О нас не снимут синема

                                                                                                            Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.       Он никогда не стучит. Никогда. Возникает на пороге с запахом дождя, дыма и антисептика, с тихим шорохом сброшенного плаща. — Даниил? — Юлия? — по-светски небрежно целует ей руку, сжимая её пальцы чуть дольше и крепче, чем позволяют приличия. — Ждала меня? — Не ждала, — отрицает Люричева, отлично понимая, что «выходное» кружевное бельё вкупе с прозрачной блузкой выдаёт её с головой, — ты стал заходить так редко… — Проклятое время, его вечно не хватает. — Голоден? Кулинарных шедевров не обещаю, но… — Только кофе. И вот… Стаматин клялся, что это настоящий коньяк. Но я бы не особо ему верил.       Юлия, подтянув к себе массивную мужскую трость, молча смотрит, как он запросто распоряжается на её кухне. Разливает по чашкам уже сваренный напиток. Тонко нарезает лимон, присыпает сахаром и молотым кофе. Уверенно залезает в буфет за рюмками. Перемещает всё на низкий столик возле дивана. — Ты мог бы остановиться здесь. — Я мог бы переночевать, пожалуй. Но все мои приборы и записи в Омуте. И рано утром мне всё равно придётся туда вернуться — хотя бы за чистой рубашкой. — Да, со стиркой рубашек у меня тоже как-то не заладилось, — криво улыбается она, — оставим это безотказной Еве. — Что я слышу? — Данковский, вольготно раскинувшийся на диване, иронически изгибает бровь. — Ревность? Я думал, мещанство тебе не свойственно.       Люричева присаживается рядом, неловко скрестив лодыжки. При нём она всегда старается прятать изуродованную ногу, обутую в неуклюжую ортопедическую туфлю. — Выпей. Мне нравится, когда ты слегка пьяна. — Даниил, — она послушно пьёт, залпом, обжигая гортань. Разрешает его руке по-хозяйски охватить плечи. Прикуривает сигарету в длинном дамском мундштуке. — Ты меня стыдишься? — Стыжусь? Я тебя прячу, как скупец сокровище! В этом городе, где всем от меня что-то нужно, твой дом — единственное место, куда я могу прийти просто так. Побеседовать с умным человеком. Где всегда найдётся табак и кофе. К тому же, ты почти не выходишь из дома — меньше риск заразиться… Юлия, откуда такие мысли? — Возможно, этот мой… изъян…       Он мягко, но непреклонно вынуждает её откинуться на диванную подушку. Закидывает её ноги себе на колени, грубые туфли увесисто приземляются на пол. Рука с зажатым мундштуком неудобно торчит, пепел падает на ковёр. — Милая моя, — его ладонь щекотно проходится по подошве, от чего хочется мучительно поджать пальцы. Начинает путешествие вверх по ступне, сжимает искривлённую, по-крестьянски толстую лодыжку. — Если бы ты знала, с какими неэстетичными проявлениями болезни мне приходится каждый день иметь дело в госпитале! По сравнению с ними этот твой «изъян» тянет разве что на «изюминку».       Рука ползёт выше, нащупывая впадинку под коленом, обтянутым тонким чулком. Глаза шарят по её распростёртому телу.       Юлия тянется к мундштуку, пытаясь спрятаться за сигаретным дымом. Под безжалостным изучающим взглядом она неосознанно втягивает живот, выгибается, округляя грудь. Сейчас её скромные формы представляются ей категорически непривлекательными. Никакой уютной, округлой женственности, сплошные резкие, рубленые линии. — Ты никогда не остаёшься на ночь. А мне бы хотелось хоть раз проснуться с тобой. Просто проснуться… — откуда этот жалкий лепет? Почему она, некогда без смущения стоявшая перед хозяевами этого города, не может найти в себе силы высказать, как дискомфортна для неё эта стыдная, неловкая тайная связь? — Юлия, — Данковский раздражённо морщится, — как мне доказать, что я ценю тебя и наши интеллектуальные беседы? Не надо делать из меня антигероя бульварного романа или пошлого водевиля. — О, — нервно смеётся она, — это был бы очень скучный роман, который никто бы не читал. Сплошные интеллектуальные беседы. Или жалкий водевиль, на который никто бы не пошёл. Ты приходишь. Занавес падает. Мы трахаемся. Занавес поднимается. Ты уходишь. Конец.       Даниил сутулится, обессиленно уронив плечи. Тянется за сигаретой. — Если о нас узнают, Невод превратится в подобие Омута, где в прихожей вечно толпятся просители, а в гостиной жрёт и гадит подопытный бык. Серьёзно, ты хочешь этого? Я и без того чувствую себя так, будто заперт в сюжете апокалиптической синема без начала и конца, да ещё начавшейся с середины. Чума и время, время и чума. И там, и там я не преуспеваю…       Он равнодушно опирается локтями на её колени, устремив пустой взгляд в пространство. Курит, меланхолично запустив пальцы в спадающие на лоб волосы. — Я однажды видела синема в столице, — примирительно говорит Юлия, шевеля затëкшими ступнями, — с удовольствием посмотрела бы ещё. — Довольно гнусное зрелище, на самом деле, — оживляется Данковский, гася окурок. — Этим людям дали в руки чудо. Возможность запечатлевать движение. Консервировать мгновения. Можно было воплотить в динамике бессмертные классические произведения. Древнегреческие трагедии в лучшей постановке. Сохранить для будущего гениальных актёров, деятелей искусства, учёных в расцвете творческих сил! И что же они бросились воспроизводить в первую очередь? Все самые отвратительные пороки человеческой натуры. Родитель, продающий юную дочь богатому старику. Пронырливый слуга, ворующий у господина. Сын, убивающий отца ради наследства. Адюльтер. Насилие. Издевательства над чужой ущербностью…       Его рука начинает путь там же, где и остановилась — под коленом. Пробирается выше, сминая юбку. Пальцы ловко справляются с защёлкой чулка. Резинка послушно скатывается с бедра, капрон собирается жалкой гармошкой. — Даниил, — он ждёт реакции, и Юлия покорно отводит бедро в сторону, пропуская его выше, — а если бы мы с тобой не были заперты в этом сюжете, кем бы ты хотел быть — всемогущим главным героем? Тем, кто крутит ручку проектора? Или… сам создавать сюжеты?       Данковский опирается щекой на согнутое колено Люричевой и гипнотизирует её глазами. — А знаешь, — начинает он, пока его руки деловито распоряжаются её телом, охватывают бёдра, укладывают поудобнее, забираются под поясницу, стягивая кружевной поясок вместе с трусиками. — Возможно, ты видела кадры, которые содержат какой-либо дефект? Причудливо искажённые объекты. Наслоение лиц. Кадры, на которых одуванчик на обочине и скала на горизонте оказываются одного размера. Бесконечно большое и бесконечно малое как явления одного порядка…       Юлия согласно кивает, вздрагивая от озноба, который легко принять за возбуждение. — Инженеры говорят, — продолжает он, бесстыдно исследуя пальцами промежность, — оптика пока несовершенна. Они говорят — ошибки перспективы. А что если это не ошибки? Что, если беспристрастная оптика только фиксирует, как проявляются в реальности доселе неизвестные законы мироздания, которые неповоротливый человеческий разум пока не в состоянии осмыслить? Законы, ломающие рамки любого сюжета?              Он нависает над ней, вжав колено между её бёдер. Юлии приходится неловко выгибать шею, чтобы не терять из виду требовательные глаза с неестественно расширенными зрачками. — Вот чем я хотел бы стать, Юлия, — подытоживает он, грубо сминая грудь.       Люричева вздрагивает, в этот раз по-настоящему. Скулу обдаёт горячим дыханием с табачным послевкусием — и она сама начинает задыхаться. — Ты… страшный человек… Даниил, — шепчет она, подаваясь ему навстречу, — хочешь… отринуть человеческую природу… стать оптикой… и перспективой… — Законом, Юлия, — хрипит Данковский, подминая её под себя, — новым!.. законом!.. мироздания!