Аромат твоей кожи

Осень во Франции пахнет предательством. Это не тот запах, который можно уловить сразу — он въедается постепенно, как влага в старую кость. Сырость, смешанная с выхлопными газами, дешёвыми духами прохожих и сладковатой вонью гниющих листьев, которые никто не убирает с тротуаров. Богдан стоял на пороге маленького парфюмерного магазина на улице Сент-Круа-де-ла-Бретонри и чувствовал, как парижская грязь пропитывает швы его дешёвых китайских кроссовок. Ткань промокла насквозь ещё час назад, и теперь пальцы ног мерзли и чесались, покрываясь пупырышками от холода. Он бежал уже третьи сутки. Бежал так быстро, что мир превратился в смазанное пятно вокзалов с их приторным запахом горячих сосисок и мочи в углах, придорожных кафе, где кофе отдавал горелой резиной, и чужих лиц, которые смотрели на него с подозрением. В автобусе из Берлина какой-то старик с гноящимся глазом всю дорогу пялился на его серьги — серебряные звёзды, единственное, что осталось от матери. Богдан тогда вжался в кресло и считал про себя: «Если подойдёт, сломаю нос. Если тронет — убью». Но старик не подошёл. Просто смотрел и жевал беззубым ртом, а из уголка губ тянулась нитка слюны. В Питере шёл дождь, когда он нажимал на спуск. Богдан помнил это отчётливее всего — барабанная дробь воды по карнизу, запах мокрого асфальта, въевшийся в ноздри с детства, и чужие глаза, которые смотрели на него в упор. Глаза человека, который должен был умереть. Они были карими, почти чёрными в полумраке подворотни, с лопнувшими сосудами в белках — Колян пил последние три дня беспробудно, праздновал что-то, чего Богдан не запомнил. Когда пуля вошла ему точно между глаз, глаза эти не закрылись. Они просто остекленели, и сквозь дыру во лбу начало сочиться что-то тёмное, смешиваясь с дождевой водой на асфальте. Богдан тогда стоял над ним и считал секунды. Одну. Две. Три. На четвёртой до него дошло, что Колян мёртв, и что теперь всё пойдёт не так. Дальше было как в тумане: переулками к себе, трясущимися руками собрать рюкзак, мать, которая смотрела с фотографии со стены и улыбалась. Если бы она была жива, она бы сказала: «Я же говорила, доиграешься». Но она не была жива. Её уже пять лет как закопали на кладбище, где вечно пахло прелыми венками и землёй. Теперь его искали двое: полиция и те, кто полицию ненавидел больше самого Богдана. Банда убитого. Люди с пустыми глазами и полными карманами наличных, которые не простят одному из своих, что он решил стать чистым. Богдан не хотел воровать. Он просто хотел уйти. Уйти из этой жизни, где каждое утро начиналось с мысли: «Кого сегодня придётся бить?» Уйти из этой страны, где небо вечно давит на плечи свинцовой плитой. Уйти от себя — того себя, который спустил курок, даже не моргнув. Но в том мире, где он вырос, уйти можно было только вперёд ногами. И он ушёл. Живым. Пока что. Магазин назывался «Essence de l'Ombre» — «Тень эссенции». Вывеска была старой, позолоченные буквы облупились, и в сумеречном свете октября это выглядело так, будто название сочится кровью. Ржавые потёки от металлических креплений сползали вниз по стене, и в полутьме действительно казалось, что буквы плачут красным. Богдан не был суеверным — в его мире суеверные долго не жили, — но плечи свело холодом, едва он переступил порог. Внутри пахло так, как не пахнет ничто живое. Это был аромат, который не вдыхаешь — которым пропитываешься до костей. Он проникал в лёгкие, оседал на языке, забивался в поры. Сложный, тяжёлый, сладковато-горький, с ноткой тления, которую непрофессионал мог бы спутать с мускусом. Богдан не был профессионалом, но он вырос в подворотнях, где смерть была такой же привычной, как запах перегара от отца. Он знал, как пахнет свежая кровь — металлом и солью. Как пахнет разлагающееся тело — приторно, тошнотворно, с оттенком протухших яиц, если задеты кишки. Как пахнет страх — потом и мочой. Этот запах был другим. Он был... красивым. Богдан втянул носом воздух и почувствовал, как внутри что-то переворачивается. В этом запахе была глубина. Сначала шла сладость — что-то цветочное, может быть, жасмин или иланг-иланг. Потом пряность — корица, гвоздика, что-то восточное. А под всем этим, на самом дне, лежало оно — то самое тление. Не резкое, не отвратительное. Тихое, почти незаметное, как воспоминание о чём-то, что давно умерло. От этого становилось ещё страшнее. — Вы по объявлению? Голос раздался из полумрака, и Богдан вздрогнул так, что едва не выронил швабру, которую успел подобрать у входа, сам не помня зачем. Человек, который вышел из-за тяжёлой бархатной портьеры, был похож на статую, забытую на кладбище. Высокий — Богдан доставал ему примерно до подбородка, хотя сам был не низким. С бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую, казалось, можно разглядеть вены. И правда — на висках, под тонкой кожей, угадывалась синеватая сетка, пульсирующая в такт сердцебиению. Чёрные волосы падали на лоб, обрамляя лицо, которое было бы безупречно красивым, если бы не тёмные круги под глазами. Богдан никогда не видел такой усталости на живом лице. Это была не усталость от недосыпа или тяжёлой работы. Это была усталость человека, который слишком долго смотрел в бездну и позволил бездне смотреть в ответ. Кожа под глазами отливала фиолетовым, как старые синяки. Губы были бледными, почти белыми, с трещинкой в уголке, откуда иногда сочилась сукровица — мужчина облизывал их, и ранка не заживала. Глаза у него были голубые. Такие же голубые, как у самого Богдана, но другие. У Богдана — лёд и небо, прозрачные, как вода в горном ручье. У этого мужчины — выцветший лёд, в котором кто-то долго мешал сажу. В них была глубина, в которой можно было утонуть, и Богдан поймал себя на том, что тонет. Прямо сейчас. Прямо здесь, в этом магазине, пахнущем смертью и цветами. — Да, — Богдан сглотнул. Горло пересохло так, что язык прилип к нёбу. — Уборщик. Я по объявлению. — Доминик, — мужчина не протянул руки, просто кивнул куда-то вглубь магазина. — Иди за мной. Он говорил по-французски с лёгким, едва уловимым акцентом, который Богдан не мог идентифицировать. Голос был низким, чуть хрипловатым, с интонациями человека, который привык, что его слушают. Они прошли мимо стеклянных витрин, где в тусклом свете поблёскивали флаконы. Жидкости в них переливались: янтарные, густые, как мёд; кроваво-красные, в которых, казалось, плавают тёмные сгустки; глубокие синие, почти чёрные, напоминающие цвет венозной крови. Богдан поймал своё отражение в одном из стеклянных кубов и не сразу узнал себя. Светлые, пшеничного цвета волосы, которые он обычно зачёсывал назад, сейчас торчали грязными патлами, слипшимися от пота и дорожной пыли. Под глазами залегли тени не хуже, чем у Доминика — серо-фиолетовые круги, обведённые красной каймой недосыпа. Серебряные серьги-звёзды тускло блеснули в полумраке. Лицо осунулось, скулы заострились до болезненной остроты, на подбородке пробивалась трёхдневная щетина — золотистая, почти незаметная на свету. Он выглядел как бродяга. Как беглый каторжник. Как человек, которому нечего терять. — Сколько тебе лет? — спросил Доминик, не оборачиваясь. — Двадцать три. — Откуда? — С востока. — Богдан научился не говорить прямо. Россия, Украина, Беларусь — для французов это всё было одной большой территорией, откуда приезжают дешёвые рабочие и дешёвые проститутки. Пусть гадают. — Документы? — Потерял. Доминик наконец остановился и обернулся. Его взгляд прошёлся по Богдану медленно, ощупывающе, как слепой читает книгу по Брайлю. Он смотрел на золотистые волосы, на серьги, на дешёвую куртку с пятном от кофе на рукаве, на стоптанные кроссовки, из которых торчал грязный носок. Он смотрел так, будто видел не одежду, не грязь, не усталость. Будто видел что-то под кожей, под мышцами, под костями. Богдану стало не по себе. Он поёжился, хотя в магазине было тепло. — Комната уборщика в конце коридора, — сказал Доминик, наконец отводя взгляд. — Инвентарь там же. Ты моешь полы, протираешь пыль, следишь, чтобы витрины были прозрачными. Он сделал паузу. Такую длинную, что Богдан успел трижды вдохнуть и выдохнуть. — В ту дверь не заходить. Богдан проследил за его взглядом. В конце длинного коридора, за которым, видимо, начиналась жилая часть дома, была ещё одна дверь. Обитая чёрной кожей, без ручки, с кодовым замком. Кожа на двери была настоящей — Богдан видел поры, неровности, даже маленький шрам, как на человеческой коже. От двери веяло холодом, хотя в магазине работало отопление. — Понял, — кивнул Богдан. — Не моё дело. — Вот именно. Не твоё. Доминик ушёл так же бесшумно, как появился, растворившись в тенях магазина. Полы его чёрного халата скользнули по каменному полу, и Богдан услышал, как где-то в глубине дома тихо щёлкнула дверь. Он остался один в окружении тысяч флаконов, пахнущих смертью. Богдан постоял минуту, прислушиваясь к тишине. Тишина была плотной, вязкой, как сироп. В ней не слышно было ни городского шума, ни шагов наверху, ни даже дыхания самого дома. Только тихое, едва уловимое гудение — может быть, холодильников, может быть, чего-то другого. Он не знал, почему решил остаться. Может быть, из-за усталости, которая свинцом разлилась по телу и не давала идти дальше. Может быть, из-за того, что в глазах этого странного француза он увидел то же, что видел в зеркале каждую ночь после того выстрела: пустоту, которая ждёт, чтобы её заполнили. А может быть, из-за запаха. Этого сладкого, тягучего, порочного запаха, который обещал что-то, чего Богдан никогда не пробовал. Он нашёл комнату уборщика. Маленький чулан с раковиной, ведром, шваброй и узкой койкой у стены. На койке лежал тощий матрас в пятнах, которые могли быть чем угодно — от пота до чего-то похуже. Сложенное серое одеяло пахло сыростью и хлоркой, но Богдан зарылся в него носом и чуть не заплакал от облегчения. Чисто. Хотя бы чисто. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Перед веками поплыли лица. Колян с дырой во лбу, из которой течёт что-то тёмное, смешиваясь с дождём. Лица полицейских, которые пришли к нему домой через час после убийства — равнодушные, усталые, с привычкой к чужой боли. Лица тех, кто ждал его в подъезде с монтировками — перекошенные злобой, с капельками пота на лбу. Он проиграл. Он бежал, но всё равно проиграл. Потому что теперь он был здесь, в чужой стране, без денег, без языка, без будущего, и единственный человек, который предложил ему работу, пах так, как будто только что вышел из морга.Но выбора не было.Выбор кончился там, в питерской подворотне, когда палец нажал на спусковой крючок.Богдан открыл глаза, достал из кармана мятую фотографию матери, посмотрел на неё в полумраке. Женщина с такими же светлыми волосами и серьгами-звёздами улыбалась ему с выцветшего снимка. Та же улыбка, те же глаза, тот же изгиб бровей. Только она была мёртвая, а он — пока ещё нет. — Я справлюсь, мам, — прошептал он одними губами. — Я всегда справляюсь.Он лёг на койку, не раздеваясь, и провалился в сон без сновидений.