Выбери меня в этом мире

Джисон не смог. Он не смог повернуть руль ни направо, ни налево. Любой выбор был бы предательством. Повернуть налево — значит отречься от всей своей жизни, от лет, прожитых с Миной, от боли, ставшей частью его кожи. Предать самого себя, каким он был все эти годы. Повернуть направо — добровольно отвернуться от лучшей версии себя, от мира, где он дышал полной грудью, где его любили без условий. Это было убийство — либо прошлого, либо будущего. И он не был готов стать палачом. Поэтому он просто заглушил мотор, вышел из машины, хлопнул дверью — не проверив, закрылась ли она, — и опустился на холодный бордюр у своего офисного здания. Сильный ветер, колючий и безжалостный, хлестал по лицу. Он чувствовал, как губы трескаются, но физическая боль была слабым эхом той внутренней бури, что крушила всё на своём пути. Почти машинально он достал сигарету. Он и не знал, курит ли в этой жизни, но сейчас это было единственным ясным действием в полном хаосе. Затяжка обожгла лёгкие, дым смешался с паром от дыхания, и на миг мир сузился до этой маленькой, тлеющей точки. Он не следил за временем. Минуты и часы слились в одну бесконечную полосу холода и оцепенения. Он очнулся, когда кто-то с тяжёлым, но не усталым, а скорее понимающим выдохом опустился рядом. Джисон повернул голову. Профиль был знакомым: чёткая линия носа, резко очерченный подбородок, светлые волосы, взъерошенные ветром. Щёки Минхо тоже порозовели от холода. Они сидели в тишине. Не в неловкой, а в насыщенной, почти осязаемой тишине соучастия. Это безмолвное присутствие было якорем, и бушующее внутри море постепенно начало утихать. — Я не могу, — голос Джисона прозвучал хрипло, как скрип ржавой двери, открывающей что-то давно запертое. — Я не могу выбрать. Потому что любой выбор — это убийство. Одной части себя. Либо той жизни, либо этой. — Тогда и не выбирай, — тихо ответил Минхо, глядя прямо перед собой на тёмную дорогу. — Выбор — для тех, кто уверен, что у него всего два пути. А что, если их три? Джисон медленно перевёл на него взгляд. — Какой третий? — Перестать стоять на перекрёстке, — Минхо повернулся. В его глазах не было ни любви, ни жалости — лишь чистая, хирургическая ясность. — Ты пытаешься решить глобальную проблему — где моя настоящая жизнь? — одним глобальным жестом. Вернуться или остаться. Это как пытаться вылечить рак одной таблеткой. Не работает. Давай решать маленькие задачи. Первая: тебе холодно и ты в состоянии шока. Вторая: ты голоден. Третья: ты не спал. Давай решим их. Прямо сейчас. Всё остальное — потом. Этой чёткости, этой конкретики Джисону не хватало как воздуха. Инструкция. План действий. Кто-то, кто возьмёт на себя ответственность за следующий шаг, когда собственные ноги отказываются двигаться. Минхо вызвался быть этим проводником. Они поехали в ближайший мотель и взяли номер с двумя отдельными кроватями. Домой ехать было рано. Пока Джисон стоял под почти кипящими струями душа, он не думал. Он просто смывал с себя липкую панику, слушал ровный гул воды и не решал мировых проблем. Когда он вышел, закутанный в слишком жёсткое полотенце, на столике уже стоял бумажный стаканчик с дымящимся чаем и сэндвич в прозрачной упаковке. Плавленый сыр, ветчина, хрустящий багет. Просто. И невероятно вкусно. То, что доктор прописал. А Минхо в данный момент и был его лечащим врачом, отвечающим как за физическое, так и за моральное состояние пациента. — Когда я учился в меде, подрабатывал в ночную смену в круглосуточном магазине, — тихо сказал Минхо, откинувшись на спинку стула. — Совмещать учёбу днём и работу ночью было адски тяжело. Спал по три-четыре часа, конспекты учил между покупателями. Зато на жизнь хватало. У меня выработался рефлекс — просыпаться от звука колокольчика на двери. До сих пор, если что-то похожее звенит, я вздрагиваю. Сон чуткий. Так что я буду охранять твой покой. — Мне кажется, я сейчас и под духовой оркестр не проснусь, — хрипло усмехнулся Джисон, откусывая сэндвич. — Главное, чтобы ты во сне сам не звучал как духовой оркестр, — парировал Минхо, и лёгкая улыбка тронула его губы. — Иначе мне сегодня не видать сна. Лёгкость наполнила комнату. Проблемы отступили на второй план, сменяясь мягкими улыбками на лицах. Джисон переоделся в чистые, тёплые вещи, которые привёз Минхо. Он предугадал даже такой поворот событий. — Зато в том круглосуточном магазине продавались трубочки со сгущёнкой по пятьдесят центов. В синей упаковке. В особенно паршивые дни я брал одну такую и дешёвое какао из автомата. И мир сразу становился лучше. Жаль, эти автоматы сейчас почти исчезли. — Скучаешь по студенчеству? — спросил Джисон, чувствуя, как странное спокойствие начинает разливаться по уставшим мышцам, как только тело приняло горизонтальное положение. — Иногда. Я был молод, голоден и наивен. Именно из таких мелких, незначительных деталей и складываются самые тёплые воспоминания. Я люблю собирать их. Складывать на полочки памяти, как коллекцию. — Наш мозг — невероятная штука, — пробормотал Джисон, отставляя стакан. — Он создал целую альтернативную реальность после аварии. Перенёс в другой мир. Это же феноменально. Хотя до сих пор кажется, что я просто сошёл с ума. Минхо посмотрел на него — долгим, проникающим взглядом, в котором было всё: понимание, принятие и что-то ещё, глубокое и бездонное, как ночное небо. Слишком притягательное, чтобы отвести глаза первым. — Попробуй поспать. Я буду здесь. Ты в безопасности. Минхо сел на соседнюю кровать, открыл ноутбук, и мягкий свет экрана озарил его профиль. Джисон лёг на бок, лицом к нему, и просто смотрел. На спокойные движения рук по клавиатуре, на сосредоточенные брови, на твёрдую линию плеч. Этот человек не давил, не манипулировал, не тыкал в болезненные точки. Он просто был. И от этого простого факта по телу Джисона растекались волны тихого, целительного покоя. Он не заметил, как тяжёлые веки сомкнулись. Сон настиг его быстро и без сновидений — лишь тёплая, густая темнота, в которой не было ни кошмаров, ни вопросов. Утром его ждал омлет, воздушный и золотистый, и стакан ягодного смузи цвета рассвета. — Твоё состояние сейчас — это острая психологическая травма, — сказал Минхо, ставя перед ним чай. — Сначала стабилизация, потом анализ. Никаких глобальных решений, пока твой пульс не опустится ниже сотни. Джисон чувствовал себя в безопасности. Здесь ему не навредят. Здесь выслушают, помогут, позаботятся. Твои проблемы — не слабость, а временная трудность, которую проще решать, чувствуя, что твою спину прикроют в самый опасный момент. — Пора приступать, — объявил Минхо, когда Джисон допил последний глоток смузи. — К чему? Минхо достал из сумки простой блокнот в твёрдой обложке и ручку, положил их перед Джисоном. — К расследованию. Тебе нужно найти точки пересечения со «старой» жизнью в этом мире. Провести параллели. Есть идеи, с чего начать? В его голосе звучал заразительный, деловой энтузиазм. Не надежда — а уверенность в процессе. Это придавало сил. Не нужно было спасать мир — нужно было заполнить блокнот. Сделать маленький, понятный шаг. Результаты первых поисков оказались неутешительными. Джисон выписал имена одноклассников. Не все совпадали с миром Минхо. Тех, кого удалось найти через соцсети, вопрос А помнишь мою девушку, Чон Мину? только смущал. С тобой же всегда Минхо был, Джисон. У вас всё в порядке? — звучало в ответ. Значит, в школьные годы её здесь не существовало. — Нашёл, — голос Минхо вывел его из раздумий. Он повернул экран ноутбука. Джисон медленно приподнялся, его взгляд прилип к строкам. Чон Мина… дизайнер, стилист, лицо бренда… Сухие строчки биографии. Ничего личного. — Вот фотографии с конференции. И он увидел её. Чон Мина. В элегантном брючном костюме, она пожимала руку незнакомому мужчине, на следующем снимке стояла у макета проекта — детской онкологической больницы. А потом — фото из личного профиля. Она, сияющая, с мужчиной, который был не им, и маленькой девочкой на руках. Девочка смеялась, вцепившись ей в волосы. Джисон молча смотрел на экран. В груди что-то глухо и окончательно рухнуло. Но вместе с обломками пришло и странное облегчение, как после долгой, изматывающей лихорадки. Она счастлива без меня. Эти слова, впервые произнесённые мысленно, не вызвали боли — только пустоту. Ту самую пустоту, что всегда была между ними, только теперь она стала явной, окончательной, освобождающей. — Её… нет. Вернее, она есть. Но её нет в моей жизни. Она счастлива. С другим. Улыбается. — Он замолчал, глотая ком в горле. — Я так редко видел её улыбку. Он поник, вырвал заполненную страницу блокнота с информацией о Мине, выкинул смятую бумажку в сторону, та уныло скатилась по покрывалу на пол. Он потерянным взглядом смотрел в пустоту. Спустя некоторое время, осторожно, с вопросительной паузой, на его плечо легла ладонь Минхо. Касание было лёгким, едва ощутимым, но в нём была вся необходимая твердь. Джисон неосознанно наклонился к этому прикосновению, дающему опору. Ему хотелось свернуться калачиком и переждать боль где-нибудь в темноте. А Минхо был этой самой тёмной, безопасной бухтой. Тёплой, надёжной, непоколебимой. И от этого тепла в собственном окостеневшем сердце что-то медленно, нехотя, но начинало оттаивать. — Минхо... а в этой реальности я счастлив? — спросил Джисон внезапно, не отрывая взгляда от экрана с фото Мины. — Тот другой я, который живёт с тобой? Минхо замолчал на секунду, его пальцы замерли над клавиатурой. — Я думаю... да. Мы ссоримся из-за пустяков. Устаём. Но да, я считаю его счастливым. А ты счастлив? Джисон не ответил. Ответ был в тишине, которая последовала за вопросом. — Теперь нужно выяснить про аварию. Обстоятельства, — сказал Минхо, и его рука так и осталась на плече Джисона. Он оставил её там — не потому что было удобно печатать одной рукой, а потому что чувствовал, как под ладонью вновь нарастает дрожь. — Я нашёл офис её компании. Он в совершенно другом районе, в противоположной от твоего офиса стороне. Странно было бы ей ехать в тот переулок. Пришлось бы делать долгий крюк. На экране светилась карта с маршрутами. Догадки обрастали плотью, становились логичными, почти осязаемыми. — Только если она специально позвала меня в это место, — тихо заключил Джисон, чувствуя, как подступает новая, горькая волна. — Это странно, зачем ей так делать, — недоумевал Минхо. Он наконец убрал руку и заглянул Джисону в лицо. Тот тоже не находил в своей голове ответов. — Я не хочу строить теории. Я ничего не знаю о той твоей жизни. Но… — В любом случае, думаю, это просто совпадение, — Джисон перебил его, ему было трудно слышать что-то плохое о жене. — Но она же написала, что едет с работы, и позвала тебя в немноголюдное место, которое было ей не по пути, поэтому… Он замолчал, дав паузе растянуться, наполниться всем тем, что висело в воздухе, невысказанным обвинением. Джисон опустил голову, сжимая кулаки, пытаясь найти хоть одно оправдание в памяти, но находил лишь обрывки обид и холодное молчание. — Скажи свою догадку, Минхо. — Джисон… — Минхо снова положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую, безмолвную. Он не произнёс ни слова. Он просто оставался рядом, пока Джисон в одиночку пытался склеить разбитую вазу своих иллюзий, понимая, что склеить её уже не выйдет — осколки слишком остры, а картина, которую они составляли, была не цельной, а давно треснувшей. Минхо решил, что на сегодня хватит расследований. Он мягко закрыл ноутбук, заглушив свет экрана. — Душ, — сказал он просто, вставая. — Горячий. А потом, если захочешь, можем посмотреть что-нибудь совершенно глупое. Без всяких смыслов. Он снова разбивал большую проблему на маленькие, управляемые шаги. И в этом был его самый действенный метод. — Я поеду на работу, — сказал он, не глядя на Минхо. — Мне нужно... проверить, всё ли на месте. Минхо не стал отговаривать, лишь кивнул: — Звони, если что. Дорога прошла в тумане. Каждый знакомый поворот, каждый светофор казались частью чужого сна. Он парковался у офиса с чувством актёра, выходящего на сцену в чужой пьесе. Джисон приехал на работу, но опоздал. На час. Может, на два или больше. Внутри него зияла пустота, которую он бессознательно пытался заполнить — ожиданием выговора, недовольным взглядом начальства, осуждением в глазах Сынмина или хотя бы Минхека. Ему почти хотелось, чтобы в этой идеальной, уютной реальности его наконец признали недостойным — недостойным места руководителя, недостойным таких преданных сотрудников, недостойным дружбы и этого тепла, что исходило от Минхо. Одно резкое слово, один справедливый упрёк — и он мог бы с облегчением вздохнуть и сказать себе: Вот. Я так и знал. И, возможно, тогда набрался бы сил повернуться и уйти. Он вошёл в офис. Ремонт в здании продолжался, превращая пространство в лабиринт из плёнки, лесов и перенесённых в хаотичном порядке отделов. Никого не переводили на удалёнку — видимо, руководство верило в спасительную силу коллективного духа даже под аккомпанемент перфоратора. И, как ни странно, Джисон был этому почти рад. Ему нужно было каждое утро садиться в машину, пробиваться сквозь пробки, полчаса кружить в поисках парковки. Ему отчаянно нужны были эти ланчи с коллегами — якоря обыденности в море абсурда. Он поднялся на лифте, уже мысленно готовясь к встрече с нахмуренными лицами. Пробился через стройку в коридоре, отгрёб полиэтиленовую завесу и с опущенной головой прошёл к своему столу. — Добрый день, Джисон. Мы через полчаса на ланч, ты с нами? — раздался голос Сынмина, такой же ровный и добродушный, как всегда. Ни тени упрёка. Хан поставил сумку на стол. Взгляд снова упал на фотографию в рамке. Она стояла ровно, сияя тем самым, чужим счастьем. Видимо, уборщица вернула её на место, вытирая пыль. Джисон резко открыл нижний ящик стола, где лежала ненужная канцелярия, и швырнул туда снимок лицом вниз. Глухой стук о дерево прозвучал приговором. Я не выбираю ни один из вариантов. Я выбираю третий, — напомнил он себе и, собрав волю в кулак, ответил Сынмину той же приветливой улыбкой. — Привет. Да, пойду. Как дела? Я, кажется, сильно опоздал… Директор не спрашивал? Сынмин покачал головой, его лицо оставалось безмятежным. — Не-а. Его сегодня с утра не видно. Я вообще никого, кроме нашей троицы, за весь ремонт не замечаю. Сижу тут под мелодичные звуки дрели, впариваю утеплители канадцам. У меня, в общем-то, всё супер. Джисон невольно улыбнулся шире. Сынмин как всегда был на своей позитивной волне. Именно за это невозмутимое, светлое упрямство Джисон его и ценил. — А Минхек где? — Не знаю, вышел куда-то. В коридоре снова запела дрель. Прежде чем погрузиться в работу, нужно было смыть с лица следы этого тяжёлого утра. Джисон снова нырнул за плёнку, обогнул груду гипсокартона и уже собирался свернуть к туалетам, как вдруг резко отпрянул за угол. У туалета стояли двое. Он узнал голос Минхека — сдавленный, умоляющий — и женский, холодный и отчётливый, который, видимо, принадлежал его жене. — Ну, пожалуйста, милая. Хочешь, я отпрошусь у Джисона пораньше? Он точно не откажет. Давай хоть сегодня поужинаем вместе. — Я уже говорила. У меня ужин с деловыми партнёрами. Там будут очень важные, состоятельные люди. Ты представь, я тебя приведу и скажу: «Знакомьтесь, мой муж. Младший менеджер в строительной компании, с которой мы сотрудничаем». Меня же засмеют. Вот если бы тебя повысили, а не Джисона, я бы, может, и подумала. А младший менеджер — это стыдно. Я что, должна буду за тебя платить? Зарабатываю-то я больше. Голос женщины резал воздух, как лезвие. Беспощадный, лишённый даже намёка на тепло. Джисон, не будучи мужем этой женщины, почувствовал, как внутри всё сжалось от обиды за Минхека. За это унизительное обращение, за эту растоптанную гордость. Минхек был хорошим парнем. Ленивым, да. Но не заслуживающим такого. — Милая, пожалуйста… — Всё. Разговор окончен. Послышались отчётливые, быстрые шаги каблуков, удаляющиеся в сторону лифтов. Джисон переждал, затаившись, затем осторожно выглянул. Коридор был пуст. Он вошёл в туалет и сразу же увидел его. Минхек стоял у раковины, спиной к двери, но по дрожанию его широких плеч и склонённой голове было всё ясно. Крупный, сильный парень, сжавшийся от стыда и боли, стараясь спрятать своё лицо. Джисон молча подошёл к соседней раковине, открыл кран. Вода зашумела, заполняя тягостную тишину. Мыть лицо уже не хотелось. Он вытер руки, взгляд в зеркале встретился с отражением Минхека — заплаканным, испуганным. — Она тебя не ценит, — тихо, но чётко произнёс Джисон. — Зачем ты это терпишь? Минхек вздрогнул, но не обернулся. Его голос прозвучал глухо, из-за плеча: — А что делать? Я её люблю. Она столько в меня вложила… времени, сил. А я… я даже в свет её с собой вывести не могу. Стыдно ей за меня. — Ты не обязан это терпеть. — Джисон почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, знакомое. — И ты ничего ей не должен, Минхек! Последнюю фразу он выкрикнул неожиданно громко. Эхо ударилось о кафель и вернулось обратно, звонким укором прозвучав в его собственной голове. Это были слова Чана. Вчера Чан сказал ему то же самое. Ты никому ничего не должен. От этой мысли мир на секунду качнулся и встал на место, обретая новую, жёсткую ясность. Минхек медленно обернулся. В его глазах, ещё влажных, мелькнуло что-то — не понимание, но первый проблеск чего-то, похожего на облегчение. — Может, ты и прав, — прошептал он. — Зачем мучиться? Разведусь. Найду ту, которая будет ценить во мне не должность и не счёт в банке… а просто меня. Спасибо, Джисон. И прежде чем Джисон успел опомниться, Минхек шагнул вперёд и крепко, по-медвежьи, обнял его, прижимая своими накачанными руками. Объятие было тяжёлым, неловким, полным благодарности, которой Джисон не чувствовал себя достойным. Я говорю ему то, что сам не могу принять. Эта мысль жгла. Он смотрел на своё отражение в зеркале — уставшее лицо мужчины, который годами цеплялся за брак, как за спасательный круг в океане взаимного равнодушия. Я — это он. Только моя жена предпочла не унижать, а просто... перестать замечать. Он ещё несколько минут стоял в пустом туалете, пытаясь ухватить ту самую, ускользающую мысль, которую эта реальность будто навязывала ему с упрямой настойчивостью. Что-то очень важное не сходилось. Он чувствовал себя не в своей тарелке — не из-за абсурда, а из-за странной, навязчивой уместности всего происходящего. Вернувшись к рабочему месту, он так и не притронулся к работе. Мысли кружились, как осенние листья, не желая складываться в понятную картину. Когда Сынмин позвал его на ланч, Джисон отказался, сославшись на дела. Когда все ушли, он достал тот самый блокнот в плотной обложке. Он изложил вкратце суть конфликта между Минхеком и его женой. Разделил следующий лист на две части. Одну подписал «Минхек», вторую — «Джисон». Он начал искать, что было общего между ними в этой вселенной. Казалось, они не совпадали ни по одному пункту, кроме одного: неудовлетворённость браком, ощущение тяжести и нехватка любви. Он подчеркнул эти части, затем дописал свой ответ Минхеку, слова, сказанные Чаном в ту ночь, но произнесённые Джисоном для другого человека. Он подвёл черту своему анализу, и последующий логичный шаг сам появился в голове. Он немедленно достал телефон и написал Минхо: Слушай, насколько абсурдна будет идея приехать к Мине в офис? Несколько минут, пока он ждал ответ, мысли одна за другой всплывали в голове: в старой жизни он бы прошёл мимо. Закрылся бы в кабинете, сделал вид, что ничего не слышал. Потому что чужие проблемы были удобным зеркалом, в котором не хотелось видеть собственное отражение. Я меняюсь, — подумал он с лёгким удивлением. Или просто становлюсь собой — тем, кем всегда должен был быть, но боялся. Это осознание было не страшным, а… освобождающим. Как первый вдох после долгого ныряния. Телефон завибрировал, сообщение всплыло на экране: Если чувствуешь, что надо — значит, надо. Мне поехать с тобой? Джисон уже почти набрал «да», не задумываясь, но палец замер над экраном. Он перечитал сообщение. Перечитал свои собственные записи в блокноте, глаза долго прожигали имя Мины в конце страницы, его следующий шаг. Он отправил: Да. Затем добавил, сердце учащённо стучало: А если я предложу сделать это прямо сейчас? Ты откажешь? Три точки побежали, затем: Буду готов через 20 минут. Заедешь за мной? Тёплое, почти жгучее чувство разлилось по грудной клетке и ушло куда-то глубоко в живот. Джисон начал нервничать, но само знание, что Минхо будет рядом, действовало успокаивающе. Рядом с ним он чувствовал себя в безопасности. Защищённым. Он забрал Минхо от больницы. Тот успел переодеться в простые тёмные джинсы и свитер, занял место водителя. — Я буду слишком погружён в мысли, — пояснил Джисон. — Не хочу рисковать. Минхо лишь кивнул, принимая его решение и сворачивая на главную дорогу. Когда они выехали в поток, Джисон, глядя на мелькающие за окном огни, произнёс: — Знаешь, у меня сегодня сложилось странное ощущение. Будто эта вселенная… крутится вокруг меня. Минхо не выдержал и тихо усмехнулся, уголки его губ дрогнули. — Смелое заявление, Человек-паук. — Я не в том смысле, что я пуп земли, — поспешил пояснить Джисон. — Просто… реальность будто нарочно подсовывает мне ситуации. Которые… напрямую бьют в мои больные точки. Я становлюсь свидетелем чего-то, что заставляет меня смотреть в лицо собственным проблемам. — Например? — спросил Минхо, и в его тоне не было ни иронии, ни скепсиса. Был только спокойный, внимательный интерес. И это доверие, эта готовность слушать заставляли Джисона раскрываться, как бутон под тёплым дождём. — Я сегодня подслушал разговор Минхека с его женой. Она унижала его. Требовала статуса, денег. Холодная, расчётливая. Я сказал ему, что он ей ничего не должен и что от такой женщины надо уходить. И… эти слова были точь-в-точь словами Чана, который вчера говорил то же самое мне. А ещё… я увидел в Минхеке себя. Того себя, что бегает за Миной, чувствует себя вечным должником. И я не понимаю… почему я оказался именно там, в тот момент? Почему тебе так легко удалось отпроситься с твоей смены в больнице? Почему меня без вопросов отпустили с работы? Как будто все декорации и второстепенные персонажи подстраиваются, чтобы я наконец… что-то понял. Минхо странно замолчал. Не так, как задумываются. А так, будто эта информация его нисколько не удивила. Он не анализировал, не сомневался. Он просто молчал, и в этом молчании было что-то намеренное, почти напряжённое. Джисон украдкой разглядывал его профиль. Выражение лица было отстранённым, чуть грустным. — Не знаю, — наконец, тихо произнёс Минхо. — Может, после встречи с Миной у тебя будет больше ответов. Ты уже придумал, что будешь делать, когда мы приедем? Он ловко перевёл тему. Джисон заметил этот манёвр, мысленно отметив, что к этому разговору нужно будет вернуться, но сейчас кивнул. — Я сам не знаю, зачем еду. Просто чувствую, что должен её увидеть. Взглянуть. Одним глазком. — Хорошо. Я рядом, — Минхо лёгким, почти невесомым касанием положил ладонь на его колено. Прикосновение было тёплым, твёрдым, заземляющим. Оно не позволяло Джисону провалиться в пучину собственных мыслей. — Ты боишься? — неожиданно спросил Минхо, не отрывая глаз от дороги. — Боюсь, — честно признался Джисон. — Боюсь, что увижу её и пойму... что ничего не чувствую. Или почувствую всё то же самое. Не знаю, что страшнее. — Любой результат будет ответом. А ответы — это хорошо, даже если они болезненные. — Ты всегда так говоришь с пациентами? Минхо на секунду встретился с ним взглядом, и в его глазах мелькнула тень улыбки. — Только с особенными. Они ехали дальше в комфортной, задумчивой тишине, которую через некоторое время нарушил Минхо, вытаскивая Джисона из тревожных мыслей. — У меня сегодня пациентка вышла из комы, — сказал он, и в его голосе зазвучала редкая, светлая нота. — Целый год. Родители не отчаивались ни на день. Надежда, знаешь ли… она иногда творит чудеса. Джисон почувствовал странный толчок в памяти — смутное ощущение падения, темноты, чьего-то голоса. Как будто он и сам где-то там, застрял между мирами... Он отогнал мысли. — Не отдавай всю заслугу надежде, — мягко возразил Джисон, наблюдая, как сворачивают на знакомую улицу. — Врачи тоже кое-что значат. Вы — её проводники обратно. — Не могу не согласиться с тобой, Хани, — Минхо повернулся к нему, и тёплая, почти нежная улыбка озарила его лицо. Голос Минхо, рассказывающего о пациентке, вышедшей из комы, был тёплым, почти бережным. Джисон слушал и думал: А я? Я тоже выхожу из комы. Из долгого сна, состоящего из иллюзий, долга, ложной верности. И когда Минхо повернулся к нему с той улыбкой — Джисон впервые не испугался этого тепла. Не отвёл глаз. Позволил румянцу разлиться по щекам, не пряча его. Это и есть пробуждение, — понял он. Здесь. Сейчас. Рядом с ним. Автомобиль причалил к тротуару у подножия строгого, в десяток этажей, здания. Архитектурная фирма с именем, звучавшим как эталон успеха. Его Мина из той, растворившейся реальности, трепетала от гордости, получив когда-то приглашение сюда. Она выкладывалась до седьмого пота, чтобы заслужить собственный проект, и в конце концов её упорство было вознаграждено. Джисон тогда искренне радовался за неё. Он даже упросил взять себя на корпоратив в честь дня рождения компании — вечер, окрасившийся в памяти смутной, давящей меланхолией. С тех пор он не переступал этот порог и теперь, сидя в машине, надеялся, что хоть что-то осталось узнаваемым. Десять минут он молча смотрел на вращающуюся стеклянную дверь, собирая волю в кулак. Рука Минхо, лежавшая на его колене, не просто не убиралась — она сжалась чуть сильнее, утверждая своё присутствие тёплым, весомым прикосновением. Наконец, решившись, они вышли, хотя Джисон уже мысленно уезжал с Минхо домой. Но нужно было закончить начатое, поставить последнюю точку. Вестибюль встретил их стерильным холодом кондиционированного воздуха и безупречной администраторшей, чья улыбка была частью дресс-кода. — Добрый день. У вас назначена встреча? Джисон запнулся, застигнутый врасплох простотой вопроса, на который у него не было правдивого ответа. — Мы… к Чон Мине. Без записи, если возможно. Просто хотели бы получить краткую консультацию, — слова прозвучали неуверенно, но это «мы» сорвалось с языка само собой, естественно и неоспоримо. Минхо рядом с ним едва заметно вздрогнул. Он опустил взгляд, смущённая улыбка притаилась в уголках его губ, а руки нашли убежище в карманах брюк. Но в его осанке что-то изменилось — спина выпрямилась, плечи расправились, будто невидимая тяжесть с них скатилась. — Сейчас проверю, — девушка утонула в мониторе на несколько долгих минут. — Извините, сотрудника с таким именем у нас нет. Вы уверены? Паника, острая и леденящая, кольнула Джисона под рёбра. Тупик. Он уже сделал шаг назад, готовый ретироваться, признать поражение, уйти скорее домой, но его локоть оказался в мягкой, но неумолимой хватке. — Возможно, мой муж немного ошибся с девичьей фамилией, — голос Минхо прозвучал спокойно и профессионально, будто он разъяснял сложный диагноз. — Она недавно вышла замуж. Мина Блэквуд. Не могли бы вы проверить? Джисон повернул к нему голову, глаза широко раскрылись от изумления. Откуда он знал? Минхо смотрел прямо на него, и в этой бездонной темноте зрачков читалось не только понимание, но и какая-то печальная решимость. Они ничего не обговаривали, ни брак Мины, ни свой. Слово «муж» повисло в воздухе между ними, тяжёлое и значимое, потому что Минхо носил обручальное кольцо, а его собственное лежало на дне сумки — чужой, холодный кружок металла, символ обязательств, которых его сознание не принимало. И сейчас, под этим пронизывающим взглядом, сердце Джисона забилось мелкой, безумной дрожью. Прикосновение к локтю прожигало ткань, достигая самого нутра. — Да, Мина Блэквуд у нас работает, — оживилась администратор. — Вам повезло, у неё как раз образовалось окно. Она сможет подойти через пятнадцать-двадцать минут. Пройдёте в зону ожидания? Джисон кивнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Да, спасибо. Минхо первым отвёл глаза и последовал за девушкой. Джисон инстинктивно шагнул за ним, будто боясь, что связующая их незримая нить порвётся в этом чужом, холодном пространстве. Их проводили в просторный, залитый рассеянным светом холл. Дорогая минималистичная эстетика: натуральное дерево, полированный камень, бесшумный ковёр, поглощающий шаги. Им предложили воду — они отказались. Джисон не мог оторвать взгляда от Минхо, который молча оценивал пространство — взглядом то ли архитектора, то ли врача, привыкшего анализировать обстановку. — Здесь… очень красиво, — тихо произнёс Ли, чтобы разрядить тишину. — Да, красиво, — Минхо встретил его непрерывный взгляд. На его губах дрогнула тень смущённой улыбки. — Мне тоже нравится интерьер. Он скучал по своему Джисону. А этот, новый, глядел на него теми же глазами — полными смятения, но принявшими новую реальность. И от этого в груди Минхо заныл странный, знакомый трепет. — А кто… в этой реальности… был инициатором? — вопрос сорвался с губ Джисона неожиданно, прерывисто. Он не планировал этого. Но ему отчаянно нужно было заполнить паузу, отвлечься от ожидания, услышать голос Минхо. И понять — что связывало их двоих раньше? — Ты сказал… вернее, мы женаты. Но кто… кто предложил? Минхо смутился, лёгкий румянец тронул скулы. Он посмотрел на своё кольцо, провернул его вокруг пальца. — Джисон. Ты… то есть, он. Мне, — поправился он, и в голосе прозвучала не гордость, а какая-то сокровенная, бережная нежность, смешанная с растерянностью. Но Джисону стало не по себе. Невыносимо. Слово «Джисон» прозвучало как имя другого человека. Чужого. Хотя формально это был он. И не он. — Как? Как это было? — выдохнул он, уже не в силах остановиться, цепляясь за эту историю как за якорь. Минхо потёр ладонью шею, взгляд его уплыл вдаль, в воспоминания, которые, судя по всему, были для него живыми и яркими. — Это было летом, ещё до переезда в Штаты. Мы путешествовали. Взяли старый фургон, колесили без маршрута. В Колорадо он вдруг загорелся идеей прыгнуть с парашютом. А я… я панически боюсь высоты. Всегда боялся. Джисон почувствовал странный укол — это было на него похоже. Глупо, рискованно, романтично в его стиле… когда-то давно было. — Он клялся, что будет держать меня за руку. Буквально. Говорил с таким дурацким напускным акцентом, будто герой дешёвого боевика: «Baby, hold my hand now», — Минхо передразнил, и уголки его глаз сморщились от улыбки. Джисон не смог сдержать короткий, сбивчивый смешок. Это было до боли узнаваемо. — Я был в ужасе. Меня буквально трясло. В воздухе я думал только о том, как бы не потерять сознание. Но он… не отпускал руку. Ни на секунду. Когда приземлились, я был вне себя. Кричал, что он ненормальный, что это последний раз в моей жизни. А этот… этот идиот, — голос Минхо дрогнул, — вытер мне лицо, встал на одно колено прямо на этом поле и достал кольцо. Минхо замолчал, губы его задрожали. Он смотрел не на Джисона, а сквозь него, в тот ветреный день и в лицо другого человека, который был для него всем. — Я был так зол и обижен, что выхватил кольцо, развернулся и пошёл прочь. Он, конечно, догнал. Извинялся, говорил, что любит, что хотел сделать это в момент, когда я чувствую себя самым живым… А я… я просто разрыдался. От всего сразу. От страха, от злости, от облегчения, что жив, от этого нелепого, чудовищного предложения и нежности. Сказал, что выйду за него, что тоже люблю. Позже он признался, что слышал, как я болтал о желании побороть этот страх. И не придумал ничего лучше. — Минхо глубоко вздохнул, потупил взгляд. — Теперь высота… она ассоциируется у меня только с чем-то очень-очень хорошим. Поэтому я… — он запнулся, смущённо сжал губы. — Поэтому? — мягко подтолкнул Джисон. Минхо поднял на него глаза. Они были влажными и невероятно искренними. — Поэтому я так сильно его люблю. И так безумно по нему скучаю. Прости, Джисон. Мне тоже тяжело. Я пытаюсь понять тебя, принять эту… аномалию. Но я боюсь, что… ты выберешь не меня. В этот момент к ним подошла администратор, не дав им закончить такой важный разговор. — Мисс Блэквуд свободна. Пройдёмте? — Нет. Слово прозвучало тихо, но с такой стальной, не допускающей возражений твёрдостью, что девушка замерла. Минхо удивлённо взглянул на него. — Простите, — Джисон поднялся. Голос его был ровным и ясным, будто он только что принял самое важное решение в жизни. — Внезапно возникли неотложные дела. Консультация не потребуется. Приносим извинения за беспокойство. Он взял ошеломлённого Минхо под руку и вывел из зоны ожидания. Через холл, через стеклянные двери — на прохладный, напоённый выхлопными газами воздух улицы. Не говоря ни слова, он усадил его в машину, сел за руль сам, но не завёл двигатель. Просто сидел, сжимая руль, глядя вперёд решительным взглядом, но внутри всё сжималось от страха последствий своего решения. Потом повернулся. Минхо смотрел на него, в его глазах читались смятение, немой вопрос и — глубже — тень хрупкой, едва зародившейся надежды. — Я не хочу её видеть, — сказал Джисон. Каждое слово падало тяжело и чётко, как камень в тихую воду. — Мне это не нужно. Она — чужой человек. И в моей вселенной она давно уже стала чужой. Я не понимаю, почему я столько лет жил в одной квартире с посторонней женщиной. Я выстраивал наши отношения в голове — идеальные, полные любви и понимания. А потом возвращался в реальность и не мог найти там даже намёка на этот идеал. Я не помню, когда в последний раз слышал от неё «люблю». Когда она называла меня ласково. Я помню только долг. Бесконечный, удушающий долг. Я был живым обязательством, а она — строгим, неумолимым кредитором. И я всё ждал — вот отдам последнее, и тогда… тогда что? Тогда станет легче? Но легче не становилось. Только пустота росла, как плесень в углах. Он сделал паузу, глотая воздух. В горле стоял ком. — Я не хочу её видеть. Я хочу остаться. Здесь. С тобой. Если… если ты захочешь, чтобы я ушёл — я найду способ. Я вернусь в свою пустоту. Но сейчас, в этот момент… я выбираю тебя. Твою заботу. Твой смех. Твоё рагу. Твои истории про парашюты. Твоё кольцо на пальце. Даже твой диван, на котором мне сегодня спать. Я выбираю эту, чужую, но такую невероятно живую и тёплую реальность. Он выдохнул, и вместе с воздухом из груди ушло что-то тяжёлое, годами копившееся. Руки на руле разжались сами собой. В машине повисла тишина, напряжённая и звенящая, будто перед грозой. Минхо долго смотрел на него, и в его глазах плескалось что-то сложное — надежда, страх, неверие. — Ты уверен? — спросил он так тихо, что слова едва долетели. — Потому что назад дороги не будет. — Я не хочу назад, — ответил Джисон. — Я хочу вперёд. С тобой. — Твой выбор, — произнёс Минхо, голос его был низким и немного хриплым от сдерживаемых эмоций, — он звучит как самое разумное и самое безумное решение, которое я когда-либо слышал. И в его глазах, тёмных и бездонных, Джисон увидел не прошлое, не тень другого человека. Он увидел настоящее. И будущее. Страшное, невероятное, желанное будущее. Минхо медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся пальцами его щеки. Почти невесомо, как пушинка. Прикосновение было лёгким, но отозвалось где-то глубоко в груди — не воспоминанием, а странным узнаванием, будто его кожа ждала именно этой текстуры, этого тепла. Пальцы на щеке. Тёплые. И знакомые, оттуда, где он умирал и кто-то держал его за руку, шепча: «Я здесь». Это было секундным помутнением, как эхо из другой жизни. Джисон моргнул, и видение рассеялось, оставив лишь странную уверенность: где-то, когда-то эти пальцы уже спасали его от падения. Он качнул головой, отгоняя призрак, и снова почувствовал себя здесь и сейчас. Они ехали домой. Минхо не отводил руку ещё несколько секунд, его взгляд изучал лицо Джисона, будто ища подтверждение, что это не мираж. Потом медленно опустил ладонь на своё колено, но его мизинец остался лежать рядом с Джисоновым на рычаге коробки передач — лёгкий, почти невесомый контакт, которого было достаточно, чтобы напомнить: мы здесь. Вместе. И только потом он завёл двигатель. Их руки естественным образом переплелись. Сейчас это было так правильно, так необходимо обоим. Это был их осознанный выбор в пользу друг друга. Кольцо на пальце Минхо было холодным от уличного воздуха, но металл быстро согрелся от их совместного тепла. Вечером Джисон добавил новую запись в дневник. Он открыл блокнот на чистой странице. Ручка замерла над бумагой. А потом пошла сама, выводя не слова, а контуры — два силуэта у окна, снег за стеклом, чашка чая между ними. И только потом, под рисунком, появились четыре строчки: Запись 1: Обнаружено: Мина в этой реальности счастлива без меня. Вывод: моя тоска — не по ней, а по иллюзии «семьи», которой никогда не было. Запись 2: Минхек = я 2.0. Тот же паттерн: долг вместо любви. Но он ещё верит, что можно заслужить. Я уже нет. Слишком достоверное совпадение, требует обдумывания. Запись 3: Сегодня ездил к Мине. Не за ответами. За точкой. Чтобы провести жирную черту и начать новую страницу. Запись 4: Я остался с Минхо. Понятия не имею, к чему это приведёт, но это самое правильное решение в моей жизни. Я выбираю быть счастливым, и рядом с ним это легко.