Crying during sex

Вечер не задался с самого начала или не задалось что-то задолго «до». Не задалась вся его почти комичная в своей бесцельности жизнь, просто осознал он это только сейчас, периодически бросая быстрые взгляды на лицо напротив, всего в нескольких метрах от него. Напряжение в воздухе давит физически, прижимает его бетонной плитой к стулу. Два общих перекура он пропустил, на третьем чуть не ушёл в сторону метро, оставив в гардеробе пальто. Лица все знакомые и приевшиеся уже почти до тошноты так, что от одного вида ничего, кроме оплаченной средствами щедрого руководства граппы, в горло не лезет. Телезвёзды — они же почти как семья; терпеть друг друга не могут, но в лицо улыбаются, в стакан тебе подливают, в глаза заглядывают, ждут, когда захлебнёшься. И Олег захлёбывается. Он ничем не лучше каждого из них. Он ведь тоже в каком-то смысле звезда. Треснутая от московского промозглого ветра губа неприятно пощипывает при каждом глотке, и Олег невольно кривится, когда бросает очередной — кажется, уже десятый из череды «последних» — взгляд в сторону. Влад на него не смотрит, шепчется с Марьяной, бездумно и весело глотает шоты, отмахиваясь от Юлика, щебечущего о каком-то очередном околосектантском бреде вроде «тонкостей энергии звука», «многослойности духовного мира», «новой веры», заключающейся в… А в чём она, собственно, заключается? Олег от любой веры, по внутренним ощущениям, с каждой секундой всё дальше: ещё пара сантиметров — пара миллилитров со дна его стопки — и пропасть. Саша шепчет ему что-то на ухо, притягивает за рукав, пытается вовлечь в разговор. Он не может разобрать слов, кивает на каждую третью реплику. Если Олег во что-то и верит, то только в то, что никакая вера его уже не спасёт. Слишком поздно. Голова раскалывается, на часах около двух, и его пошатывает из стороны в сторону, когда он спешно закуривает в нескольких метрах от входа в кафе, прячется в стороне, подальше от бледного света, машинально водит пальцем по ослепительно яркому экрану в попытках забить в приложении нужный адрес. Снотворное закончилось, и он прикидывает в голове, насколько тупо будет проглотить парочку антигистаминных, чтобы уснуть хотя бы через часов шесть. Насколько тупо будет позвонить Ире, чтобы не засыпать одному? Нервная система расшатана донельзя. Лина говорит, что ему надо обратиться к психотерапевту. В Москве каждый приличный человек пару раз в месяц должен отдавать по пять штук, чтобы поныть о своей жизни другому человеку в лучшем случае с корочкой, а в худшем с опытом сорока часов прослушивания онлайн-курсов и раскрученным аккаунтом в «Инстаграме». Но Олег из Самары вообще-то, и она всё ещё в нём отзывается пренебрежительным цоканьем на любой чужой монолог о «незакрытом гештальте» и «неразрешённых детских травмах». Олег свои носит всегда с собой, сжимает крепко-крепко, прячет от других, как личные талисманы: каждый для него важен, и каждый он заслужил. — Представляешь, у меня в гардеробной, похоже, шарф спиздили. Рука на плече. На костлявом запястье чёрной краской аккуратно выведено такое же чёрное солнце. С какой стороны ни посмотри — всё-таки паршивая татуировка. Машинальный порыв отскочить от чужой ладони, так будто глупый узор действительно его опалил, тут же подавляется сам собой, и вместо того, чтобы вздрогнуть, Олег замирает. Палец всё ещё касается экрана: «Вы восьмой в очереди. Придётся немного подождать». «И что теперь, поплачем вместе?» — думал, но, как всегда, не сказал. Слова застревают в горле, пока Влад ждёт ответа. До сегодняшнего дня они не говорили около месяца, кажется. Диалог в «Телеграме» так и остался пустым после очередного «удалить у обоих», в «Инстаграм» Олег не заходил, избегая встречи с чужими глазами на экране в ленте рекомендаций: Влад открывает свой курс, продаёт книгу, улетает в отпуск куда потеплее. Улыбка с экрана сверкает оскалом, белоснежные зубы вонзаются прямо в горло, пока Олег снова и снова прокручивает в кровати один и тот же фильм Габриэле Муччино, таскается по разным телешоу из одной студии в другую, пьёт «Донормил», чтобы уснуть, и в итоге не засыпает, звонит Саше, чтобы поговорить, звонит Ире, чтобы позвать к себе, а потом всего через пару часов провожает её в прихожей, стараясь не сталкиваться взглядами. Владу он никогда не звонит. Воспоминания всплывают в сознании так часто, что пространство и время стираются, становятся незначительными и жалкими в сравнении с бесконечным видеорядом в голове. Бледно-серая простыня смята, чужие пальцы зарываются в волосы, больно цепляются за кудряшки, чёрное солнце обжигает Олегу левую щёку, когда они целуются, и бледные ладони холодом касаются его лица. Влад каждый раз уходит, а он провожает его взглядом с кровати и сдавливает в горле почти убогое «останься, пожалуйста». Самара внутри сплёвывает собравшуюся в горле слюну и говорит, что это будет уже слишком по-пидорски — хотя куда уж более? — здравый рассудок подсказывает, что это просто бессмысленно, и Олег молча валится на спину и смотрит в потолок, слушая, как захлопывается входная дверь, как бьётся его сердце, как отскакивает от стен в коридоре эхо чужих торопливых шагов. Откуда в его жизни столько грязи? В какой конкретный момент это произошло? Или всё это было в нём изначально, невидимым клеймом залегло под кожей, уродливое и кривое, как рубец на печени; никто не видит, но он есть. Он где-то внутри периодически заявляет о себе тупой болью в боку. И ничего не изменится. Влад никуда не исчезнет, мёртвые не встанут из могил, Уилла Смита снова и снова жалит медуза, пока он старается не захлебнуться в ванной перед началом титров. События предательски расплываются на разрозненные, смазанные фрагменты. Когда всё началось? Вот он идёт в первый класс, и отец подбадривающе хлопает его по плечу. Букет хризантем в руке для классной руководительницы закрывает его лицо на общем семейном фото. Учительница умерла два года назад от рака лёгких; он помнит её имя и отчество, но не помнит фамилию — она осталась строчкой в школьном фотоальбоме в кладовке на даче: верхняя полка слева, прямо под папиными коробками с рыболовными крючками и разноцветными лаками для поплавков. В восемь лет на Новый год просил в письме Деду Морозу «Лего», а мама подарила энциклопедию. Он прочитал её шесть раз, но так ничего и не запомнил. В памяти остались только две картинки: одна с полярными медведями, другая с ленточными червями, а потом папа подарил ему на день рождения велосипед, и книгу он больше в руки не брал. В девятом классе пошёл на первую настоящую вписку, там была девочка из параллели: белые волосы, карие глаза, духи какие-то ванильно-цветочные на шею и руки себе пшикает, чтобы скрыть запах сигарет. Смотрел на неё весь вечер, но так и не подошёл; домой вернулся к одиннадцати, мама почувствовала запах алкоголя и расстроилась, Саша долго смеялся. Потом техникум, хотя родители предлагали в семинарию. Может, надо было. Не пропустил почти ни одной пары. Подработка — денег особо не хватает, у отца просить стрёмно. Младшие на Олега смотрят с нескрываемым восхищением: он почти стал настоящим взрослым. Он в их глазах видит свои собственные всего пару лет назад. С Сашей жил на квартире, у отца здоровье портится, с работой не срослось, пошёл в телек — папа разочарован, кажется. Зато со счетами особо проблем нет, и квартира в личной собственности. Потом случился Влад, а затем отец умер и всё закончилось. Закончился сам Олег или всё в нём хорошее. Фасад посыпался, и вылезла вся эта дрянь. Он в ней тонет, захлёбывается, как в мазуте. — Что, правда задело? — Влад молчания не выдерживает, носом шмыгает, поправляет воротник своего безвкусного и почти до неприличия дорогого плаща. — Я думал, ты, как настоящий артист, только для драматичности комедию ломаешь. Олег его понимает не сразу. Голова кружится. Он почти заблудился среди собственных островков памяти с хризантемами, поплавками, медведями и червями, с отцом, смотрящим на него то с гордостью, то разочарованно, но всегда с любовью. И его почти наизнанку выворачивает от осознания, что любить в нём, в общем-то, с самого начала было нечего. — Да поебать мне, — врёт машинально, кутается потеплее в новое пальто. Ладонями локти обхватывает в попытках сдержать навязчивое желание сомкнуть их на чужом горле. Глупое, назойливое, совсем не свойственное ему желание. Он с похорон так и не вышел. Они за ним по пятам следуют каждый день: чёрная ленточка, портрет, надо за стол заплатить, ритуальщики без конца хотят наебать маму. Вместо этого он позволяет им наёбывать себя, потому что его ведь не так жалко. Жалко мамочку и мелких, Сашу тоже жалко, потому что Саша сам по себе «хрупкий», он слишком тонко всё ощущает — так ещё сама мама и говорила. А теперь на телеэкране его фотка с траурной ленточкой — искривлённая версия будущего. В ленте соцсетей только фотки-фотки-фотки; чужой ритуал прощания с прошлым со стороны выглядит как заблаговременные цифровые поминки. Он снова и снова вдавливает палец в экран и ставит отметку «Не интересно». Олег, должно быть, совсем не хрупкий. Его не жалко — жалко тех, кто увидит. — Ты со мной не разговариваешь, — констатирует Влад с напускным безразличием, затягиваясь сигаретой прямо из чужих дрожащих рук и только плечами передёргивает. — Удивительное суеверие для кого-то, кто говорит с мёртвыми, знаешь… — задумывается на пару секунд, а затем тут же, будто сам для себя, говорит: — Я не буду извиняться. Мне не за что. Если дёрнуть рукой, то останется ожог. Размазать чужую полупьяную улыбку — дело нескольких секунд, но Олег так и не сдвигается с места. Внимательно всматривается в чужое лицо. Кажется, он заучил все черты по памяти, как убогий военный стих в пятом классе. Хотя стих он всё-таки так и не заучил. Родинка за ухом и взгляд ядовито-насмешливый, прожигающий дыру размером с пятирублёвую монету в районе его шеи — где-то между кадыком и ключицами. — Отмени такси, я отвезу тебя домой. — Ты пьяный. Олег только сейчас осознаёт, что никакой улыбки и не было. Влад перед ним — растрёпанный и уставший, слишком дорого, но всё-таки не по погоде одетый — стоит, прислонившись затылком к бетонной стене, руки в карманах держит. Между ними расстояние в три шага, месяц молчания и пара неосторожных высказываний в интернете. Между ними абсолютно точно ничего не может быть. Таймер «Яндекса» отсчитывает три минуты до прибытия машины. Сто восемьдесят секунд, пока тёмные глаза скользят по нему сверху вниз. Не сдвигаться с места, не сокращать дистанцию в три шага, оставаться на расстоянии вытянутой руки. — Хотя бы посмотри на меня. — Просьба повисает в воздухе, остаётся без ответа, и Влад сдаётся, делает шаг вперёд. — Что мне сделать? На двух минутах Олег мысленно отвечает: «Исчезнуть». Ему почти хочется, чтобы Влад умер — если не буквально, то хотя бы метафорически; исчез из его головы и памяти дурацким лихорадочным сном, вызванным температурой под тридцать восемь градусов, стёк по телу вместе с холодной водой прямо к голым его ногам, к полу, ниже-ниже, растаял и растворился, разлетелся металлическими обломками по земле, как сбитый в небе сверкающий спутник. Он знает, что один из них попадёт ему прямо в сердце. Он знает, что тут же умрёт вместе с ним, и всё же. Олег думает: «Я тебя ненавижу, я тебя ненавижу, я тебя ненавижу». Олег отвечает: — Поцелуй меня, пожалуйста. Задерживает дыхание, как перед прыжком в воду. Расстояние в три шага сокращается до нескольких сантиметров, и сигаретный дым, так и не успев выветриться, скачет изо рта в рот на выдохе. Остаётся минута до прибытия такси, когда Влад тянет его на себя, держась за края кашемирового шарфа, который Саша подарил Олегу на прошлое Рождество. И Олег каждую секунду умирает и возрождается снова и снова. Треснувшая губа кровит, во рту металлический привкус вперемешку с горечью, и воздуха так мало-мало-мало, когда в салоне эконом-класса они с Владом намеренно сидят как можно дальше друг от друга, и он всё равно в темноте тянется мизинцем к чужой ладони, как будто проверяя, реален Влад или нет. Таксист на них косится осуждающе, включает радио громче, и «Европа Плюс» почти умудряется заглушить шум в ушах, пока Олег вжимает голову в плечи и старается быть совсем незаметным, незначительным и хоть чуточку трезвым. Удаётся только второе. Влад что-то недовольно шепчет про то, что лучше ездить на метро, чем заказывать эконом, а затем вытягивает его из лифта за руку, подальше от камеры, и тянет за собой так, будто квартира принадлежит вовсе не Олегу. Металлический ключ по ощущениям царапает что-то в районе груди, дверь захлопывается, и Олега отбрасывает к стене прихожей. Крючок для вещей больно бьёт в затылок, и Олег невольно шипит, а затем глупо и пьяно смеётся. Влад не замечает. Дыхание обжигает шею. Олег намеренно прижимается ближе, надеясь, что хоть в этот раз он сможет сгореть дотла. Умереть без шанса на спасение, утонуть в этой мерзости окончательно, сокращая расстояние до минимума, хватая Влада за руку прямо над своей личной пропастью и утягивая за собой на самое дно. Он прикусывает чужую нижнюю губу, и Влад хмурится, но ничего не говорит. Сознательно позволяет делать ему больно. Не сопротивляется, когда Олег слишком крепко сжимает его предплечья, почти тянет руки к горлу. Влад только выдыхает шумно и лихорадочно, касается пальцами чужих щёк, шеи, плеч в попытках украсть ещё капельку тепла хотя бы на мгновение, пока момент снова не будет испорчен, пока Олег ещё в нём, пока они ещё рядом. Красная капля растворяется на языке. Кровь Влада на вкус от его собственной ничем не отличается. Он стонет и хмурится, выгибает спину, невольно оставляет след ногтями у Олега на коже — и под кожей, кажется, тоже, где-то в самой глубине сердца. Оно слабое, хрупкое, качает кровь из последних сил, пропускает удар за ударом в надежде спастись, а Олегу кажется, что он вновь умирает. И если только оно снова выдержит коктейль из граппы и «Донормила», то завтра всё начнётся снова. Дверь захлопывается снаружи, когда он безвольно падает на спину, пытаясь на слух сосчитать шаги в коридоре. Каждый отзывается ударом в груди, и Олег снова и снова надеется, что в этот раз удар будет последним.