(не)правильные чувства

      Парень вышел из подъезда. Он чувствовал, как холодный ветерок колышет его пряди волос. Вечерние лучи солнца зажгли облака, знаменуя подходящий к концу весенний день. Оранжево-алый закат разливался по небу, опаляя его ярким свечением, в котором тонули макушки деревьев. Пару лет назад их высадили сюда специально, чтобы оживить бетонные дворы и улочки. С ними угрюмый жилой массив стал намного светлее и уютнее. Приятным дополнением стал и тот факт, что выходящие на балкон жильцы, которые выбирались туда покурить, часто замечали в дуплах сосен и елей белок. Те сновали туда-сюда радостно, вприпрыжку пряча в свои уютные жилища найденные неподалёку шишки и жёлуди.       Оглядевшись по сторонам, длинноволосый парень спрятал руки в карманы джинсов и нехотя побрёл в сторону своей многоэтажки. Кроссовки медленно шаркали по потёртому от времени тротуару. Смотря под ноги парень считал встречавшиеся на пути трещинки в нём. За последние пару лет их, кажется, стало значительно больше. Печально. К вечеру успело похолодать. Казалось, в миг детские площадки стали медленно пустеть. Дети и их родители занято сновали около подъездов, желая спрятаться от холодов. В тёплых и уютных квартирах всё же спокойнее. Как бы ни хотелось, но парень не мог понять этого их скромного желания. Он не был похож на них. Редко, но это всё же делало ему больно: они отличаются. Горечь от своего положения медленно убивала. Она проникала под кожу и, кажется, въедалась в органы, заставляя их неспешно разлагаться. Наверное, если бы парню пришлось пройти через вскрытие, то врачи обнаружили бы на месте органов обуглившиеся чёрные угольки, и вдобавок, ужасный трупный запах. Проживание с родителями в одной квартире изматывало и высасывало все остатки живого.       Оказавшись у подъезда родной многоэтажки парень сморщил нос, издал стон, полный отвращения. На скамейке около подъезда лежал бомж — он тут частый гость. Его тонкие замёрзшие пальцы с надеждой сжимали лёгкую ветровку. Она была рваная, грязная и отчего-то мокрая, и совершенно не в состоянии уберечь даже от слабого холодка. Старенький и потрёпанный мужчина с морщинистым лицом прохрипел какую-то невнятную фразу и потянулся к недопитой бутылке водки, что стояла на земле. Проскрипев костями, запрокинул её и отпил немного. Рык тихого блаженства вырвался из глубин его глотки. Старичок, неспеша шевелясь, повернулся на бок и подобрал под себя ножки-спички, сворачиваясь в клубок. Он был словно старый, плешивый, облезлый кот. Парень испытал слабую жалость, когда мельком посмотрел на него. Затаив дыхание он осознал, что даже этот пропитый старик — всё равно лучше, чем родные родители. Давясь сильным желанием остаться снаружи и заночевать прямо на улице, он прислонил магнитный ключ к двери, открывая её.       Подъезд пропитан алкогольным душком. В нём витает вонь застоялой мочи и сырости. Бомж дядя Витя — заядлый друган старика, спящего на скамейке, часто сослепу путает прихожее помещение с писсуаром. Вдыхая ядовитые испарения, Раковских подавляет внезапный приступ тошноты. Сгорбившись и кашляя от здешних ароматов, парень медленно поднимается вверх по лестнице. Его тяжёлые шаги гулким эхом разносятся по старому помещению. Старые пошарпанные стены пережили многое: о них уже тушили бычки, в них нещадно харкали и оставляли на них матерные послания краской, кое-где даже маркером. По-хорошему, надо было бы их закрасить, но здешним всё равно. Им и так неплохо живётся. Бледно-зелёные стены с облупившейся на них краской, как бы тоскуя по временам былой новизны, морально давили, заставляя постояльцев физически чувствовать их тоску и уныние. На первом этаже встречал такой же безликий лифт. Он был местной легендой и страшил своим мрачным видом. Ходили слухи, что однажды мальчишка из этого дома хотел прокатиться, но что-то пошло не так, и он провалился в шахту лифта. Старая байка, но кто-то в неё верил и по сей день. Добавляя мрачности, местные умельцы подпалили зажигалкой кнопку, некогда гладкую и блестящую, но теперь уже угрюмую и такую же одинокую, впавшую и растекшуюся копотью. Раковских поднялся на первый этаж, от души радуясь, что он живёт здесь же и не придётся пользоваться этим лифтом. Парень прошёл в открытый тамбур. Дверь в квартиру №1 рваная, потёртая и старая, одним своим видом она словно предвещает что-то нехорошее. Вставляя ключ в хлипкий засов, он провернул его. Щелчок. Слабенькая дверь скрипнула и отворилась.       В квартире тянуло всё тем же алкогольным душком. На секунду подумалось, что стойкий запашок в подъезде исходил отсюда. Парень прикрыл за собой дверь. Позже, когда он уже снял верхнюю одежду и бросил рюкзак в угол, в глаза бросился отвисший кусок обоев, который мозолит взгляд не первую неделю. Раковских зло пыхтит, раздражённо сдирает его, оголяя приличную часть блёклой стены, а бумажку быстро комкает и бросает в сторону рюкзака. В прихожей всё завалено горами мусора и рваной грязной обувью. Половину из пар парнишка даже не знал. Он в омерзении отпинывал их, когда собирался на выход. Никитка — отец парня уже не один раз приходил домой в компании его дружков-собутыльников. Он почти уверен, что это вещи, забытые ими в алкогольном угаре. Плевать. Не так важно. Выругавшись от досады, парень тихонько пробирается сквозь завалы гнилого мусора на кухню. К запаху алкоголя примешивается стойкий душок стухших продуктов. Тошнит.       На кухне темно. Щелчок выключателя, и комнату озаряет тёплый свет люстры. Хоть с электричеством всё в порядке — это уже радует. Тараканы, которые раньше беспечно лакомились беспорядком на кухонном столе теперь шустро разбежались по углам. Под столом валяется несколько пустых полторашек «Клинского» по акции, а в мусорном пакете, что валяется неподалёку, перестукиваются две бутылки беленькой. Привычная картина, ничего не скажешь. Она настолько опостылела, что уже не вызывает былой тревоги. Парень пробирается в глубь комнаты и открывает форточку. Проветрить. Здесь этим занимаются крайне редко, да и то только Саша, если не забудет, конечно. Ветерок слабым и приятным освежающим потоком проникает в комнату. Он легонько колышет волнистые волосы. Парень отходит к столу и поднимает с пола чёрный пакет, начинает сгребать в него всё: остатки сгнившего банана, тухлую кильку в томатном соусе, высохший заплесневелый кусок хлеба и салат «Морской коктейль», по той же акции. Тлетворные запахи. Каждый чёртов раз он не устаёт гадать, когда же наконец его домочадцы отравятся от этой дерьмовой еды и сдохнут в страшных муках. Время от времени Саша даже мечтает об этом. Оно пока не пришло, но он надеется, что скоро. К стухшим продуктам отправляются и найденные ещё бутылки. Сколько же их в действительности — непонятно никогда. — Сыночек мой, — откуда-то из спальни медленно выплывает фигура матери. Худощавая невысокая женщина со впалыми глазами, усыпанным морщинами лицом. Неряшливо свисает на ней тонкий халат — шёлковый, вульгарно-розовый. На голове беспорядочно лежат слипшиеся от грязи волосы. Они собранны в маленький каштановый пучок. На тонкие, избитые синяками ноги надеты массивные коричневые хлопковые тапки. — Ты вернулся! — тянет она не протрезвевшим до конца голосом, потянувшись к сыну, стараясь поцеловать его в щеку. От неё разит застарелым перегаром и рвотой. Но, спасибо, что хоть сейчас одежда ничем не запачкана. Притом запах отвратный. Опять забыла принять душ. Омерзительно. Саша лишь уворачивается, морщась и испытывая желание не вдыхать эти кислые ароматы. Ему эти ласки ни к чему, он в них больше не верит. В детстве — конечно, но не сейчас. Она всегда готова выслуживаться, но уже к вечеру набухается с отцом и уснёт у двери. Парень отмахивается, гремя бутылками в плотном мусорном мешке, уходит, оставляя разочарованную мать позади. Она обиженно стонет и кричит отборные маты вслед сыну. На лестничной площадке он выбрасывает увесистый мешок в мусоропровод, плавно развернувшись собирается уйти. Но к нему вдруг выходит пожилая соседка. Она слегка полновата и невысокого роста. Её миловидное розовое лицо едва тронули глубокие морщины. Медный пучок жёстких волос прилежно собран наверху. Полноватый, но аккуратный нос всегда весело вздёрнут и хранит на себе круглые очки в блестящей зелёной оправе. Её лёгкое ситцевое платье в цветочек едва заметно колышется при каждом движении. — Санька, — окликивает она парнишку, задорно топая ножкой, — рада тебя видеть! Я хотела тебя спросить, — она вдруг прижимает тонкий морщинистый пальчик к пухлой нижней губе, — ты погуляешь с моим Шуркой? — мягкая улыбка озаряет её лицо.       Шурик — щенок той-терьер, который пару месяцев назад был подарен внуками. Лишь бы отделаться от старой женщины. В компании ей не так скучно, а им приезжать можно гораздо реже. Разве что за пенсией, но та им и так доставалась раньше. Глупцы. Но они совсем не учли, что пожилой даме будет сложно одной справляться с таким шустрым питомцем. Раковских совсем не назовёшь бездушным. В один из дней, устав смотреть, как старая женщина тихо корячится и пыхтит, тщетно пытаясь угнаться за своим любимцем, он стал выгуливать четвероного, а там и другие ленивые собачники со двора потянулись — неплохая вышла между прочим прибавка к зарплате, особенно когда её самой-то и нет. Местных псов, вопреки ожиданиям, было весело выгуливать: свора послушных собак носилась во дворе, наматывала круги, звонко лая. Их шёрстка, у кого длинная — путалась в плотные колтуны, а у кого короткая — совсем не прихотливая и приятно блестящая на солнце. В первом случае бывало сложновато углядеть, и тогда приходилось вычёсывать. Вторых же — изредка купать. Ничего сложного. Порой уход за собаками позволял уйти в себя и не замечать проблем в семье. Особенно летом, когда даже в школу не сходить. Бывало и так, что он собирал всех знакомых собак и до поздней ночи гулял с ними на улице. Плюс ко всему, бонусом, так скажем, лучше узнал всех соседей. Полезно. — Баб Надя, здравствуйте! — он улыбается в ответ. Тепло и легко, словно кошки на душе вовсе не скребут. Принимается отряхивать от пыли школьную форму. — Знаете, сегодня не выйдет. Давайте вы сами. — В последнем, кстати, звучала нотка грусти. — Я ещё, знаешь ли, молода, — вдруг яростно протестует старая женщина и, разразившись скрипучим смехом, щурится, — а вовсе не бабка. Хорошо, я тебя поняла. — Её фигура прячется за дверью. Раковских неспеша возвращается в свою.       Ближе к глубокому вечеру возвращается Никитка. Один, без привычной компании, но это ещё ничего не значит. Парень уверен — придут позже, учинят очередной разгром, а к утру и след простынет. От изрядно пьяного отца несёт дешёвым табаком и такой же водкой. Он сильно шатается, еле стоит на ногах. Удивительно, что в таком состоянии тот смог дойти до дома и не свалиться при этом в канаву. Мама счастливо сияет, видя мужчину. Она хватает его под локоть и утаскивает сразу на кухню. Усаживает за стол, ласково бормочет что-то под нос и выставляет на деревянную поверхность стола остатки еды, что ещё не успели испортиться. Она неспеша наливает в гранёные стакашки приличные порции беленькой. Отец семейства внимательно наблюдает за процессом. Он гаденько смеется, пока прозрачная жидкость тихо льётся в стаканы. Его лысина блестит в свете люстры. Раковских морщится, когда наблюдает за вызывающей омерзение картиной. Он сильнее, аж до скрипа, стискивает зубы, попутно гадая, почему при таком раскладе жизни к ним не нагрянули люди из опеки. К сожалению, не находит ответа. Видимо, причина кроется в том, что мир слишком безразличен к тем, кто слабее и беднее. Ну ничего: скоро он закончит школу и уедет. Надо только пождать. Парень больше не может держать это в себе, разочарованно выдыхает. Шумно. Привлекая внимание. — Садись с нами, малой. — Выдаёт Никитка. По его неуверенной интонации становится понятно — он только заметил нахождение сына рядом. — Выпей, тебе пора мужиком становиться! — Чуть бодрее добавляет отец.       Раковских боязливо и обессиленно падает на стул рядом. Хрупкая костлявая рука тянется к гранёному стакашке. Берёт, разом опустошает половину. Навык уже есть. Жаль, что деть его некуда, а то как родители закончить не хочется. Горло обжигает дикая горечь. Мерзко. От самого себя. От собственной слабости и неспособности противостоять отцу. А не выпьешь — будет скандал. Парень слабо задыхается и кашляя прижимает тыльную сторону руки к носу. Слабость лёгкой волной проходится по телу. — Мой сынок! — разверзся вдруг похвалой старший Раковских. Он с любовью хлопает сына по плечу. — Мой умни-и-и-ца! — он тихо протягивает благостную похвалу и старое лицо его улыбается.       Алкоголь начинает действовать. Спустя пару минут ноги становятся ватными, а перед глазами мутнеет. В этом есть своя прелесть — думают его мать и отец, но не он. Он не понимает этого жутко мерзкого кайфа. На мгновение прикрывает уставшие глаза и откидывается на спинку стула. Так легче. Так хорошо. В темноте вокруг него плывут яркие пятна чудаковатой формы, яркие, как будто бензиновые. Он валится в свои мысли, едва ли не засыпает в слабости, но через время всё же приходится вернуться в реальность. Мягкий, утончённый женский голос звучит ласково, но при этом грубо вырывает из полудремы: — Иди к себе, малыш, — машет руками «от себя» мамка, не особо тактично прогоняя сына с кухни. — Мы посидим одни.       Парень поднимается и смотрит на родителей туманным, вялым взглядом и слабо, но отрицательно машет головой. Возразить он может, но только матери. С молчаливого согласия отца, а на большее духа пока не хватает. Запитые и угрюмые впалые лица родителей смотрят на него с гордостью, когда он пьёт с ними. Как обычно. Ничего в этом хорошего нет, но они гордятся. Глупцы. Конечно, все могло быть по-другому, но не будет. Он и не надеялся — привык. Слабо улыбнувшись, всё же решает попытать удачу. — Вася Медведев. Мой одноклассник. — Спешит напомнить пропитым мозгам, о ком говорит. — Хочет со мной в бар сгонять после одиннадцати. Вы не против? — Как ему кажется, звучит совсем даже ничего. Достаточно жалко и по-своему умоляюще, чтобы отпустили. — Типа пидорская свиданка? — Разразился вдруг горловым смехом отец семейства и ударил ладонью о стол. — Я против. Знаешь, честно, мне и твоей причёски хватает. — Тот занёс руку над головой и погладил лысину. — Вот как надо, ясно?       Не зная, как лучше ответить, Раковских молчит, но молчание его красноречивей тысячи слов. Горечь и обида прожигала его внутренности не хуже, чем выпитая водка. Прячет ладони под стол и сжимает в кулаки, да так сильно, что ногти ощутимо впиваются в мягкую плоть, помогая совсем чуть-чуть протрезветь. — Маленьким мальчикам нельзя так поздно шароёбиться по улочкам, их там могут убить или чего ещё хуже — изнасиловать плохие дядечки, — продолжает хохотать он с одному ему понятного юмора. Мама вдруг тоже заходится неприятным смешком, легонько ударяя мужа по плечу.       Она смотрит на него как-то игриво и с явным намёком. Никитка вдруг теряет интерес к сыну и переводит взор на жену. Полсекунды длится зрительный контакт, и им удаётся о чем-то безмолвно договориться. Мозги они давно пропили, а взаимопонимание, видимо, ещё при них. — Уйди, малыш, — с явным намёком говорит мать, — мешать будешь. — Она в очередной раз отмахивается от сына, словно от вовсе не нужной вещицы. — Ладно, вали, — вяло согласился мужчина. Его мутные болотные глаза с желанием смотрят на женщину, а его большая и грубая рука ложится на её хрупкое бедро. Он бесцеремонно и резко откидывает в сторону халат, закрывающий нижнее бельё. Парень, на счастье, не успел ничего увидеть, но осадок всё же остался. Вязкой и тягучей чёрной массой по душе растекается гнев. — Хватит, подожди же! — Женщина розовеет и прячет мутный, смущенный взор от сына, явно протестуя. Ей совершенно не стыдно, это, скорее, для виду, чтобы не показаться сыну полнейшей дешевкой. Мужчина же, хватаясь за пояс её халата, развязывает его, продолжая оголять тело. Раковских пулей вылетает из кухни. Парень живо закрывается у себя. Желудок сводит в болезненном спазме, когда его владелец тихо пытается отдышаться. Там, за стенкой, такой хилой, гипсокартонной, раздаются сильные крики и звонкие шлепки. Покачивается, еле слышно скрипя, старенький стол, когда бьётся о стену. Тудах-тудух-тудух. Мерзко, в который раз. От услышанного на глаза тихонько наворачиваются слёзы. Парнишка не думает плакать. Он поплотнее придвигает стул к хлипенькой двери и прячется от грязной реальности, сильно затыкая уши ладонями. Вскоре, как и ожидалось, звуки стихают.       Школьная форма тесная — мешает. От неё хочется избавиться, словно змее — от второй кожи. Он незамедлительно скидывает её и кладёт на стул у двери. Глаза заметно тускнеют, когда он замечает состояние своего тела: множество мелких царапин на руках и ногах. Пытался перекрыть частые душевные боли самоповреждением. Печально. Раньше не понимал таких людей и считал их кучкой слабаков, которые ни на что не способны, но теперь и сам стал одним из них. Поменял ли своё мнение о них — нет, но принял всё на свой счёт. Теперь он один из них, а значит он — редкое исключение и достоин понимания. Было приятно наносить себе повреждения. Мелкие, неглубокие порезы словно наркотик, который через боль помогал ему вернуться в суровую реальность. Где родители пьют и где всё плохо, но где нужно прожить ещё хоть денёк. Боль пробуждала все самые глубинные желания и заставляла чувствовать себя лучше. Желание причинить боль, чтобы вновь быть живым, настоящим. К тому же — это хороший способ ощутить власть над собственным телом. Когда порез неглубокий — порядок, просто жжение и боль, но стоит надавить чуть сильнее или взять слегка влево, ближе к вене, то могут быть проблемы. Конечно, Раковских до такого не доходил, но эта своеобразная власть ему нравилась. Тело было в синяках, которые не успели сойти со времён прошлых побоев от отца: бледно-желтые, синие, с примесью алого, и всё там, где заметить сложно. На животе, хилой груди и выше локтей. «…просто тело, что тупо болит… ...нелепое тело, что тупо болит…»       Саша чувствует себя жалким. Обязательно будет, будет кем-то другим, но не сейчас, а потом. Стремясь спрятаться от ничтожности своего тела, ныряет рукой в глубины старого дубового шкафа и достает первое, что попалось под руку: давно не ношеная чёрная футболка, растянутая почти до середины бедра, и далеко не первой новизны серые треники. Сойдёт. Там, в глубинах шкафа, в самом низу, ждёт своего часа запылённая бежевая коробка из-под обуви. Он о ней совсем не помнил и, заметив, сразу хватает в руки. Может, в ней хранится то, что веет светлой ностальгией. Забирается в мягкую постель, подбирает ноги под себя, слабо опирается спиной на стену. Как будто бы маленький, открывает и с любопытством смотрит внутрь, ища что-то интересное: на дне — старые, потертые брелоки от машины. Пуговицы, открытки с новогодних праздников, спутавшиеся нитки и прочий другой хлам. Взгляд цепляется за что-то важное — потрёпанный фотоснимок. Углы его загнуты, а на оборотной стороне красивым почерком выведено:

«Артек, 2010».

      На фотографии родители и маленький Саша. Они счастливо улыбаются, стоя на фоне горы Аю-Дак. Мальчик сидит на руках у отца и, кажется, готовится гримасничать. Лица их красны, бодры, свежи под яркими лучами, а позади — потрясающий вид, полный вдохновения: вершины величественных гор высятся к небу, а кое-где и зелёные пятачки деревьев. Птицам свежо и свободно в чистом, будто прозрачном, небе. Ну вот же! Они были обычной счастливой семьёй: "Но куда это делось потом?" — он уже слабо припоминает, но гонит грустные мысли от себя. Размытые картинки не хотят всплывать в памяти. Парень слабо улыбается и неспеша откладывает снимок в сторону. На самом дне коробки — небольшой дневник, кажется, его-то время совсем не тронуло: фиолетовая обложка гладкая и выглядит почти новой. Только пару грязных пятен в левом нижнем углу. Его-то Раковских помнит хорошо — вёл, когда был сильно младше. Медленно прокручивая в голове старые воспоминания, открывает первую попавшуюся страницу и читает запись, написанную корявым детским почерком:

17 октября, 2014.

«В класс пришёл новенький мальчик — Женя Сидоров. Он кажется милым. Много смеётся, и у него мягкие кудрявые волосы. Надеюсь, мы сможем поладить.»

20 октября, 2014.

«Сегодня гулял по улице один. Было скучно и одиноко. Я звал маму с собой, но ей не до меня. Знаю, она меня любит, но много-много работает. На улице совсем неожиданно ко мне подошёл мальчик. Тот был смущён, и ростом почти с меня, наверное ровесник. Он любезно протянул шоколадку и сказал — это чтобы я улыбался. Хотел подружиться, но и я не против. Он достаточно милый и у него мягкие, рыжие волосы. Темно-серые глаза блестят на солнце. Мне нравится смотреть на него.»

11 декабря, 2014

«Родители отправляют меня к бабушке, а сами куда-то уезжают. Папа и мама сильно нервничают. Кажется, они очень волнуются. Мамочка тревожно гладит свой большой живот и плачет. Мне это не нравится.»

15, декабря, 2014

«У бабушки скучно, но я подружился с соседским псом — Люком. Он большой и милый, забавно храпит, когда спит у меня на руках.»

      Раковских слышит, что за дверью голоса оживают. Их становится больше и каждый новый вваливается в квартиру неожиданно. Он с опаской смотрит на хлипкий стул, который подпирает дверь, и надеется, что к нему не вломится кто-нибудь из собутыльников отца, а такое уже бывало. Смех новых голосов тихо разносится по квартире. Они опять пьют и гоняют старые байки. Отвратительно. Вдруг и в этот раз закончится чьей-то дракой. Страх. Клонит в сон от недавно выпитого алкоголя. Зевает и заваливается на бок, но дневник всё же продолжает читать:

3 января, 2015

«Родители вернулись. Они приехали оттуда, куда уезжали совсем другими. Теперь они печальные и совсем тоскливые. Мама всё время плачет и у неё пропал живот, а папа ругает себя. Не знаю, но, по-моему, у меня должна была скоро родиться сестра, а теперь её нет с нами. Мамулька говорит, что она живёт на облаках.»

      Он дочитывает и слабо вспоминает. У него была сестра, но роды случились на раннем сроке, и она не смогла выжить. Раньше, когда был совсем маленьким мальчиком, он совсем не придавал этому событию важности. Наверное, был слишком мал, чтобы осознать всю тяжесть трагедии и принять её на себя. Во взрослом возрасте ничего не изменилось, но оно и правильно. Они ведь даже не были знакомы. Однако изредка укол сожаления и горечи поражал его сердце, а после и вовсе печаль свинцовым грузом ложится на грудь и тихонько растекается по телу.

19 января, 2015

«Мне страшно и одиноко.»

23 января, 2015

«Родители такие же грустные. Теперь они такие всегда. Стали пить и ругаться.»

      На родителей, напротив, это событие повлияло очень сильно. Некогда жизнерадостные и открытые люди стали мрачнее тучи. Горечь утраты стёрла их оптимизм и весёлость и об этом свидетельствовали последние записи. С того дня и правда произошли большие изменения. Будучи мальчишкой он смотрел на родителей и думал: их любовь поможет пережить всё и сохранить тепло и уют в доме, но как же он был неправ... Горе всё уничтожило и не оставило от былого счастья и следа. В мыслях всё путалось, не в силах больше сопротивляться, он прикрывает туманные глаза. Тонкие пальцы медленно расслабляются и дневник бесшумно падает на белоснежную простынь. Хрупкое тело аккуратно сползает по стене и падает на кровать. Копна пушистых волос утопает в подушке. Парень проваливается в смолянистую, густую темноту и засыпает.       Проснувшись, когда голоса в доме уже стихли, Раковских был рад, что к нему так никто и не заглянул. В комнате темно, лишь через маленькое оконце пробивается свет уличных фонарей. В редкие вечера, когда парень забывал задёрнуть занавески, их бело-жёлтый свет заливал собой добрую половину комнаты. Вновь яркое мерцание озарило пространство, но в этот раз сквозь открытую форточку лился приятный свежий ветерок. Бледно-жёлтые размытые пятна света плясали в ночной тиши, расходились по шероховатой поверхности линолеума и застревали в его мелких трещинках. Парень тихонько простонал, нарушая тишину своей комнаты, и лёг на спину. Разум медленно тонул в затягивающей тьме потолка, когда парень упорно сверлил его пустым взглядом. Чувствуя как гудит голова, Раковских вспоминает о выпитом алкоголе и даёт себе обещание — в следующий раз обязательно даст отпор отцу, каким бы ни был исход. В горле свербит, и он нервно сглатывает. Тихо сползает с кровати ногами на холодной пол. Проходит на кухню, стараясь быть как можно более бесшумным, когда проходит мимо спальни родителей. На кухне холодно — опять забыл закрыть форточку. Поёжился и прошёл в глубь комнаты. Закрыл. Он подходит, тихо, почти на минимум включает кран, набирает стакан. Опустошая его, чувствует прохладу, которая приятным покрывалом ложится на горло. Разум сразу просветляется, и в голову лезет клубок мыслей, среди которых совсем ненавязчиво всплывает недавно данное им обещание — сходить с Васьком в бар.       Семенящим шагом, всё так же стараясь не шуметь, он возвращается в свою комнату. Нужно ещё выбрать, в чём пойти, но раздумывать долго не пришлось, выбор пал на светло-бежевую водолазку и классические брюки. Нужно было ещё придумать, как бесшумно открыть скрипучую входную дверь и прошмыгнуть наружу. Ответ до безобразия прост и лежит на поверхности: действовать, а не думать. Не нужно. Разум мешает человеку жить, поступать так, как действительно нужно. Пожалуй, к своим семнадцати годам он должен был наконец запомнить, но до него упорно не доходит этот урок. Уже у самой двери парень тушуется, но всё же запускает костлявую, тонкую руку в отцовскую куртку, достаёт из кармана пару синеватых купюр. Он попутно удивляется: «откуда так много?». Боясь, что его заметят, быстро перепрятывает деньги в свою куртку, когда руки вдруг начинают мелко дрожать. Он точно знает, что в их доме никогда не было купюр крупнее тысячи, а тут сразу так много. В голове невольно всплывает мысль: «обворовал отец что ли кого?». Что же, значит, Раковских младший недалеко ушёл от своего отца. Плевать. Не так важно. Они ведь родственники всё же. Слабо выдыхая и радостно предвкушая грядущий весёлый вечер, который возможно плавно перетечёт в ночь, выходит из квартиры, прежде накинув на себя тёмно-коричневую куртку и обувь бледно-серые кеды. Дверь за его спиной глухо закрывается.       К ночи заметно похолодало. Тёмный купол небосвода накрыл город и его окрестности, когда на нём начали слабо проглядываться первые мерцающие вдалеке яркие звёзды. Раковских чувствовал, что в его лёгких гуляет по-весеннему приятный, но всё же ещё прохладный воздух. Подойдя к зданию парень удивился тому, насколько оно было неприметным; находится на одной из маленьких улочек, которая отличалась только тем, что была наиболее оживлённой не только днём, но и глубокой ночью. Белое убранство крошечного здания манило посетителей своей выдержанной простотой и уютом. Прямоугольные деревянные двери с маленькими резными ручками блестели каштановым отливом. Изредка, когда в здание проходили люди, из его глубин на улицу доносились пьянящие ароматы терпкого алкоголя и дорогих сигарет. Уличный светильник, что освещал ряд маленьких ступеней и небольшую строгую прямоугольную вывеску, стоял неподалёку. Простая, но ёмкая надпись «Stand Up Club #1» давала понимание о том, что происходит внутри. Парень встал к зданию спиной и стал считать машины, которые проносились мимо него по проезжей части. Незатейливое действие увлекло его на несколько десятков минут. Переминаясь с ноги на ногу, парень прятал в карманы брюк тонкие ладони и мысленно повторял «пять синих, восемь серых и три красных». — Ну наконец-то, — слабо протянул парень и слегка подался вперёд, когда всё же заметил вдалеке знакомую фигуру, — пришёл, — но Васька, кажется, был не один.       За плотной фигурой чудаковатого парня волочился ещё один силуэт более стройной фигуры. Издалека видно: она невысокого роста, коренаста и явно взволнована. Та активно плясала в ночной темноте, словно пламя яркой свечи. Позднее, когда ветром стали доноситься знакомые звонкие голоса, а копна кудрявых волос начала просматриваться чётче, парень догадался — Сидоров Женька. Завидная компания. И что примечательно: он всегда цепляется за тех, кто идёт выпить и повеселиться. Притом необязательно по договорённости, он мог просто моментально материализовывается с теми, кто собирался знатно оттянуться в вечер пятницы. дво́ечник и знатный выпивоха — извечная проблема для уже седых от его выходок родителей, но неплохой набор качеств верного друга. — Прости, бро, — виновато изрёк Медведев, — припоздал малёк. В какой-то момент Женёк за мной увязался, — кивок в сторону друга, — я, конечно петлял-петлял, но затеряться не удалось… — бросил мимолетный взгляд, а в голосе была слышна наиграно-тяжёлая обида. Он, конечно, только шутит. — Да, Санёк, извиняй. — Сидоров издал легкомысленный, расслабленный тихий смешок. Голос был звонок, словно его владелец уже успел принять на грудь, что было бы отнюдь не удивительно. — Пойдёмте внутрь что ли? — Женёк смело шагнул вперед и оставил друзей позади. Двое неспешно потянулись вслед за ним.       Внешне бар казался не таким задрипаным, а обстановка более расслабленной, чем Раковских предполагал изначально. В небольшом зале было не протолкнуться — по пятницам у местных была получка, и они просаживали её с нескрываемым удовольствием в компании болтливого бармена или глуповатых девиц, что блестели жадными глупыми глазами. Душно. Отовсюду тянет дорогим и явно вкусным алкоголем. Тонкий, но терпкий аромат дорогого алкоголя и не менее дорогих сигар элегантно смешивался в ядовитый плотный клубок и оседал на лёгких серым облаком. Уютное пространство было залито мягким синим и красным светом дорогих прожекторов, что были установлены над большой сценой. Она из дуба, высится по центру, массивная, в форме пятиугольника. За сценой на стене висела большая выпуклая круглая выписка. Её чёрная и гладкая новизна блестела в красно-синем свете. В самой середине красовался такой же выпуклый микрофон, а под ним привычно подписано изящным подчерком: «Stand Up Club #1». По углам сцены и вглубь зала от неё, в хаосе и беспорядке, словно пчелиные соты стоят круглые столики. Они заняты множеством нетрезвых посетителей. Оттуда доносится тихая и томная музыка, а кокетливый смех молодых дам привносит в эту атмосферу гармонию. — Ну привет, — Женёк, словно не видя вокруг себя ошалелых взглядов бурчащих мужиков, подошёл к барной стойке, поправляя воротник лёгкой ветровки, — будет ли что-то, чем вы сможете меня напоить, приятель? — Ухмыльнулся блюститель своего частого пьянства, подперев подбородок ладонью. Спокойный, словно удав, взгляд внимательно наблюдал за человеком напротив, выжидая положительного ответа. — Ананасовый сок? — Отстранившись от тщательного натирания бокала, бармен предложил единственный вариант, точно зная, что перед ним подросток, а им, по правилам заведения, нельзя алкоголь ни под каким предлогом. — Ананасовый сок, — Ехидно протянул парень, усаживаясь поудобнее, — а ты планируешь интересно провести со мной вечер? Не сейчас, конечно, но позже, скажем, после закрытия. — Слабый смешок вырвался из горла, а парнишка подмигнул, вовсе не придавая этому особого значения. Как обычно.       Бармен раздражённо цокнул языком и закатил глаза. По обе стороны от парня прозвучали разочарованные выдохи и тихие осуждения. Вот так было всегда: говорит Сидоров, а стыдно всем. Честное слово — когда-нибудь этот его юмор ему же выйдет боком. Хотя почему «когда-то», если такое уже было. После неловкой шутки уже приходилось убегать по дворам от толпы разъярённых гопников. Убежал, но, видимо, для Женька это не было особо убедительным уроком. Опять нарывается. — Мне апельсиновый сок, — Раковских заправил за ухо выбившуюся прядь волос и слабо улыбнулся, — пожалуйста. — В горле образовался сухой комок из неприятных воспоминаний. Желудок свело. Вспомнился приказной тон отца, а на кончике языка вновь играл горьковатый привкус беленькой. Противно. Нет, хватит на сегодня алкоголя. — Мне порцию хорошего шотландского виски, — строгий тембр Медведева вводил в лёгкий ступор и заставлял думать, что он старше, чем предполагалось. — будьте добры. — Парнишка вежливо улыбнулся и положил крупную купюру на стойку. Бармен, сомневаясь, нахмурился, но решив промолчать, принялся за выполнение заказа.       На сцену вышла первая девушка-комик. Зал разразился всплеском радостных аплодисментов. Кажется, таким образом посетители хотели помочь незнакомке расслабиться, показать ей, что волноваться не стоит. Однако вышло наоборот, и некогда свободная, взбалмошная особа собралась в тугой клубок. Раковских повернулся к сцене и кинул в её сторону мимолетный оценивающий взгляд: на вид ей было не больше двадцати. Крупные розовые кудри, которые едва касались плеч, и такого же цвета очки в оправе «сердечке» сразу бросались в глаза. Невысокий рост и скругленное личико лишь добавляли ей ту самую детскую непосредственность, которую многие теряли с возрастом. Она утопала в огромном жёлтом худи, который едва ли был ей по размеру, а на её тонких ногах надеты блестящие чёрные лосины. Их облегающий фасон выгодно ложился на стройные бёдра и подчеркивал плюсы фигуры. — Безвкусица, — фыркнул Раковских и взглядом вернулся к барной стойке. — Ваши заказы! — Поставив сосуды перед парнями, бармен демонстративно долго убирал руки, проводя пальцами по холодному стеклу, привлекая внимание посетителей. Внимание он любил. — Прекрасно, — восторженно воскликнул Сидоров и вырвал из рук мужчины массивный стакан с алкоголем. — Иди к папочке! — Женёк принялся с энтузиазмом опустошать содержимое стакана и разом выпил половину.       Бармен так опешил, что не сразу понял как реагировать. Перевел взгляд на посетителя, пожал широкими плечами. Медведев лишь мельком посмотрел на насладившегося своим напитком друга и еле сдержался, чтобы не дать тому слабый подзатыльник. Не от обиды, лишь чтобы проучить. Но будучи уверенным — это не даст должного толку, решил не тратить силы. Улыбнувшись, он махнул сотруднику «от себя», приказав тем самым приготовить ещё порцию. Когда наконец дождался терпкого напитка, развернулся лицом к сцене. — Бро, что ты решил? Будешь участвовать в школьной постановке? — Спокойный взгляд скользил по сцене и стройной девушке, которая искромётно шутила, чем вызывала бурную реакцию зала. — Медведев, блин, — отмахнулся от друга Раковских и тоже развернулся, — ничего ещё не решили, а ты смуту наводишь. — Он отпил немного сока из своего стакана. — Сказал же: возможно буду. — Изучая пытливым взглядом молодую девчонку, проговорил парень. Та, кажется, заметила внимание в свою сторону. Смутилась настолько, что запнулась на долю секунды, сбившись с монолога, начала краснеть, но быстро выправила ситуацию. Она заправила прядь розовых волос за ухо и продолжила говорить. Незнакомец явно ей очень понравился.       Судя по реакции зала, девушка была не только милой, но и обладала харизматичным чувством юмора. Парню не казалось это странным, скорее наоборот, он знал — проблема в нём. Он сам изначально скептически относился к женским способам шутить. Вообще, все девушки в его глазах особо не отличались изысками. Простые. Недалёкие. Скучные. Унылые. Раковских не знал, какая в итоге завладеет его сердцем, но точно понимал — никто из школы. Если быть до конца честным, то иногда это пугало и вводило в ступор. Он чувствовал себя чужим в компании девчонок, словно не в своей тарелке. — Не знаю, — друг пожал плечами, — говорят, что ей точно быть! — Он отпил горький с привкусом орехов напиток и слегка поморщился. — Ладно, — длинноволосый перестал сопротивляться намёкам судьбы и проявил чуть больше заинтересованности, — какое произведение хоть ставим? — Сделал ещё глоток сока и, отведя взгляд от сцены, посмотрел на друга. — Подожди, — Медведев призадумался и мельком просмотрел в потолок, пытаясь вспомнить, — кажется, «Учитель», Шарлотта Бронте. — Английская классика, — присвистнул Раковских, — неплохой выбор. Я думал, что наш зануда выберет скуку смертную вроде «Муму». — Он поёжился, вдруг вспомнив, что отношения с директором не заладились с первого дня. — Ты же ненавидишь литературу, бро, — Медведев удивлённо посмотрел на друга, — откуда вывод, что это неплохо? — Пытливые глаза вдруг стали изучать чужое лицо. — Ну, — несмело протянул парень, — некоторая английская классика мне нравится, — вдруг выпрямил спину и выдвинул грудь вперёд, как бы показывая, что он гордится этим фактом. — Ну удивил! — Медведев слабо ударил себя по бедру и хохотнул, а затем сделал последний глоток горького напитка.       За разговором парни и не заметили, как быстро протекло время. Между делом Сидоров смог выклянчить у бармена новую порцию алкоголя. Не пришлось даже платить, чему Вася был очень рад — его кошелёк не стал худее на пару дорогих сердцу купюр. Сейчас же знатный выпивоха и бармен, кажется, подружились и весело обсуждали всё, что попадёт на язык. Со временем всеобщий гул, смех и восторженный свист со всех сторон стало сложно не замечать. Пришлось забросить яростное обсуждение школьной постановки и обратить внимание на сцену. — Я всё время ссу. Если мужики спермобанки, то я мочебак, получается. — С абсолютно серьезным видом говорила девушка в своём выступлении. Она уперла руки в бока и с расслабленным видом говорила о том, о чём другие постеснялись бы. — Я подумала, может я какая-то женщина неправильная. У меня, может, проблемы со здоровьем. Я загуглила, но оказывается, что нет. Дело в том, что я просто женщина. — Она сделала маленькую паузу, и по залу прошлись первые неловкие смешки. По большей части только женские. — Потому что эволюция так решила. Сказала: «Давайте у женщин мочевой пузырь будет меньше, чем у мужчин, чтобы часть оставшегося места занимали детородные органы». Видимо, я не знаю, чтобы ещё кто-то мог родиться и ссать. Я не понимаю, но вполне возможно, что такая логика была. — Девушка замолкла и обвела зал в ожидании реакции на шутку, но её не было. Почти звенящая тишина повисла в помещении. Даже музыка, которая и так играла едва слышно, казалось, смолкла совсем. Ладони девушки-комика вспотели, и она решила, что это верный знак для завершения. — На этом я, пожалуй, закончу. Спасибо, вы отличная публика! — Она аккуратно вернула микрофон дрожащими от волнения руками на стойку, поспешила скорее скрыться от глаз придирчивого слушателя. Было стыдно.       Раковских горд собой. В груди его разливалось приятное тепло, и он выпрямился, подал хилую грудь вперёд, а затем глотнул сока. Он широко улыбнулся, осознавая, что он был как никогда прав — выступление юной девчушки обернулось полным крахом. Её странноватые шутки и есть сущая безвкусица. Словом, как и вещички, которые она наверняка старательно напялила на себя перед выходом из дома. Парень продолжил бы тихо восторженно думать о себе, если бы не заметил, как фигура миловидной девушки приближается к их компании. В один миг парень ощетинился и сжался в комок. Ему вдруг стало неловко, и мысленно он стал корить себя за неудачу девушки. Будто его недобрая мысль могла решить что-то в судьбе других людей. Он сидит, чувствуя, как щёки медленно заливаются краской. Сильнее вжимаясь в спинку стула, старается быть неприметным, незамеченным. Однако напрасно, ведь юная красотка уже положила на него глаз. — Не угостите даму Маргаритой? — Девушка наконец подошла к компании. Она спрятала тонкие ладони в карманы своего худи и, не дожидаясь ответа, села по правую руку от Раковских. Мягко улыбавшаяся незнакомка выглядела так, словно неудача на сцене её вовсе не тронула. Былая грусть исчезла, и от неё не осталось и следа.       Длинноволосый парень мельком посмотрел на незнакомку. Оказалась, вблизи она была ещё более миловидно сложена: тонкие губы, прямой, но маленький носик, который был усыпан веснушками. Круглые щёчки, словно у младенца — розовые и очень мягкие на вид. Под кудрявой челкой такие большие светло-карие глаза, что блистали озорством из-под густой россыпи смолянистых ресниц. От неё исходил тонкий аромат мяты и свежего цветочного парфюма. Несмотря на внешне приятное впечатление, она не смогла надолго завладеть вниманием парня. — Чего молчите, мальчики? — Не унималась та и тихо похихикивала. Она, казалось, была легкомысленна и проста. Явно не любила глубоко думать и была способна на те глупости, что другим бы и в голову не пришли. — Как зовут тебя хоть? — Парень фыркнул и отвёл взгляд в сторону. Казалось, он совсем не хочет продолжать диалог. Инстинктивно от неприятных чувств он пытался отпрянуть как можно дальше. По угрюмой спине вдруг прошёлся холодок. — Наташа, — девушка слабо улыбнулась, — Судьина, если хотите. — Она наклонилась, чтобы охватить взглядом всех. — Выступаю тут по пятницам и воскресеньям. — Звонкий голос выражал лёгкую спесь и гордость. Её ласковый взгляд прошёлся по профилю рядом сидящего парня. В её глазах он был красив и загадочен, но пугал серьёзностью и строгостью, скопившейся в глазах. Он был словно ёжик — прикоснись и уколет. Наташа, слабо улыбнувшись, наклонилась, положила ладонь на плечо парня. Слегка погладив, она кокетливо произнесла почти у самого его уха: — Мальчик, а ты чего такой смурной, — она была готова положить свою голову на чужое плечо. — Моё выступление не понравилось? — Парень дёрнул плечом, попытался нервно отстраниться подальше. — Выступление, кстати, полное говно, — Он был не из тех, кто грубит попусту. При этом мог позволить себе высказывания, способные задеть, если человек ему крайне неприятен. Позже угрызения совести всё равно его мучали, и он живо старался извиниться. Вот и сейчас от собственной грубости стало неловко и захотелось спрятаться. Он даже не стал смотреть на девушку, а тупо пялился во мрак зала. — Какой ты грубый! — Наташа слабо ударила парня по плечу ладонью. Она отстранилась, надула губы и, скрестив руки на груди, живо отвернулась. Обида засела в её сердце, но, будучи натурой отходчивой, девушка быстро забыла о ней, когда её привлёк чужой голос. — Я — Вася, — он наклонился и заглянул в лицо девушки, — а грубый парень с вечным выражением лица рыбы-капли, — он махнул рукой на смурного приятеля, — мой друг — Саша. — Он пожал ей руку и улыбнулся.       Когда Медведев обратился к Женьку, чтобы представить того юной красавице, к своему удивлению, не обнаружил его рядом с собой. Друг-выпивоха каким-то чудом оказался за барной стойкой, со стороны рабочего персонала. Рядом стоял тот самый бармен и пытался научить нового знакомого готовить коктейль. Васе не казалось удивительным такое положение дел — Сидоров всегда мог выторговать то, чего хотел, с помощью своего упорства и артистизма. Кудрявый алконавт слегка пошатывался, а его уже туманные и сонные от алкоголя глаза блестели азартом. Он из всех сил пытался запомнить новый рецепт коктейля, но информация никак не хотела заходить в голову. Он злился, топал ногой и вливал в себя то, что успел смешать, зажмуривал глаза и пыхтел от горечи. При этом почти сразу получал тяжёлый вздох и неодобрительное цоканье языком от своего «учителя» в ответ. — Бухая черепаха, что за стойкой — Женёк, но он не особо разговорчивый, когда дорвётся до алкоголя. — Сидоров что-то тихо пробурчал, когда речь зашла о нём, а после продолжил старательно мучиться с шейкером. Посмотрев на эту картинку, Наташа вдруг звонко хихикнула. — Хочешь выпить? — обратился Медведев к девушке.       Та живо закивала — клянчить себе выпивку ей уже не впервой. Привыкла и уже даже особого стыда не испытывает. Обычно платить все же приходилось, но немного по-другому и не деньгами. Она всегда к этому готова, а её легкомысленный характер позволял ещё и удовольствие от этого получать. Она вновь наклонилась к Раковских и положила на его бедро ладонь. Не стесняясь, она уже в открытую висла на нём и настойчиво гладила ткань его брюк. Заметив это, Саша застыл на месте. Он даже пошевелиться боялся. Отвратительно. Застенчивый от природы парнишка не знал как на такое реагировать. Вздрогнул в отвращении, когда горячее прикосновение чувствовать стало совсем невыносимо, но руку убрать не заставил. Наверное, был слишком сильно шокирован происходящим, а может и вовсе пытался понять, нравится ли ему эта развратная близость. — Приготовь даме Маргариту. — Медведев мягко улыбнулся и протянул другу купюру. Скорее для поддержания общей картины, чем по-настоящему. — Женёк, с этим-то хоть справишься? — Парнишка саркастично цокнул языком и вернулся взглядом к своей собеседнице. — Обижаешь, босс! — Уверенно ответил тот и принялся готовить коктейль: ловко добавил в шейкер немного текилы, два вида вязкого сиропа и сок лайма. Смешал, а после влил в красивый бокал, дополняя композицию долькой свежего лайма на краешке бокала — Напиток готов, мисс. — Он улыбнулся и поставил коктейль на гладкую стойку, после слабо отшатнулся. — Ты где учишься? — Медведев обратился к девушке, понимая насколько ему нравится обыгрывать эти роли. — В театральном ВУЗе, — грустно сказала та, — мать заставила поступить. — Она тихонько отмахнулась «от себя». Та отстранилась от парня и села прямо. — Отчисляюсь скоро. — Приняла коктейль свободной рукой, отпила, наслаждаясь вкусом.       Только сейчас Раковских немного оживился и повернулся к девушке. Стало иначе восприниматься каждое слово. Возможно, именно она будет полезной и сможет помочь исполнить мечту — получение работы в театре. Ради этого стоит и потерпеть её не слишком приятное общество. Выгода иногда важнее собственных чувств. Парень улыбнулся и начал диалог: — Ты учишься на театральном, — он окинул её взглядом и вдруг понял, что она может быть старше, чем выглядит на первый взгляд. — Это же здорово! Я бы очень хотел, но у меня вряд ли выйдет. — Парнишка тихо простонал в разочаровании. — Я могу, — вдруг оживилась юная девушка, отпивая из своего бокала, — я могу помочь. Мой папа — декан ВУЗа во Владивостоке. Думаю, если я попрошу, он может устроить тебя на местечко. — Резвый и живой голос вмиг стал более томным. — Попросить? — Если можно, — Раковских живо закивал, — а тебе не сложно? — Растерянно и немного застенчиво спросил он, когда почувствовал, что щёки залились краской. Кажется, Наташа это заметила и хихикнула, а потом, наконец, убрала руку с бедра. Отлично. Так легче. — Нет, — отмахнулась она, — мне только в радость будет! — Отпила свой коктейль и, прогнувшись в спине, достала из кармана худи бумажку с номером. — Держи, позвоню, когда всё будет готово да и вообще, если просто захочу. — Её слова звучали так, будто флирт — это её обычное состояние.       Раковских чувствовал, как по его телу бежит мелкая дрожь и тепло. Ещё никогда он не был так счастлив. Сложно было принять, когда о нём кто-то заботился. Такое приходилось изредка чувствовать от Медведева и ещё реже от Женька, но малознакомый человек — это совсем другое. Приятно. Неожиданно. Он был готов кинуться в объятия молодой девушки, но не решился броситься в пучину сентиментальности. Поэтому лишь слабо озвучил то, что казалось ему наиболее важным в этот момент: — Но… — боясь всё испортить, начал он, — я ещё школу не закончил… — тише добавил он и поспешил уточнить, — уже совсем скоро её закончу! — Принял бумажку из рук и спрятал в карман брюк. — О, не переживай! — Поспешила успокоить девушка. — Всё решится только к концу года, так что… — Тогда отлично. — Чуть более растерянно протянул парень и отвёл взгляд, посмотрел в сторону. — В таком случае, — она придвинулась к парню, медленно и кротко — я хочу свою скромную награду. — Следуй за мной! — Она схватила парня за тонкую ладонь и потянула за собой.       Парень послушно следует за ней, различая в полумраке лишь очертания попадающихся на пути фигур и оставшихся позади Женька и Медведева, что сверлили его спину ошарашенными взглядами. Молодые люди оказываются в туалетной кабинке, тесной и не слишком уж чистой. Они вдвоем, в пустой комнате, в тишине, что нарушается лишь дыханием обоих. Из-за двери доносятся голоса, что смешиваются с тихой музыкой. Наташа съезжает вниз, дёргает ремень его брюк, приспуская их вместе с трусами. Языком начинает ласкать мягкую горячую плоть, но особой реакции это не получает. Быстрые, рваные движения вызывают лишь слабые покалывания и такую же теплоту. Он чувствует себя неправильно, а чужие касания кажутся такими противоестественными, ненужными, что аж тошно от самого себя. Никак. Никак не выходит возбудиться. Ему противно, а действия девушки становятся ещё более настойчивыми и резвыми. Наташа сидит на корточках, боится опускать на грязный пол туалета свои худые колени. Она старается дразнить Раковских прикосновениями, играет с ним, пытается вызвать хоть какую-то реакцию. Интерес, слабое возбуждение, томные вздохи, но всё впустую. Он лишь смотрит на неё, как глуповатый олень, вылупившийся на дороге в свете фар. По его спине пробегает мелкая, холодная дрожь, но это не связано с лёгким интимом. Ничего не чувствует и понимает, что хочет это прекратить, но не знает как. Раздражение вдруг отрезвляющей волной проходится по телу. Смутно, но приходит осознание: возможно, ему вообще не нравятся девушки. Они не нужны ему, чтобы получить удовольствие. Слабо ёжится от собственных мыслей, когда старания девушки доходят до максимума, а после нервно подаётся вперёд. Борясь с собственной растерянностью, поднимает девушку на ноги, а пока та в недоумении смотрит на него и не может вымолвить ни слова, парень надевает брюки вместе с нижним бельём. Стыдно. Он чувствует себя неполноценным. Неправильным, странным и не таким, как все. Мысли вихрем путаются в голове, пока он выбегает в общий зал. Ему необходимо осознать произошедшее, но не здесь — надо сначала добраться домой.       В попытке прийти в себя, он судорожно обходит тёмное помещение потерянным, пустым взором: смеющиеся за столиком дамы и их кавалеры, но нет ни намёка на его компанию. В переполненном зале душно, а среди полумрака теряются очертания чужих лиц. Парень выдыхает, когда понимает, что обошёл почти весь зал, а товарищей так и не нашёл. К горлу подбирается волнение. Сердце вдруг сдавливает в груди и пронзает лёгкий укол. Оно словно предупреждает, что может случится плохое. Парню становится плохо, когда его посещают дурные мысли. Душное, пропитанное алкоголем и сигаретами помещение давит. Борясь с головокружением, парень тяжело дышит и пытается справиться с паникой. Она сковывает и делает беззащитной. Кажется, ему пора на воздух, если он хочет остаться в себе и не грохнуться в обморок. Возможно, что его друзья тоже там. Вот и пришло время проверить эту теорию. Будучи уверенным в своей правоте, Раковских разворачивается и на ватных ногах идёт к выходу. Как вдруг до его ушей доносится знакомый голос, приятным теплом отзывающийся в душе, а улыбка — слабая, но очень добродушная — озаряет молодое лицо. Волнение в один миг выбивает из легких воздух, а в горле начинает першить от одного лишь предвкушения момента встречи. Гнусавые, глубокие нотки в мягком, словно бархат, баритоне, ласкают уши и будто погружают в манящий транс. Парень, такой уязвимый и ведомый собственным любопытством, сейчас готов на всё, лишь бы повернуться и увидеть знакомые черты. В одно мгновение он забывает о недавнем плохом самочувствии, когда разворачивается к сцене и застывает в изумлении. С площадки, в знакомой властной и уверенной манере монолог ведёт тот, кто ещё утром с гордостью шагал по учительскому классу. Видеть его в новом амплуа и понимать, что пальцы, которые ещё совсем недавно так авторитарно сжимали чужой подбородок, сейчас как ни в чём не бывало спокойно сжимают сталь холодного микрофона, было странно. Нужно признать: ведя свой монолог, мужчина не был скован стеснением или нелепым стыдом. Он лишь спокойно говорил то, о чём думал и заполнял своей харизмой и без того переполненный людьми зал. Держался легко и расслабленно, словно для него это было не впервой. Мужчина держался на сцене даже слишком хорошо для обычного школьного учителя. Как ни странно, но это всё же заставило сердце Раковских на миг замереть, а спустя время снова возобновить свой ритм, но уже значительно быстрее. Оно билось о стенки грудной клетки, готовое вот-вот выскочить, когда парень, нервно сглатывая, ловил каждое слово, что летело со сцены. Его это будоражило, и в теле разливалось приятное тепло. Оно смешивалось вместе с едва ощутимым покалыванием на кончиках пальцев. Странно, но это чувство уже больше походило на то невесомое возбуждение, которое должно было прийти к нему где-то там, в глубине туалетной кабинки. — Мало кто знает, что я работаю школьным учителем. Работа, конечно, интересная, но иногда занимает слишком много времени. — Доносится со сцены, а Раковских радуется, что находится слишком далеко от неё, чтобы быть замеченным. — Поэтому я довольно часто заказываю завтраки у Яндекс.Еды. — Будничным тоном говорит мужчина. — Утром, перед выездом в школу, мусора домой пришли и говорят: «У нас серьёзное дело. В подъезде вашего дома украли велосипед. Мы успели выяснить, что велосипед украл курьер Яндекс.Еды.» — В зале послышались первые смешки. — Ну, кстати, нихуя смешного. Он курьер и ему нужен этот ебучий велосипед. В этом плане к ним нет никаких претензий, и они правильно начали разматывать клубок расследования. — Мужчина сделал мину искреннего осуждения им публики. — Ну, они пришли ко мне, потому что выяснили, что курьер последний раз был у меня, и хотели спросить его контакт. Я смотрю, — мужчина выставил ладонь, словно смотрит на фото, — на фотографию в приложении, где видно, что это курьер, но не видно лица, и говорю: «Бля, ребят, тут лица, конечно, не видно. Но вы видели, что у курьера на сумке номер написан? — Вдруг зал взорвался смехом. Раскатистым и звонким, полным слепой искренности. — Прям, блять цифрами. Номер.» — Мужчина стал имитировать возмущение, добавляя тем самым в свой тон живости и способствуя тем самым простой визуализации той картины, что предстала перед ним. — И они вдвоём смотрят на фотографию, а потом на меня. С такой гордостью, что я испугался, закрыл за ними дверь и думаю: «Да, хоть бы они, блять, не зачастили ко мне со своими расследованиями ебучими!»       Парень застыл не в силах пошевелиться, а в голове кружились самые разные мысли. В голове никак не могло уложится, что он видит перед собой учителя литературы. А уж его строгий образ, хоть и очень шёл, но не увязывался с тем, что тот говорит: серые брюки и такого же цвета водолазка, мягкая и уютная. Поверх накинута чёрная кожаная куртка. На ногах чёрные лакированные туфли. Как же Раковских не мог заметить мужчину раньше, когда искал друзей и был ближе к сцене. С другой стороны — это даже хорошо, а иначе, узнав друг друга, они оба умерли бы от смущения. Парень с упоением смотрел на говорившего и буквально таял в его приятной, располагающей к себе ауре. В глубине души он надеялся, что так и останется незамеченным в тени своей серой неприметности, а по окончании выступления тихо прошмыгнёт на выход из бара. — О, это же наш новый препод, — Удивлённо произнёс Сидоров, когда вдруг оказался за спиной друга, слабо сжимая в ладонях его плечи, — да? — Теперь он казался ещё пьянее, чем раньше. Удивительно, и когда только успел налакаться так сильно, кот плешивый. Держа друга за плечи не из заботы, а, скорее, для опоры, он выглядел счастливым и расслабленным. Впрочем, всё как обычно, даже не вызывает вопросов. — Тише, — Раковских шикнул на приятеля и обернулся, но лишь на долю секунды. Помятый вид стёр напрочь все сомнения — ему было весело. Вот только в этой суматохе он умудрился потерять друга. Прошло уже достаточно времени, а духом Медведева поблизости и не пахло. Где он? — послушаем давай, а потом и с Васей всё решим. — Словно бы отвечая на свой вопрос шепнул Раковских и вернулся взглядом на сцену. — Он вызвался Наташку домой проводить. — С долей одному ему извесного намёка пояснил Женька и ехидно улыбнулся. — Они ушли минут двадцать назад. — Продолжил парнишка, а когда закончил, то тоже сфокуссировался на выступлении. — Кстати, о моей школе. Устроился в местную, а там меня ждал сюрприз и отнюдь совсем не приятный. — Мужчина скривился, всеми силами изображая неприязнь. — Мальчишка педиковатый такой, знаете? Записку написал ещё, где отметил красоту моих глаз. — Звучало довольно холодно и с ощутимой долей гомофобии, а зал тем временем ахнул, после по нему прошлись неловкие смешки. — У меня первоначальная реакция была, как ваша. — Подхватил мужчина и стал играть с новой реакцией. — Боюсь теперь возвращаться домой ночью, а то мало ли, вдруг в подворотне встречу его. Ему я наподобие яркой девицы, видимо, а это для меня страшно. — Хрипловатый смешок прозвучал в микрофон. — Не хотелось бы, знаете, очнуться в тёмном переулке, где тебя насилует школьник! — Он притворно вздрогнул, всеми силами изображая испуг. Весьма наигранно, но было похоже, что ему правда неприятна эта тема.       Во внутреннем мире парня всё в одночасье рухнуло. Он готов был провалиться под землю, лишь бы не слышать эти неловкие смешки. Они плотным облаком заполнили зал и от этого становилось хуже. На лице разгорался стыд за ту чёртову записку и за нелепую попытку открыть учителю свои мысли. Он больше никогда не будет так открыт и искренен перед учителем. На задворках сознания уже догорал бумажный кораблик, который олицетворял надежды парня на восстановление хороших отношений с учителем. В той записке парень хотел быть искренним и попросил о помощи, но его подло предали. Унизили его чувства и втоптали в грязь светлый и чистый порыв. Теперь же отношения точно ни на йоту не приблизятся к идеалу, а сам Раковских не попросит у учителя спасения, даже если будет тонуть, а вокруг не окажется никого, кроме Квашонкина. Пусть никто не знал, что речь именно о нём, но он-то знал и потому испытывал сейчас дикую боль и отчаяние. Его трепет от этой встречи испарился ровно тогда, когда его секрет прозвучал со сцены. На смену эйфории пришёл стыд, злость, а они в свою очередь перетекли в жгучую ненависть к бесчестному учителю. Он не должен был так поступать. Парень, весь пунцовый от злости, сжал кулаки, но так и не решался подняться на сцену, чтобы высказать все свои мысли в лицо преподавателю. — Он случайно не о тебе? —Женёк, который словно почувствовал смятение друга, посмеялся и легонько толкнул приятеля в плечо. — Пойдём, он должен знать, что ты тут! — Протянул пьяным голосом Сидоров, а после, еле стоя на ногах, колыхаясь словно рваный парус, потянул друга наверх.       Спустя пару мгновений подростки оказались в ярком свечении синих и красных ламп. Было страшно, и в этом забвении Раковских даже не мог пошевелиться. Его ноги налились тяжёлым свинцом, а язык завязался в плотный, болезненный узел. Он не позволил бы нормально говорить, даже если бы Раковских попытался, то вышло бы нелепое мычание или тихий стон. Сотни изумлённых взоров были направлены прямо на них. Женька, кажется, особо не тревожил этот факт, а Раковских стало по-настоящему не по себе. Он закрыл глаза и сильнее сжал чужую ладонь у себя в руке. Сердце колотилось в груди, словно собиралось выпрыгнуть. Вмиг стало неловко, захотелось спрятаться от этого пристального внимания. Выход был один: присесть на корточки и укрыть голову ладонями. Представить, что над ним образовалась крыша, способная укрыть от всех страхов, но даже такую малость он не смел себе позволить. Застыл на месте и ждал. В его представлении этот балаган не мог длиться вечность. — Привет, народ! — Протянул Сидоров, когда выхватил у мужчины его микрофон. Голос звонким эхом разнёсся по помещению. — Кстати, этот крутой чувак — наш новый учитель! — Он вдруг приобнял брыкающегося в его руках мужчину за плечи. — И говорил он об этом парне. — Женёк указал пальцем на сконфуженного от страха друга, видимо, не особо соображая что творит. Облитый ушатом позора, теперь он был уверен — они все знают. Злобный гогот зрителя раздавался в ушах и парень попятился назад, чувствуя, как на глазах выступили слёзы, а ноги ослабели. — Вы что, блять, творите?! — Пощёчина, звонкая и хлёсткая, стала ещё громче, когда отразилась в микрофон. Сидоров простонал и отскочил от мужчины, словно кипятком ошпаренный. Он был готов сказать что-то в протест и кинуться с кулаками на учителя, но слегка опоздал. Строгий мужчина оскалился. — Пойдёмте со мной! — С этими словами он схватил подростков за шкирки и волоком стащил со сцены, а после под радостные вопли зрителей и активные брыкания двоих, выкинул прямо у входа в бар.