Миллиард чего-то

Солнце уже перевалило за зенит, его косые лучи проникали сквозь листву деревьев. Через несколько часов оно зайдёт, и наступит непроглядная тьма. По поверхности пруда скакали жуки-водомерки, оставляя неуловимую рябь на водной глади. К зиме от них останутся только сухие трупики. Позади камня благоухали кусты чудесных белых цветов. Они засохнут ещё раньше, при первом дуновении холодной осени. Останется только камень, на котором сидит Миллиарде. А может, однажды и он исчезнет: его подточат какие-нибудь волны, или о чём ещё в людских преданиях говорится. Деревья засохнут, трава сгниёт, камень рассыпется, а Миллиарде останется. Ей на самом деле всё равно, где коротать свои бесконечные дни, — хоть у этого тихого пруда, хоть где-то ещё. В деревне её считали ленивой, не желающей даже пальцем пошевелить ради дела. Миллиарде эти слухи не опровергала — зачем? — хотя они были в корне неверны. Нет, она не ленилась. Когда-то она была полна энергии и желаний, трудилась не покладая рук, черпала из себя все силы, потому что её эльфийское тело не изнашивалось, в отличие от человеческого. В прошлом она могла горы свернуть и часто пренебрегала отдыхом. Сложно было найти кого-то из её окружения, кто бы так же рьяно стремился к движению. Её тело не изнашивалось — это правда, зато изнашивалась душа. Миллиарде родилась уже во времена войны эльфов с Богом демонов, поэтому не застала тот чудесный Золотой век, о котором любили рассуждать эльфы постарше. Впрочем, она совсем не жалела об этом и не предавалась пустым сожалениям. С самого детства жизнь представлялась ей ровной дорогой, где есть чётко обозначенные добро и зло, правда и ложь, достойные поступки и подлые. Миллиарде училась с большой охотой самым разным вещам: магии, владению оружием, навыкам выживания и работы в команде, готовке, починке машин, шитью — в общем, всему, что может пригодиться в жизни. Почти все называли её талантливой. Конечно, ей приходилось прилагать усилия и тренироваться, потому что даже талантливым ничего не даётся просто так. Все хвалили Миллиарде, но она никогда не зазнавалась и кичилась этим. Наоборот, это подталкивало её к новым вершинам и победам в боях. Она не просто бездумно исполняла приказы, а действительно верила в то, что делает. Рядом с ней всегда были верные союзники и родные, которые поддерживали её в трудную минуту. Миллиарде не задавалась вопросами об устройстве Вселенной или существовании Богини. Она ясно видела перед собой цель, к которой шли все эльфы, к которой были направлены все их усилия, — победа над демонами и воцарение мира. Только эта мысль спасала её в непроглядной тьме, только это придавало ей силу и смелость. Что будет потом, её не волновало. Действительно, в мирную эпоху у неё будет гораздо больше времени на раздумья — так она думала. О, и никогда она так не ошибалась.

***

Раньше Миллиарде могла взмахом руки сдвинуть гору и заставить расступиться море, совершенно не используя посох. Сейчас она лишь бессильно сжимала горлышко бутылки, пытаясь ощутить былую силу. Мана по-прежнему была с ней — она никуда не девалась и не исчезала (воистину, одна из немногих постоянных вещей в этом мире). Но Миллиарде уже ничего не могла сделать. Магия всегда исходит из души, а сейчас её душу словно придавили огромным камнем и высосали из неё всё содержимое, оставив лишь пустую оболочку. Миллиарде разглядывала свои мягкие пальцы, белую кожу и аккуратные ногти. Мозоли и загрубелые шрамы, полученные в тысячелетиях сражений, сошли на нет — эльфийская регенерация справлялась медленно, но надёжно. Теперь в её облике ничто не напоминало прежнюю Миллиарде, бросающую все свои усилия на борьбу. Даже движения стали плавными, а голос — спокойным. Или это сказались сотни лет в тишине и одиночестве, когда компанию ей составляли только птицы да проходящие мимо эльфы? Вот сколько бы лет ей дали люди, если бы не уши? Может, двадцать пять или тридцать. Даже само её тело постепенно стирало следы войны. Её эльфийская природа словно утверждала приговор — даже собственному телу верить нельзя. Миллиарде пропустила через пальцы шелковистые волосы. Она вполне походила на типичный образ эльфийки из людских народных сказаний — мудрая волшебница, которая уединённо живёт в лесу, необыкновенной красоты и свежей молодости. Таковой её видели люди. Они не могли стать с ней плечом к плечу, выслушать и посмеяться вместе — слишком большая между ними разница. Она не могла заставить себя полюбить их, как ни старалась. В ней не осталось ни любви, ни других сильных эмоций — лишь их бледные подобия. Эльфы из деревни тоже не были ей близки. Да, они жили рядом, но она не чувствовала с ними связи. Это были дети, рождённые под самый закат их цивилизации — разве пережили они то же, что она? Разве видели, как рушится бережно лелеемая мечта о мирной эпохе? Разве наблюдали, как эльфы, только отпраздновав долгожданную победу, уже готовы были перегрызть друг другу глотки, только бы завладеть отвоёванными ресурсами? Разве с горечью рассматривали старые карты, на которых единое эльфийское государство ещё не распалось на множество враждующих стран? Разве стучались в закрытые двери, пытаясь добиться милосердия от тех, кто это милосердие давно променял на что-то другое? Её назвали Миллиарде, пророча ей долгую жизнь длинной в миллиард лет. Она не прожила и десятитысячную долю от предназначенного ей срока — она была уверена, хотя давно перестала считать. Но зачем ей теперь этот миллиард? Куда девать бездну времени, если цели нет? Куда применить силу, способную управлять горами и морями, если она не нужна? Миллиарде не только не смогла сохранить эльфийскую расу и достичь мирную эпоху, она даже демонов до конца не уничтожила. И что тогда значили все её громкие обещания? Теперь от демонов будут страдать уже люди — они хлебнут эту горькую чашу сполна. Так что же ей теперь делать? Миллиарде вовсе не достигла вершин магии и предела своих сил. Тогда это было не нужно, а сейчас, может, продолжить дальше? Посвятить всё время тренировкам и зубрёжке древних заклинаний, сокрушающе мощных, но невероятно сложных в использовании, которые эльфы придумали ещё в далекие, благие времена, когда демонов не существовало? Миллиарде видела немало примеров, когда эльфы полностью уходили в совершенствование своего мастерства, запирались где-нибудь в руинах и придумывали новые изощрённые плетения магии. Среди них считалось, что новые заклинания возможно создать только после досконального изучения основ. Миллиарде ничего нового не сочиняла, лишь пользовалась наиболее эффективными — так может, теперь попробовать? Нет. Зачем ей теперь совершенствование ради совершенствования? Для чего ей становиться сильнее, если это будет напрасно? Ничего не служило для Миллиарде самоцелью: ей необходима была надстройка, звезда в небе, на которую можно оглядываться, когда копаешься в земле. Миллиарде видела как тех, кто смотрел только вверх, так и тех, кто не поднимал глаза от земли. Она всегда была где-то посередине. У всего на свете должна быть цель. А какая цель может быть у бесконечного наращивания силы? Миллиарде просто не понимала. Для защиты других? Она и так всю жизнь потратила на это, а в итоге никого так и не сумела защитить. Можно было, конечно, сражаться с демонами и прочими монстрами. Они с их новоявленным королём представляли большую угрозу для людей, которые даже магию не освоили. Но опять бороться с демонами?.. Миллиарде поднимала руку, пытаясь сжать кулак. Рука бессильно падала.

***

Впрочем, она ведь не единственный выживший эльф. Можно позаимствовать способы убивать время (какая странная формулировка…) у остальных живущих в деревне. У детей, родившихся после безвременья и глобальной войны, во время которой эльфы обратились против эльфов и убивали своих братьев оружием, предназначенным против демонов... У эльфов, родившихся в новое безвременье. Они жили разрозненно, пересекаясь друг с другом только по особой нужде, и считали, что жить так — естественно и единственно возможно. Только почему Миллиарде горько быть одной? Эльфийский народ был разделён и уничтожен самими же эльфами: погибла почва, и молодые ростки зачахли. Эти оторванные от всего эльфята жили в совершенном неведении, заполняя жизнь тем, что умели, — увлечениями. И Миллиарде не могла их за это винить. Они стремились к достижению огромных целей, отправлялись на долгие и трудные мероприятия, тратили годы, столетия и тысячелетия на упорный труд в какой-либо области. Только бы не остановиться на вершине самой высокой в мире горы и не встретиться лицом к лицу с оглушающей бессмыслицей. Все боялись стать такой, как она. Например, Роффель занималась готовкой. Она часто путешествовала по миру, собирая рецепты, но больше времени проводила в огромной кухне, изобретая новые блюда и улучшая их. Именно она кормила Миллиарде, которая всегда соглашалась пробовать её новые кулинарные эксперименты. Единственное, о чём говорила Роффель — готовка, а поговорить она любила. Соусы, температура жарки, форма печи для хлеба, посыпки, виды сахара, кремы, взаимозаменяемые продукты… Но это же была всего лишь имитация смысла. Если жить вечно, в конце концов можно получить всё, что только захочешь, достигнуть любых целей. Перед Роффель стояла открытая цель: к ней можно идти и идти, по пути формируя новые этапы и кирпичики дороги, которая растягивается до бесконечности. Допустим, Роффель решит научиться готовить острые блюда. Она будет искать и испытывать рецепты, собирать ингредиенты, пробовать раз за разом, чтобы в итоге довести все возможные рецепты до идеального состояния. Но ведь в готовке не существует предела. Всегда можно добавить новое, изменить процесс приготовления и ингредиенты, смешать два блюда между собой, да хоть три. Конечной цели нет. К тому же, кроме острых блюд есть ещё сладкие, кислые, пресные, горькие… Перед Роффель простирается огромный простор — она счастлива. А для Миллиарде все её блюда сливаются в одно большое месиво. Глаубен занимался писательством. Это выглядело чуть более достойно, чем готовка, и Миллиарде попросила ознакомиться с его трудами. Что ж, даже для неё стал шоком роман в тридцати шести тысячах томах. Если графоман человек, то это ещё куда ни шло, а если эльф… то это катастрофа. Роман начинался весьма банально: «Мороз крепчал…». Он повествовал о красивой главе деревни, которая устраивала там школы, больницы и библиотеки и полюбила странствующего художника (оба, конечно, были эльфы) — в общем, о том, чего не бывает в жизни. Конечно, сюжет всячески чинил героям препятствия и приключения, и даже после признания в любви началась новая, ещё более глобальная ветка… Где-то с середины Миллиарде вообще потеряла суть происходящего. В общем, графомания, как она есть. Всё это Миллиарде высказала Глаубену, — она давно не видела смысла в пустом нахваливании. Он ожидаемо рассердился и сказал, что она ничего не понимает в писательстве, и вообще, искусство не должно походить на жизнь, и много чего ещё. А у Миллиарде в голове осталась лишь одна мысль — о конце. Даже у этой длинной истории был конец. Когда Миллиарде перевернула последнюю страницу, она ощутила опустошение. Может ли искусство отражать жизнь или хотя бы приблизиться к ней? Все говорили о пользе искусства — но не является ли оно всего лишь более изящным способом создать новую, улучшенную реальность? Впрочем, Миллиарде действительно никогда не разбиралась в нём. Не ей судить… Файард увлекался настольными играми. Даже сами по себе они выглядели для Миллиарде лишёнными значения. Игры, как ей казалось, имели одну цель — прожигание времени. Файард не переставая играл в них и соревновался с лучшими мастерами человеческих государств, посвещал все мысли просчитыванию какой-нибудь стратегии. Он черпал и черпал время из бездонной чаши своей жизни — но какой от этого прок, если всё вычерпать невозможно? Когда после партии в очередную игру, придуманную им, Миллиарде спросила об этом, он удивился. — Так ведь дело совсем не в результате и не в трате времени, — сказал Файард, убирая фигуры с доски. — а в процессе. Миллиарде почувствовала себя ужасно, не зная, что ответить. Процесс — это когда ты закрываешь глаза и отдаёшься делу, сосредотачиваясь на нём. Но перед закрытыми глазами Миллиарде из тьмы постоянно вставали картины прошлого и непрошенные тяжёлые мысли, даже застарелое чувство вины — почему она бездельничает, хотя могла бы применить свои силы и знания для чего-то полезного? Миллиарде встала из-за игральной доски, стремясь бежать, за что-то хвататься, что-то делать. А потом бессильно рухнула обратно. Это было жестокое наваждение. Как можно радоваться процессу, если он не приводит к результату? Но не все в этой деревне были детьми. Ноймонт жила столько же, сколько и Миллиарде, а может, даже больше, если верить словам других. Она никогда не рассказывала о своём прошлом, но травма выдавала в ней бойца. Эльфийская регенерация способна справиться со шрамами, но не со смещёнными костями, которые неправильно срослись, поэтому Ноймонт ходила, опираясь на посох. Она не стригла волосы, спадающие каскадом, а её глаза смотрели с хитринкой — так она походила на волшебницу из сказок даже больше, чем Миллиарде. Несмотря на общее прошлое, Миллиарде и Ноймонт не были близки. Иногда Миллиарде даже казалось, что Ноймонт смеётся над ней — очень уж ироничный и даже презрительный взгляд она ловила на себе. Ноймонт имела привычку вдруг заговаривать с другими без всяких причин и вежливых приветствий (впрочем, это было очень по-эльфийски). Однажды она сказала Миллиарде: — Знаешь, у людей есть занимательный миф о Сизифе. Боги прокляли его, и теперь он обречён до конца дней поднимать в гору огромный камень. Как только Сизиф докатит его, камень тут же падает вниз. Сизис снова спускается за ним, снова катит вверх, и так до бесконечности. Этот миф прекрасно иллюстрирует нашу жизнь, не находишь? — Не понимаю, о чём ты. — Только ты, подняв камень до самой вершины, отчаялась, глядя на то, как он срывается в бездну, и села рядом горевать. А мы продолжаем наш бесплодный труд. Но мы — счастливые Сизифы. Миллиарде вопросительно взглянула на Ноймонт, но та больше ничего не сказала. Она обратила свой взор на небо — к холодным, далёким и равнодушным звёздам — им она посвятила свою жизнь. Миллиарде так и не поняла, что она имела в виду. Как этот Сизиф вообще может быть счастлив?.. Самой младшей в деревне была Фрирен. Если кто-то действительно мог быть счастлив, то точно она. Фрирен вообще ни о чём не задумывалась. Если Миллиарде родилась и сразу получила картину мира, в рамках которой нужно действовать, то Фрирен не получила ничего. Эта пустота её ничуть не угнетала, а напротив, была для неё естественной. Фрирен хотела спать — она спала, хотела поесть — ела, хотела гулять — гуляла. Нет, Фрирен не была бездумным существом, озабоченным лишь удовлетворением материальных потребностей. Просто смысл для неё пока не нашёлся. Когда Миллиарде возвращалась в деревню, она искала Фрирен глазами. Она часто беседовала с ней — обычно о пустяках. Фрирен предстояли великие дела, и Миллиарде всей своей застарелой, выжитой душой была уверена, что если у кого-то в деревне и есть будущее, то только у неё. Впрочем, зацикливание на чём-то одном — далеко не единственный способ выжить, как говорили эльфы из деревни, или убежать от правды, как считала Миллиарде. Тем, кто пришёл после нас, опасно доверять историю. В руках молодых она уже перестаёт быть подлинной историей и становится инструментом для настоящего, который можно трактовать в любую сторону. Как-то раз эльфийка, случайно встреченная Миллиарде, сказала, что теперь наконец наступила свобода и эльфы больше не скованы грузом ответственности, историческим прошлым, самообвинением, необходимостью выбирать сторону и вечным повторением одного и того же. Кроткий вид, но острый взгляд из-под полуприкрытых глаз — кажется, её звали Минус. Она, очевидно, родилась уже после победы над Богом демонов и застала только эльфийские междоусобные войны и тотальную войну. Миллиарде лишь покачала головой. Эта Минус восхваляла утрату своей Родины, культуры, истории, всей духовной основы… Если это — действительно свобода, то зачем она Миллиарде? Зачем ей свобода рыбы, выброшенной из глубин на берег напористой волной? Неужели эта Минус действительно считает, что у рыбы, бьющейся на песке, есть воля распоряжаться собственной жизнью? Увлечение — непрочная основа, но без основы совсем никак нельзя. Разве весело быть птицей без пристанища? К тому же, это дозволяет творить любые бесчинства. В эльфийской истории есть случай, когда эльфы быстро забыли общее дело и общие жертвы, и это был жестокий урок. Те, кто выжил, остались на земле не одни — теперь она принадлежит людям. Им решать, что делать с этим миром, а вовсе не тем, кто возомнил себя свободным от любых законов. Миллиарде не доверяла своей интуиции: слишком уж много раз та её подводила, но сейчас она чувствовала, что Минус натворит много бед, если дать ей уйти. Минус была рождена эпохой бессмыслицы, эпохой потребления, безумной эпохой новой войны — она никогда не сможет прийти к миру. Однако Миллиарде ничего не сделала. Если все её усилия прежде оборачивались пустотой, то и сейчас и подавно.

***

Хорошо, не ради увлечений или разрушения. Тогда, может, жить ради вечного и прекрасного: любви, дружбы, доброты, честности, нравственности, бескорыстности и всего подобного. Кажется, что ничего прочнее этого нет, но нет ничего хрупче. Надо всем прекрасным, за что боролась Миллиарде, надругались те же эльфы, которые вдохновлённо декламировали их раньше. Доверие оборачивается предательством, любовь — расчётом, честность — деньгами. Когда повсюду идёт война, когда все становятся врагами для всех, нужно какое-то спасение, заглушка. Всё, чтобы завладеть вниманием потребителя. Всё, чтобы его удержать. Бесконечно воевать и думать только об этом невозможно, иначе не выдержать. Эльфы придумали бесчисленные способы убегать от реальности и топить себя в псевдореальном мире — людям с их выпивкой и картами и не снилось. На одном, как современные эльфы, Миллиарде не могла сосредоточиться, но в ту безумную эру она решила убить себя многим. Когда у тебя слишком много чего-то, оно давит, оглушает, ослепляет, мельтешит, прыгает, крутится, пляшет, не даёт ни минуты передышки. Никакого смысла не нужно искать — их возможно получить бессчётное количество, самых разных, красивых и ярких. Тогда не останется времени задумываться над их истинностью, не будет времени на грусть и тоску. Но Миллиарде попалась в собственную ловушку. Она жила бесконечным прошлым, отчаянно кидалась на любое, что могло вернуть её туда, окружила себя призраками, которые заполонили её реальность. Но в этих призраках не было души, не было того, что она отчаянно искала, не было смысла. Девушки с рекламных плакатов улыбались одинаково искусственно. Музыка звучала для устреднённого слушателя. Картинки создавались копиями копий. Разве есть разница между более современной, более качественной, более быстрой, более весёлой интерпретацией и чем-то, что было тогда? Разве не являются её воспоминания и ностальгия таким же продуктом, изменённым под бессознательным желанием видеть в прошлом спасение? Тогда где была истина — сейчас или тогда? И может ли Миллиарде утверждать, что её прежние цели и идеалы не были бессмыслицей, рождённой потребностью опереться хоть на что-то? Но развесёлое, цветное и безразмерное нагромождение закончилось. Видеть на безжизненном пепелище обломки рекламных баннеров с одинаковыми улыбающимися лицами было так горько, что Миллиарде расхохоталась. «Теперь это конец, — думала она. — конец всего». Но конца всего не случилось. Если раньше всё вокруг переполняло Миллиарде, то теперь наступила тишина. Тишина, в которой нет ничего, — и просвета тоже. Миллиарде надеялась, что теперь-то сможет отыскать смысл, ведь всё лишнее, загораживающее обзор, исчезло. Однако вместе с лишним исчезло и важное. Если оно вообще когда-то было. А ощущала ли Миллиарде смысл хоть однажды? — лишь эта навязчивая мысль крутилась у неё в голове раз за разом. Её жизнь была не линейной, как у людей, с завязкой, развитием действия, кульминацией и развязкой. Её жизнь смешивалась в одно непрекращающееся существование, смесь из иллюзий прошлого и фантазий о будущем, которые безнадёжно устарели.

***

Философию людей, если не брать религию, можно свести к одному: смысл жизни в счастье. Может, так оно и есть? Может, зря Миллиарде забивала себе голову высокими идеалами, когда истина была так проста? Миллиарде мало знала людей, но была уверена: их нельзя недооценивать. Если им даётся такая короткая жизнь, то и озарения у них случаются быстро и ярко, они не блуждают, подобно эльфам, тысячелетиями в одних и тех же тупиках. Но что такое счастье и где его взять? Миллиарде задумалась над этим, и ей показалось, что она ощутила новый толчок, словно свежий ветер подул сквозь нагромождения застарелого хлама в её голове. Была ли она счастлива когда-нибудь в своей жизни? Определённо. До того, как потеряла смысл. Потом испарилось и счастье, остались только его иллюзии. И чем громче они кричали, тем тише звучали их голоса. То есть смысл и счастье связаны. Миллиарде опять пришла к тому же, с чего начала. Но счастье найти гораздо проще, чем смысл, и первое вполне может исходить из второго. Она узнала, что скоро начнётся коронация нового лидера Объединённой Империи и заглянула туда. Признаться, она ожидала меньшего от людей. В столицу стекались огромные толпы народа, все носили парадные белоснежные одеяния, каждый день в колизее устраивались гладиаторские бои, в амфитеатре разыгрывались трагедии, ораторы с трибун вступали друг с другом в дебаты, в храмах и акрополях славили богов и приносили им щедрые жертвы из самого лучшего скота по всей округе. И Миллиарде очень давно не чувствовала себя так одиноко. А потом по команде какого-то высокопоставленного лица откупорили бочки с вином. Все, конечно, бросились его пить и как один славили нового императора перед каждым глотком. Наливали всем без счёту, и Миллиарде тоже подошла попробовать. Она поморщилась от первого же глотка. Сперва она подумала, что случилась какая-то ошибка и ей налили просроченное вино, но и вторая кружка ощущалась ужасно. Те, кто пили из той же бочки, что и она, казалось, совсем не замечали этого. Она попробовала из другой бочки — тот же результат. Миллиарде несколько секунд непонимающе цеплялась взглядом за эти лица, пытаясь понять, что же происходит. А потом поняла. И непременно посмеялась бы, если бы могла смеяться. Все просто делали вид, что вино вкусное. Все как один рассуждали, что они, конечно, не правы, это с ними что-то не так. Раз будущий император пожаловал им это вино, то оно непременно самое лучшее, ведь сомневаться в его власти непростительно. Человек сам по себе не может быть прав, а толпа не может ошибаться. А король-то голый. История, старая как мир. Но Миллиарде, конечно, ничего не озвучила. Вместо этого она выпросила ещё много бутылок отвратительного вина, сославшись на то, что хочет поделиться с эльфами в деревне. Это была почти правда. Она рассказала о своём плане лишь Фрирен. Она не сомневалась, что Фрирен об этом забудет, но непременно вспомнит потом, когда придёт нужное время. Да, пусть Фрирен помнит. Пусть она пронесёт через время имя её, бесполезной и слабой эльфийки, которая однажды захотела сделать миру всего одно объявление. Она поняла, что всю жизнь искала смыслы вовне, но внутри неё была пустота. Все её моральные нормы, ценности и мировоззрение расхлябаны, как мокрое печенье, из которого пытаются построить пряничный домик, — там не на что опереться. Миллиарде так и не решила, что лучше: совершать бессмысленные поступки или вообще ничего не делать. Ни одно, ни второе не является истиной и не помогает найти к ней дорогу. Время не проходит бесследно для эльфов, как думают люди. Эльфы тоже истончаются, пусть этого и не видно внешне. Если тогда её душа износилась, то теперь догнивала. Безделье медленно разрушало её, каждый день откалывало по маленькому кусочку от её личности и рассыпало в пыль. Это было не разовое потрясение, не глубокая травма, а постепенное разложение, неизбежная и знакомая, как близкий враг в обличье друга, смерть в мягкой кисейной оболочке. Миллиарде бы вспрянула ото сна, словно страна, встала бы с колен, да колени сгнили. Часто Миллиарде думала ещё об одном: почему именно она выжила? Для чего? Чтобы неумолимо разрушаться, не в силах ничего сделать? Чтобы сжимать бессильную руку вокруг горлышка бутылки? Чтобы остаться позорным пятном на надгробии великой эльфийской цивилизации? Миллиарде так слаба, она ужасно устала, хотя ничего не делала, безнадёжно запуталась в клубке своей жизни, потеряв первоначальную нитку. Её хватает только на неподвижное сидение перед прудом и наблюдение за умирающей природой. Она не сумела отпустить прошлое, наслаждаться настоящим и приспособиться к будущему. Она стала бесполезным куском, придатком к новому миру. В нём ей нет места. Всё, что от неё останется потомкам — погреб, полный отвратительного вина, и надпись на камне, гласящая, что здесь спрятан лучший в мире напиток. Это последний манифест Миллиарде, манифест потери смысла, потери значения, выбора между пустотой и пересыщением. Этим она признаёт свою капитуляцию и бессилие. Она проиграла миру и не будет больше бороться, потому что всю жизнь боролась, так ничего и не достигнув. И если это — единственное, что она вынесла как итог многолетней жизни, то пусть так и будет. …Когда в деревню вторглись монстры в масках и доспехах, — говорящие прислужники нового короля демонов — а дома и земля запылали, Миллиарде сразу всё поняла. Она видела, как на неё нёсся демон, подняв меч, — знакомая атака, которую она училась отбивать на тренировочных манекенах ещё давным-давно. Но Миллиарде даже не шелохнулась, только набрала в грудь побольше воздуха и закрыла глаза. Она не сопротивлялась.