Во всем виноват алкоголь

Рассвет Стыда и Памяти Утренний свет резал глаза, словно лезвие. Миги зажмурился, пытаясь собрать воедино обрывки сознания. Голова гудела тяжёлым, сладким гулом, отдававшимся странной ломотой во всём теле. Он провёл ладонью по лбу — кожа была горячей, вспотевшей. Потом его взгляд упал на разбросанную по полу одежду: джинсы, водолазки, нижнее бельё — всё вперемешку, его и Дали. Повернув голову, он увидел спящее лицо старшего брата. Дали спал с едва уловимой улыбкой на губах, светлые ресницы отбрасывали тени на щёки. И тогда холодная волна осознания ударила Миги в живот. Он резко откинул одеяло. Своё голое тело, бледное в утреннем свете. Чувство абсолютной, оголённой уязвимости. — Какого черта?! — его голос сорвался на хриплый шёпот. Дали открыл один глаз, потом второй. В его голубых, как летнее небо, глазах мелькнуло знакомое Миги ехидство. — О, Миги, ты проснулся? Подушка, брошенная младшим, была тяжёлой от ярости. Она глухо шлёпнулась в лицо Дали. — Почему я голый?! — слова вылетали, как пули. Жар стыда пылал у него на щеках. Дали неспешно откинул подушку. Его взгляд скользнул по обнажённым плечам брата, по изгибу ключицы. — Ну, как сказать… — начал он, голос был хрипловатым от сна. — И что ты со мной сделал?! — Миги перебил его, страх заострял каждый звук. В комнате повисла тишина, наполненная гулом утра и тяжестью невысказанного. Дали приподнялся на локте. Простыня сползла, обнажив его торс. — Ну, я трахал тебя, — сказал он просто, как будто сообщал о погоде. Мир вокруг Миги качнулся. Он увидел отражение своего шока в спокойных глазах брата. Голубые озёра, в которых тонуло всё. Его собственное лицо залилось густой багровой краской, жаркой и всепоглощающей. — Что? — это был даже не вопрос, а выдох, стон. — Ну, ты сам попросил, — Дали пожал плечами, и это движение было невыносимо обыденным. Не думая, движимый чистейшим адреналином отчаяния, Миги сорвался с кровати. Пол был холодным под босыми ногами. И тогда он почувствовал это — глухую, ноющую, совершенно новую боль внизу спины, сокровенную и невыносимо откровенную. Он ахнул, инстинктивно схватившись за поясницу. — Блять, моя задница… Ты что сделал? — его голос дрогнул. Дали тоже поднялся с кровати. Он стоял перед младшим братом во всей своей неприкрытой, уверенной наготе. Миги отвел глаза, но образ врезался в сетчатку: знакомые, и одновременно чужие в этой ситуации, линии тела. — Эй, я старался не причинять боли. Но, походу, ты ничего не чувствовал, когда был пьян, — голос Дали звучал разумно, что бесило ещё больше. Боль пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Но сквозь неё пробивались другие обрывки — не воспоминания, а ощущения. Давление. Жар. Смех, застрявший в горле. Запах алкоголя и пота, который был и его, и не его. Эти чувства висели в воздухе комнаты, как призраки. Дали сделал шаг вперёд. Миги отступил, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Миги, тебе было жарко, — тихо сказал старший. — Ты весь горел. Я просто хотел помочь тебе… охладиться. — Охладиться?! — Миги фыркнул, и в его смехе слышались слёзы. — Ты, блять, серьёзно?! То, что ты сделал со мной в этой кровати… — Птенчик, успокойся, — Дали поднял руки в умиротворяющем жесте, но его глаза горели странным, сосредоточенным огнём. — Я сам не совсем понимал, что творю. Помню только, как мы пили. Потом… помню, как вошёл в тебя. Твои руки в моих волосах. Слова падали, как раскалённые угли. Миги сжал кулаки. «Помнишь только это» — прошипел он. Гнев кипел в нём, но под ним, глубоко и предательски, шевелилось что-то ещё — любопытство, ужасное и манящее. Дали вздохнул. Он видел эту бурю на лице брата — смятение, ярость, стыд. — Миги, я понимаю. Ты в ярости. И то, что случилось между нами… ты хочешь это забыть. — Да! — выкрикнул Миги, обретая точку опоры. — И в следующий раз не предлагай мне пить с тобой. Никогда. Он резко развернулся и почти побежал в ванную, чувствуя на своей голой спине пристальный, тяжёлый взгляд брата. Дверь захлопнулась. Дали остался стоять посреди комнаты, залитой солнечным светом, который теперь казался цинично ярким. Он провёл рукой по лицу. Вкус алкоголя ещё витал на губах, призрачный. Но гораздо отчётливей было другое — память тела. Тепло кожи Миги под его ладонями. Сдавленный стон, вырвавшийся из тех губ, когда он… Он покачал головой, пытаясь рассеять туман. Алкоголь был крепким, да. Но ощущения… Ощущения были кристально ясными, острыми, как осколок стекла. Странное сплетение запретного и неотвратимого. И он знал, что Миги, там, за дверью, чувствует то же самое — смутную, пугающую эхо-боль того, что они разделили. В ванной Миги включил воду, чтобы заглушить тишину. Он сел на край холодной ванны, дрожа. Закрыв глаза, он попытался насильно выудить из памяти картины. Тёмная комната. Хриплый смех Дали. Вкус виски на своём собственном языке. Руки, которые вели его, не сопротивляющегося, к кровати. А потом… вспышка. Ощущение полноты, невыносимой и необходимой одновременно. Его собственные пальцы, впившиеся в плечи брата. Шёпот, его собственный шёпот: «Не останавливайся…» Он открыл глаза, увидел в зеркале своё перекошенное от ужаса отражение. Это было правдой. Он просил. Он желал этого в пьяном, тёмном сумраке ночи. А сейчас, в жестоком свете утра, желание не исчезло. Оно трансформировалось, смешалось со стыдом и болью, превратившись в нечто густое, тёмное и бесконечно опасное. Он опустил голову в ладони, чувствуя, как по его спине, прямо от ноющей, залитой странной теплотой точки, пробегает долгий, предательский трепет.