега позволяет Стайлзу поднять себя на руки и понести навстречу дребезжащей каталке и Мелиссе. — Как часто схватки? — спрашивает она. — Черт, их было четыре за последние тридцать минут. Она кивает и заводит Питера в лифт, позволяя Стайлзу забежать следом. — Стайлз. — Да, детка, я рядом. Стилински берет его за руку и мягко сжимает. Глаза почему-то начинает щипать. — Больше никакого секса, — хрипит омега. Голос его усталый, буквы с трудом складываются в слова, а те, в свою очередь, а предложения. — Я зашью себе дырку, чтобы ты, сраный бык-осеменитель, больше никогда не смог запустить в меня свой сперматозоид. Стайлз кладет руку на влажный лоб омеги и ласково улыбается, целуя его скулы, нос, губы, подбородок — все, до чего может дотянуться. — Мы же хотели футбольную команду. Питер тяжело усмехается. — Иди нахрен, придурок. Мы будем хранить целибат до конца своих дней. Лифт останавливается, Питера выкатывают в белоснежный коридор, а потом в родильное отделение, пока в какой-то момент они не оказываются за дверьми, за которые Стайлза уже не пускают.