Полгода

В ту ночь шёл ливень. Шёл страшный, ледяной ливень, вода текла стеной, заливаясь в глаза и за шиворот. Фонарик тонул в водной толще, и Йошики швырнул его куда-то в тьму от злого бессилия, пробираясь сквозь кусты и подлесок на ощупь, как слепец, ведомый одной лишь верой. Что-то тянуло его прочь от криков взрослых за спинами, от огоньков света из жилых окон, выше и глубже на злосчастную гору — ведь Йошики чувствовал, что найдёт его. Найдёт Хикару, ведь для него это было слишком важно. Время утекало сквозь пальцы, как дождевая вода. Йошики его не спас. Йошики нашёл его — но не спас. Его колотило такой крупной дрожью, будто кто-то невидимый вцепился ему в грудь и плечи и тряс-тряс-тряс. Йошики не видел, куда он шёл — ноги сами перебирали по липкой грязи, спотыкаясь о корни и скользя по лежалой склизкой листве. Перед глазами — только его лицо, расплывшееся пятном из-за воды, хлеставшей оледеневшие щёки. Пятно мертвенно-бледного вперемешку с бурым. Это была странная прогулка туда и обратно, занявшая по ощущениям едва ли полчаса — но по возвращении побелевший как полотно отец будто готов был впервые за сколько-то лет открыть в сторону Йошики рот, чтобы наконец-то сказать ему хоть пару слов. Ничего он Йошики не сказал — только головой покачал, опустив на промокшее плечо сына тяжёлую руку и грубо сжимая ворот куртки. Йошики только под прикосновением понял, как сжался. Как застыло и съёжилось в комок всё у него внутри. Будто от страха, что получит от родителей взбучку, но на самом деле — от пустоты. Оказалось, его не было всю вторую половину ночи, даже спасательный отряд — безрезультатно — успел вернуться раньше, чем Йошики отмер и смог сморгнуть из глаз пятно друга с бурой каймой по краю лица, лежавшего в прелой чёрной листве. Ему же показалось, верно? Почудилось. В темноте совсем ничего не было видно. И взрослые сказали, что продолжат поиски рано утром. — Помолись хозяину горы, чтобы всё закончилось хорошо, — глухо сказал отец, снова сжав крепкой хваткой его плечо, будто проверяя, что сын не испарится из-под его такой редко проявляемой опеки. И мама, неумело сдерживая слёзы, обнимала его слишком крепко, даже рёбра от её хватки разнылись. Грозилась запереть его в комнате любыми способами на любое количество дней. Никаких больше гор и прогулок, никакого дождя. Дождя, который не заканчивался тогда, кажется, всю неделю. Или заканчивался? Или не неделю? Йошики не запомнил и не заметил — для него это время покрылось туманом войны, густым, молочным и скользким, как прелая листва. Он потом посчитал: то были четыре дня. Четверо суток. Трое ночей и четыре световых дня, когда вдруг вечером родители о чём-то шептались, а потом мама снова его крепко обняла, уже не сдерживаясь роняя слёзы: — Хикару вернулся. С ним всё в порядке. Йошики только кивнул ей молча, на автомате обнимая в ответ. Конечно, вернулся, что с ним будет? Он разве вообще куда-то уходил? Просто дождь всё никак не переставал, вот они и не виделись, вот и пропустили и школу, и запланированные на четверг посиделки с приставкой. Йошики не выходил из дома, потому что просто боялся промокнуть и заболеть. А Хикару, кажется, просто не слушался свою маму — поэтому уехал сейчас на скорой в больницу, а может, и с воспалением лёгких, ведь дождь был таким промозглым и таким ледяным. И теперь из-за какой-то глупой простуды они не увидятся с ним, наверное, ещё неделю. Глупый Хикару. Дни снова слиплись в одну вереницу теней, солнце едва показывалось из-за туч. Под ботинками Йошики даже несколько раз трескался лёд, взявшийся тонкой коркой на непросыхающем асфальте дороги. Этот треск стрелял ему через ноги по позвоночнику, вызывая ледяные мурашки. Приходилось кутаться глубже в шарф. Всё-таки Йошики терпеть не мог зиму. Поскорее бы лето. У забора его ждал Хикару — тоже замотанный по уши в шарф, и его лисий прищур был направлен ровно на Йошики, не отвлекаясь больше ни на что. Только руку он поднял чуть заторможенно, каким-то ломаным движением — а может, это у Йошики снова глитч зрения, он всю неделю такие ловил от снотворных таблеток, сворованных с комода у мамы. — Йо, Йошики! — выдохнул Хикару в привычном приветствии, и рукой помахал тоже привычно, и улыбнулся приветливо и зубасто, как делал всегда. И ждал он Йошики у забора в том же месте, что и всегда, когда им нужно ехать в школу ко второму уроку. Будто не было никаких пустых дней, залитых дождём и покрывшихся ледяной коркой. И щёки у Хикару раскраснелись от холода, и глаза всё такие же светлые серые — и голова у него была целой. Никаких бурых пятен. Никакой мерзко-скользкой листвы. Йошики сморгнул наваждение, что из раза в раз приходило к нему в кошмарах все эти ночи, пустые и тёмные. Ему просто приснилось. Показалось. Почудилось. — У меня очень много вопросов, Хикару. — Что-о? — наигранно возмутился тот, корча такую привычную, знакомую рожицу. — Хоть бы обнял старого друга, мерзавец! Столько не виделись! И кинулся обнимать Йошики первым. *** — Так ты правда неделю в лесу был? — Же-есть! — Не верю! Никто не проживёт там и суток! — А волков ты видел? А медведей? Одноклассники осыпáли Хикару вопросами каждую перемену, будто тот вернулся с экспедиции на Луну. Не замолкали ни на минуту, и даже в часы уроков кто-то нет-нет да ткнёт его в плечо, передавая записку с вопросами. Хикару смеялся, чесал затылок, отнекивался и даже глаза закатывал. На памяти Йошики тот впервые чувствовал себя так неловко, почти на грани беспомощного заламывания рук — обычно Хикару всегда был душой компании, задиристым и свободным. Теперь же он слишком часто прыгал взглядом на Йошики, одними губами вымаливая «спаси». Впрочем, кто не взвоет от такого избытка внимания? Вот Йошики бы вовсе давно сбежал домой под одеяло, наплевав на все уроки. Поэтому в обед они не пошли в столовую, а забились на самый верхний этаж, на второй лестнице у двери на крышу. Зимой та всегда была закрыта — на улице промозгло и холодно — и потому это крыло школы пустовало, погружённое в тишину. — Школа ужасна, — в сердцах выдохнул Хикару, швыряя рюкзак и размашисто плюхаясь на пол к стенке. — Это жесть как выматывает. Йошики лишь молча выковыривал свой бенто со дна портфеля, пытаясь раздвинуть пальцами завалившие его учебники и одновременно не помять тетради. Навесу было неудобно. Справившись, он осторожно присел рядом — Хикару тут же навалился ему на плечо прямо весь, всем весом, выдыхая в шею и щекоча волосами щёку. — Что у тебя там? — так и норовил сунуть он нос в чужой обед, хитро скалясь на грани с весельем. — У тебя что, своего нет? — буркнул Йошики, пихаясь в ответ. Хикару что-то весело промычал и показал ему язык, доставая свой бенто тоже. Запахло тунцом, майонезом и яйцами — самой любимой начинкой Хикару что для онигири, что для треугольных сэндвичей, которые бесподобно готовила его мама. И Йошики наконец-то выдохнул — позволил себе расслабиться в тишине полутёмного коридора, чувствуя плечом плечо друга. Ничего не изменилось: они сидели здесь раньше часто, когда Хикару забывал сделать домашку и нужен был свободный и широкий подоконник, чтобы списать у Йошики по-быстрому до следующего урока. Или когда нужно было что-то обсудить без гула чужих разговоров. Или когда просто хотелось тишины — как сейчас. Как раньше. Ничего не изменилось. Йошики перестал жевать рис, чувствуя, что под настолько пристальным взглядом Хикару он вот-вот подавится. — Что? Но тот только головой помотал, снова улыбаясь. Всегда улыбаясь, показывая зубы и хитро щуря глаза. *** — Йошики. — Йошики-Йошики! — Йошики-и! — Йо-ши-ки. — Да что ж такое? — из раза в раз не выдерживал Йошики, дёргая жёсткий воротник рубашки. — Чего тебе надо? Хикару лип к нему который день, не оставляя в одиночестве ни на миг дольше возможного: в школе следовал по пятам, как тень, звал гулять и долго болтал ни о чём, удерживая внимание, даже напрашивался зайти к Йошики либо сам тянул его к себе домой под любым предлогом. Лип, тёрся рядом, касался плечом и пальцами, заглядывал Йошики в тетради и тарелку — был рядом и ближе, чем когда-либо. И всё время он Йошики звал, тянул его имя резинкой на языке, будто физически не выдерживал, если друг смотрел на мгновение дольше мимо него. — Ничего, — лишь хитрый прищуривался да плечами вёл. — Просто приятно звать тебя по имени, Йошики. Его не осаживали даже раздражение и пристальный взгляд — впрочем, слишком явно наигранные. Ведь Йошики не был против. — Ногами быстрее перебирай лучше, Хи-ка-ру, — лишь передразнивал он, пряча непрошенную улыбку за чёлкой, — а то на поезд опоздаем. Они ехали долго, со всеми остановками — и всё это время Хикару с восторгом смотрел в окно, с головой погружённый в виды, будто ехал тут первый раз. Перед глазами пролетали поля, лес и деревенские постройки, низкие и покорёженные, под свинцовым нависшим небом посеревший мир совсем Йошики не привлекал — а увлечённость Хикару его сбивала с толку. Путала. Там было неинтересно, и Йошики созерцанию предпочёл залипнуть в телефон — только коленка его билась об коленку Хикару, действуя заземлением и напоминанием, что он рядом. — Зайдём в комбини? — неожиданно ляпнул Хикару, вмиг вытащив Йошики из думсколлинга новостей. Он расхлябанно потянулся, проехавшись мыском кеды Йошики по штанине, и упал ухом ему на плечо, по-звериному притираясь как можно ближе. — Хочется чего-нибудь. — Чего-нибудь — это что конкретно? — монотонно уточнил Йошики, привычно игнорируя тактильность. — Мм, не знаю, сладкого, например, — промямлил Хикару вяло. И совсем быстро засопел, приютившись на чужом плече. Уснул глубоко и тихо, будто ночь-другую до этого совсем не спал, хотя не выглядел измождённым и не клевал носом. Но сейчас вдруг у буйного, необузданного Хикару, днями напролёт изводившего Йошики своей ненормальной активностью и незатыкающимся ртом, будто батарейка спонтанно села. Затих. «Как перед бурей», — неосознанно мелькнуло у Йошики в мыслях. Наверное, его просто сморила погода, серая и пасмурная. И тихий гул колёс электрички с щелчками на стыках рельсов. Йошики сонно моргнул, сам едва не проваливаясь в дремоту. Белые волосы щекотно мазали его в щёку и шею, плечо тянуло тяжестью чужой головы. Убаюкивало. Наверное, всё-таки погода. Зима теперь неумолимо перетекала в весну, но настолько дождливым этот сезон на памяти Йошики выдался впервые. Они вывалились из вагона с трудом, едва не проспав собственную остановку. Попеременно зевали, совсем заколдованные моментом. Воздух лип к их коже, тяжёлый и влажный от нависшего в свинцовых тучах дождя. Деревня дремала им и погоде подстать, даже стеклянные двери комбини разъехались перед ними будто бы нехотя. — Булка с адзу? — настороженно уточнил Йошики, рассеянно ссыпая мелочь в кассовый аппарат для оплаты. — Тебе ж не нравятся бобы в начинке. — Ну да-а, — протянул Хикару, сосредоточенно разрывая целлофан пачки и едва не высовывая от усердия язык, — но я тут подумал… И не думая откусил сразу много, почти половину. Прожевал задумчиво, сщурившись от странного привкуса. — А всё-таки не так плохо, как я это помню, — заключил Хикару утвердительно, довольно дожёвывая остаток булочки. И будто совсем не замечая, с каким подозрением на него смотрел Йошики. Хикару никогда раньше не нравилась выпечка с адзу. Особенно тайяки, регулярно продаваемые в уличных киосках на фестивалях — их до трясучки любила сестра Йошики, и Хикару каждый раз не упускал момента ляпнуть своим мнением о том, какое тошнотное у сладких бобов послевкусие на языке. Йошики задумчиво покрутил в руках онигири — и сунул его в рюкзак, чувствуя, что пропал аппетит. — Ну, ты идёшь? — обернулся Хикару, улыбчивый, комкая в руках несчастный целлофан пустой упаковки.  А Йошики смотрел в ответ пристально, пытаясь уловить ускользающую деталь — какую-то совсем маленькую, совсем незначительную загвоздку, которую не видно ни с первого, ни со второго взгляда. Не видно, но по-странному чувствуешь. Будто совсем мелкий камушек, заскочивший в ботинок — далеко на задворках, но с каждым шагом неприятно впивается углом в пятку, неустанно напоминая о себе. Хикару только плечами пожал и двинулся вперёд вдоль дороги, привычно хватаясь пальцами за лямки своего рюкзака. Привычно похлюпал по луже своими большими кроссовками, разбрызгивая грязь во все стороны и марая штанины. Привычно сиганул на бордюр неаккуратным размашистым жестом, раскидывая в стороны руки для равновесия. Привычно. Самый привычный, обычный Хикару. Никакого подвоха, Йошики. Поверх головы Хикару свинцовые тучи упирались в кончики низких гор на горизонте, и туман размывал фон синеющей дымкой. — Эй, а что, если, — потянул Йошики, — что, если нам вместе подняться на эту гору? И пальцем указал на возвышающееся чёрное нечто, плывшее в глазах пятном у кромки неба на фоне. — Что? — недоуменно усмехнулся Хикару, вдруг запинаясь о собственную ногу. — Это ещё зачем? — Ну как же, — настаивал Йошики, — ты зимой туда очень хотел, помнишь? Но тогда… не очень хорошо получилось. — Он поджал губы, лихорадочно подбирая слова — отбиваясь от образов, всплывших непрошенно в голове. — Пойдём туда вместе, а? — Да не, я не хочу, — отмахнулся Хикару. Йошики догнал его, едва хватая ртом воздух. Голова кружилась. — А я хочу! — Нет, ты не… — Давай поднимемся, ну? — Нет! Не смей туда ходить, Йошики! — взорвался Хикару, крепко сжав кулаки. — Ты… ты должен быть здесь со мной, — зачастил он испуганно, — чтобы мы играли в приставку и ели карри и булочки с адзу! А там очень одиноко… и так холодно, что даже снег лежит. Йошики сбивчиво глотал ледяной воздух ртом, чувствуя, как горело от этого горло — кислорода вдруг совсем перестало хватать. Они смотрели друг на друга с немым испугом, будто оба в словах случайно коснулись той грани, которую нельзя было пересекать. Тот самый камушек в ботинке — Йошики почти его нащупал. — Снег? — прошептал он тихо и недоверчиво. — Не помню там снега… — Ты не был там так долго, как я, — уклончиво ответил Хикару, шмыгая покрасневшим от холода носом и опуская потемневший взгляд в ноги. — Долго? Ты всего три дня там леж… — Кто последний, тот лох! — перебил его Хикару и рванул вперёд. Йошики кричал ему в спину — Хикару нёсся к домам впереди с громким показным смехом, не желая ни останавливаться, ни слушать. Дождь зарядил стеной почти сразу, как они оба пересекли порог дома Хикару — погода испортилась, почернела, и стало так холодно, что у Йошики свело пальцы. Хикару принёс ему толстый плед, подтащил к ногам обогреватель, они вместе заварили какао, довольные вдыхая пар из кружек. Йошики умирал и от холода, и от погоды — весной даже не пахло, и ледяные пальцы дождливого сезона пересчитывали ему рёбра до крупной дрожи. А вот Хикару хоть бы хны. Хотя ладони у него оказались совсем холодными. — Ты даже не стараешься, — хмыкнул Йошики, заглядывая другу в тетрадь. Таких неровных каракулей он не видел ещё с младшей школы — будто Хикару разучился держать в пальцах ручку. — Писать сложно, Йошики! — застонал он измученно. — Не требуй от меня многого! Они сделали всю домашку на неделю вперёд, успели поесть карри, что готовила мама Хикару, проиграли несколько раундов в «Ultimate Ninja Storm» и уже по третьему кругу пролистали растрёпанные томики манги — дождь не кончался. Потемнело, и он зарядил будто сильнее, неистово разбиваясь о крышу глухой монотонной дробью. Пару раз даже мелькнула молния, и гром с грохотом ударил мальчишек по ушам. Они переглянулись. Хикару расстелил гостевой футон в большой комнате, бросил свежезаправленную подушку и протащил удлинитель поближе, чтоб включить обогреватель и зарядить телефон. Йошики наблюдал за ним молча, вцепляясь пальцами в толстый плед на своих плечах. Конечно, ему не впервой оставаться у Хикару на ночь — они часто друг у друга гостили с ночёвками, допоздна засиживаясь с приставкой или делая вместе какой-то учебный проект. В основном, конечно, проект затягивался до ночи как раз из-за приставки или аниме. И сейчас тоже было привычно: знакомая комната, обыденный гул холодильника вдалеке, приятный запах свежезаправленного белья, как всегда пахло в доме Хикару. Вот только стоило щёлкнуть рубильнику, и вокруг Йошики захлопнулась странная, непривычная темнота. Что-то было не так. В комнате совсем не было ничего видно — лишь раз в секунду можно было выхватить кривые абрисы, очерченные моргнувшим огоньком удлинителя. Йошики весь обратился в слух: злые образы сливались в неясный гул барабанившего дождя и холодильника вдалеке. В темноте было пусто, и пустота нагнетала что-то неясное и тяжёлое, чьё внимание ни в коем случае нельзя привлекать. Йошики боялся сглотнуть. Боялся вдохнуть. Боялся моргнуть. Йошики вытянулся под душившим его одеялом  солдатиком, боясь шевельнуться и впиваясь взглядом в злую тьму в ответ. Как будто бы что-то мелькнуло — Йошики бросило в лёд. У него свело пальцы от отчаянной силы, с какой он впивался в несчастный футон, словно вот-вот — и треснет по шву или простынка, или он сам. Скрипнула половица. — Йошики? — искажённый шёпот издалека. Молния выхватила из тьмы очертания Хикару, ломаные, непривычные. Воображение дорисовало бурые пятна и проломленный череп. — Тебе страшно, Йошики? — Хикару сделал ещё один неровный шаг, хватаясь пальцами за дверной проём. Его глаза отразили лампочку удлинителя, сверкнув на мгновение красным. Йошики усилием раскрыл себе рот, чтобы вдохнуть. — Да. За окном грохнул тяжёлым перекатом гром. — Не бойся, Йошики, — шептал Хикару громко, падая на четвереньки в чужой футон. — Я защищу тебя. Он подполз ближе, навис над Йошики неизвестной ему темнотой — в глазах горела красная лампочка удлинителя как единственная искра света внутри поглощавшей всё живое черноты. Йошики всё ещё не дышал и не двигался — он был среди всего поглощённого чернотой. Но потом Хикару моргнул, и тыкнулся в щёку Йошики ледяным носом, и дёрнул припаянное к нему одеяло немного вниз — это сбросило наваждение. Йошики рвано хватил ртом воздух, сглатывая колотившееся сердце обратно под рёбра, и съехал вбок, пуская Хикару к себе и в себя. Хикару схватился за его плечи ледяными ладонями и вплёл ледяные лодыжки, заставляя Йошики крупно задрожать вдоль хребта. — Ты холодный, Хикару. Мертвенно-ледяной. Хикару был мертвенно-ледяной от носа до самых пят. Сверкнула молния, и снова грохнул гром. — Я просто замёрз, — сонливо шептал Хикару, пихая руки всё глубже в тепло Йошики, будто пытаясь достать до самой его души. — Согрей меня. Йошики застыл в ужасе, позволяя всё это: обхватить руками за плечи, впиться пальцами в кожу, просунуть колено, притереться к шее щекой. Вдохнуть его личный воздух и разделить горячий выдох на двоих. — Пожалуйста, Йошики, согрей. Они слиплись в один клубок — Хикару вдруг был везде, дотянувшийся холодом даже до внутренностей. Вцепившийся Йошики в сердце. И Йошики, отмерев, осторожно вплёл пальцы в белые волосы на затылке, царапнув ногтями кожу. Прижимая к себе ещё ближе. Согревая своим теплом. Йошики стал догадываться, что изменилось. Где изменилось, в ком изменилось. Хикару был мертвенно-ледяной — и это не прошло даже с жарой наступившего наконец лета.