Интервью Дудю

Интервью

Рига, Латвия. Весна 2021 года.

Номер в гостинице был обычным, даже скучным, если не считать человека, который сидел сейчас в кресле напротив окна. За его спиной виднелись шпили Старого города, черепичные крыши и серое балтийское небо, но Илья Розанов на пейзаж не смотрел. Он смотрел в объектив камеры, установленной на штативе, и ждал. Юрий Дудь, расположившийся напротив, настраивал звук, проверял уровни, поглядывал то в монитор, то на своего собеседника. В номере, помимо них, находились оператор и ассистент, но казалось, что они остались втроем — ведущий, звезда НХЛ и та напряженная тишина, которая всегда бывает перед серьезным разговором. — Илья, спасибо, что согласился, — начал Дудь, когда камера моргнула красным глазком. — Я знаю, что ты не очень любишь интервью. И тем более не очень любишь говорить о себе. Розанов чуть заметно усмехнулся, поправил воротник темно-синей рубашки. Он был немного напряжен — это читалось в том, как его пальцы на мгновение коснулись золотого обручального кольца на шее, висящего на тонкой цепочке рядом с распятием. — Я люблю говорить о хоккее. О себе — нет. — Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой. — Но раз ты приехал в Ригу... Я подумал, что могу сделать исключение. — Почему именно Рига? — Дудь чуть наклонил голову. — Тут не самый очевидный выбор для встречи. Илья пожал плечами, движение вышло плавным, почти ленивым, но Дудь, опытный интервьюер, заметил, как на секунду дернулся кадык собеседника. — Москва... сам понимаешь. Не хочу проверять, как быстро ко мне придут с повесткой за пропаганду нетрадиционных ценностей. — Он усмехнулся, но в глазах мелькнула тень. — Я бы может и рискнул, но Шейн меня убьет. А он страшнее любых полицейских. Дудь улыбнулся в ответ, но улыбка вышла понимающей. — Давай тогда начнем с того, о чем сейчас говорит весь хоккейный мир. Точнее, о ком. — он выдержал небольшую паузу — Про видео с Хейденом Пайком, про ваш каминг-аут, про реакцию лиги — мы еще поговорим. Но первый вопрос, который я хочу задать... он немного другой. Илья, ты помнишь тот день, когда впервые понял, что Шейн Холландер для тебя — не просто соперник? Илья отвел взгляд в сторону, посмотрел куда-то за окно. В комнате повисла пауза. Дудь не торопил. — Помню, — наконец сказал Илья. Голос его стал тише. — Это был драфт. Две тысячи девятый. Нас выбрали первым и вторым. Я был зол, потому что он... ну, ты знаешь. Он был канадцем, любимчиком, а меня все равно взяли первым. Я хотел ему показать, что я лучше. Мы встретились ночью в спортзале отеля. Там были беговые дорожки. — Он снова усмехнулся, на этот раз теплее. — Мы устроили гонку. Как два идиота. — И кто выиграл? — Я, конечно. — Илья улыбнулся уже открыто. — Но дело не в этом. После, когда мы сидели на полу, он протянул мне воду. И когда наши пальцы коснулись... — Он замолчал, подбирая слова. — Ты знаешь это чувство, когда будто током бьет? Я подумал, что это просто адреналин. Глупый. Я много лет так думал. Дудь слушал, не перебивая, давая пространству дышать. — А он? — Шейн? — Илья улыбнулся, и эта улыбка изменила все его лицо — сделала его мягче, моложе, почти беззащитным. — Он сбежал. Просто встал и ушел. Я узнал позже, что у него тогда была паника. Он не понимал, что происходит. Он вообще долго не понимал. А я... я, наверное, понял раньше. Просто не хотел признаваться. — В чем? — В том, что лучший хоккеист, которого я когда-либо видел, — это не просто соперник. Это человек, без которого я не могу дышать. Он произнес это просто, без пафоса, и от этого слова прозвучали еще весомее. Оператор чуть сместил камеру, ловя крупный план: скулы Розанова, его светлые глаза, в которых сейчас не было ни бравады, ни вызова, только усталая нежность. — Вы скрывались одиннадцать лет, — продолжил Дудь. — Это огромный срок. Как вам это удавалось? Не физически, это понятно — отели, тайные встречи. А психологически? Как не сойти с ума? Илья провел рукой по лицу, будто смахивая усталость. — Трудно. Очень трудно. Были моменты, когда я ненавидел всё. Хоккей, себя, его за то, что он не хочет рисковать. — Он сделал паузу. — Но я всегда знал, что это временно. Что однажды мы скажем: «Пошли вы все». И скажем это вместе. — И вы сказали. — Дудь улыбнулся. — Правда, не совсем так, как планировали. Илья рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. — О боже, это видео... — Он все еще смеялся, качая головой. — Мы думали, что умрем от стыда. Хейден, бедный Хейден, он чуть не умер от чувства вины. А мы с Шейном смотрели это и просто... ржали. Потому что это было так глупо. Знаешь, мы столько лет боялись, что нас поймают журналисты, или кто-то из команды увидит, или камеры на арене. А в итоге — FanMail. Поздравление с днем рождения какому-то Брэду. Дудь тоже улыбался, но вопрос задал серьезный: — Лига пыталась вас заткнуть. Комиссар Кроуэлл, я знаю эту историю. Он предлагал вам подписать бумаги, сказать, что это была шутка. Вы отказались. Не страшно было? Илья на мгновение замер. В его взгляде что-то мелькнуло — может быть, воспоминание о том дне в кабинете Кроуэлла, о ледяном тоне комиссара, о напряженных плечах Шейна рядом. — Страшно, — признал он. — Конечно, страшно. Это наша жизнь. Наша карьера. Мы оба пахали как проклятые, чтобы стать теми, кто мы есть. И вдруг один человек говорит: «Подпиши это, или все кончено». — Он сжал подлокотники кресла. — Но знаешь, что я понял в тот момент? Что без Шейна эта карьера ничего не стоит. Я могу выиграть сто Кубков Стэнли, но если его не будет рядом, чтобы разделить эту радость... зачем мне это? — И Шейн сказал то же самое? — Шейн... — Илья улыбнулся той самой улыбкой, которая появлялась каждый раз при упоминании жениха. — Шейн сказал: «Я выбираю его». И встал. И взял меня за руку. И мы вышли. А Кроуэлл орал нам вслед, как базарная баба. — Он хмыкнул. — Жаль, ты не слышал. — Мы можем услышать, если ты этого хочешь — Дудь сделал многозначительную паузу. — У вас же была запись. Илья приподнял бровь. — А, ты про диктофон? Это мама Шейна придумала. Юна — она гений. Она сказала: «Дети, если вы идете к волку в логово, берите с ружье». Мы взяли. И оно выстрелило. — Вы не стали публиковать запись. Почему? — А зачем? — Илья пожал плечами. — Мы добились своего. Мы сказали правду. Лига поняла, что мы не отступим. Кроуэлл... ну, он все еще комиссар, но теперь он знает, что мы не те наивные мальчики, которых можно запугать. А запись... она у нас есть. На всякий случай. — Ты говоришь об этом так легко сейчас. Но я знаю, что путь к этому «легко» был очень тяжелым. Ты сам упомянул, что ненавидел всё. Были моменты, когда ты чувствовал, что не справляешься? Илья отвел взгляд. Его пальцы снова потянулись к кольцу на шее, и он замолчал на несколько долгих секунд. Тишина в комнате стала почти осязаемой. — Я ходил к психотерапевту, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, как трудно даются эти слова. — В Оттаве. К русской женщине, Галине. Долго не хотел идти. Думал, что я же Илья Розанов, я сильный, я всё выдержу. А потом понял, что не выдерживаю. — Что стало последней каплей? — Много всего. — Илья провел рукой по волосам. — Мама. Она... у нее была депрессия. Тяжелая. Я нашел ее, когда мне было двенадцать. — Он говорил это, глядя в одну точку на ковре, будто видел там что-то другое. — И я всегда боялся, что со мной будет так же. Что это передается по крови, как цвет глаз. И когда я начал чувствовать... эту пустоту... этот холод внутри... я подумал: «Вот оно. Началось». Дудь слушал молча, не двигаясь. — Ты рассказывал об этом Шейну? — Не сразу. Я вообще никому не рассказывал. Думал, если начну говорить, то развалюсь. Как снежный ком, который катится с горы. — Илья горько усмехнулся. — Знаешь, в России не принято ходить к психологам. Там считается, что если ты не можешь справиться сам, ты слабак. Мой отец так и говорил. «Соберись, тряпка». — А в Канаде? — В Канаде... — Илья вздохнул, и его лицо чуть смягчилось. — В Канаде всё по-другому. Там можно сказать: «Мне плохо, мне нужна помощь». И тебе помогут. Никто не скажет, что ты слабый. Наоборот, скажут: «Молодец, что признал проблему». Мне потребовалось много лет, чтобы к этому привыкнуть. До сих пор иногда кажется, что я притворяюсь. Что я на самом деле не такой, просто надел маску. — А какой ты на самом деле? Вопрос повис в воздухе. Илья посмотрел на Дудя, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — будто он сам об этом не задумывался. — Наверное... сложный. — Он чуть заметно улыбнулся. — Во мне много всего намешано. Русский мальчик из Москвы, который вырос на хоккее и на страхе перед отцом. Потом Бостонский хоккеист, который научился улыбаться и говорить правильные вещи. И где-то в середине — человек, который просто хочет быть счастливым. С Шейном. С Аней. На диване, смотреть тупые фильмы и не думать ни о чем. — И сейчас тебе помогает терапия? — Да. Не постоянно. Но когда чувствую, что опять начинает темнеть внутри, я звоню Галине. Или просто говорю с Шейном. Он... он умеет слушать. Не перебивает, не советует, просто сидит рядом и держит за руку. Это лучше любых таблеток. — Слушай, я понимаю, что это, может, прозвучит как дежурный вопрос, но меня правда интересует: вы с Шейном — легендарное соперничество, которое длится больше десяти лет. А теперь вы ещё и женихи. Как это уживается? Не перехлёстывает ли через край? Бывает, что после игры, где вы друг другу накостыляли, вы приходите домой и... молчите? Илья усмехнулся, но усмешка вышла понимающей. — Ты знаешь, это, наверное, самый частый вопрос, который нам задают. «Как вы не убиваете друг друга?» — Он покачал головой. — Слушай, мы научились разделять. На льду я хочу его уничтожить. Честно. Когда он забивает мне, я готов разбить клюшку о борт. Но как только свисток — всё. Это работа. А дома... дома мы просто два человека, которые любят друг друга. Иногда после тяжёлого матча мы не разговариваем час-два. Каждый переваривает. Но потом он подходит, обнимает, и всё проходит. — Он сделал паузу, глядя куда-то в сторону. — Знаешь, это даже помогает. Потому что ты понимаешь: этот человек знает, через что ты прошёл на льду. Он единственный, кто реально понимает. Дудь кивнул, давая Илье время перевести дыхание, и аккуратно сменил угол разговора. — Ты упомянул отца. Он был жестким? Илья усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Он был полицейским. Работал в министерстве. Для него главное было — порядок. Дисциплина. Он меня не бил, нет. Но он... — Илья запнулся, подбирая слово. — Он давил. Всегда говорил, что я должен быть лучшим. Что если я не первый, значит, я никто. Мама пыталась его смягчить, но у нее не получалось. Она сама его боялась. — Она боялась, что он сделает с ней? — Она боялась, что он сделает со мной. — Илья сжал челюсти. — Я это понял только потом, когда вырос. Она защищала меня, как могла. А он... он ее просто не замечал. Для него она была пустым местом. Красивая жена, которая должна сидеть дома и молчать. — И поэтому ты уехал в Америку? — Да. Как только смог. Хоккей был моим билетом на свободу. Я знал, что если останусь в России, я либо сломаюсь, либо стану таким же, как он. А я не хотел становиться таким. — Ты стал другим? Илья надолго замолчал. Взгляд его ушел куда-то вглубь себя. — Я стараюсь. — Голос его звучал тихо, но твердо. — Каждый день стараюсь. Шейн помогает. Он... он не знает, каково это — жить с таким грузом. У него была нормальная семья, любящие родители. Иногда я ему завидую. Но он учит меня, что можно по-другому. Что можно просто... быть. Без борьбы. Без вечной гонки за первым местом. — А в хоккее без этой гонки нельзя. Там всегда нужно быть первым. — Это другое. — Илья оживился, в глазах загорелся знакомый блеск. — На льду — это чистое соревнование. Там нет подвоха. Ты либо быстрее, либо нет. Сильнее, умнее, техничнее. И там я знаю, что я лучший. Я это заслужил. А в жизни... в жизни я долго не знал, чего я стою. — А сейчас знаешь? — Сейчас да. — Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была легкой. — Я стою того, чтобы меня любили. Чтобы меня ждали дома. Чтобы Аня виляла хвостом, когда я захожу. Это стоит всех Кубков Стэнли вместе взятых. — Кстати, о Кубках. У тебя их один. У Шейна — три. Это не раздражает? Илья расхохотался — искренне, заливисто. — Ты первый, кто спросил об этом прямо! — Он все еще смеялся, качая головой. — Конечно, раздражает! Он мне об этом напоминает при каждом удобном случае. Но знаешь, я планирую это исправить. — Какие планы? Вы в Оттаве сейчас на подъеме, прошлый сезон был прорывным. — Ага. — Илья кивнул, став серьезнее. — У нас отличная команда. Тренер Вибе — гений. Я никогда не думал, что скажу это, но играть в Оттаве — это кайф. Раньше я приезжал туда и думал: «Боже, какая дыра, как я тут буду жить?» А теперь... теперь это дом. Там Аня, там мой любимый диван, там соседи, которые вешают на деревья плакаты «Мы любим тебя, Илья». — Он развел руками. — Как можно не любить этот город? — Но Кубок? Реально? — Реально. — Взгляд Ильи стал жестким, спортивным. — Мы можем. У нас есть вратарь — Уайетт Хейс, он монстр. У нас есть Трой, есть Лука Хаас, есть Буд. Мы научились побеждать. И я хочу привезти Кубок в Оттаву. Хочу, чтобы эти люди, которые годами ходили на полупустую арену, наконец-то порадовались. Они это заслужили. — А Шейн? Он же в Монреале. Ваши команды — принципиальные соперники. Не мешает? — Мешает. — Илья ухмыльнулся. — Но это весело. Мы теперь можем дразнить друг друга открыто. Раньше я злился, когда он выигрывал. А теперь... ну, злюсь, но потом еду домой и он меня целует, и злость проходит. — Он подмигнул. — Не говори ему, но я иногда специально проигрываю, чтобы его порадовать. — Врешь. — Конечно, вру. — Илья рассмеялся. — Я никогда не проигрываю специально. Он меня убьет, если узнает, что я даже пошутил так. — Илья, ещё про этот год. Весна 2021-го — мир всё ещё в ковиде. У вас в хоккее были эти пузыри, игры без зрителей. Как вы с Шейном пережили это время? Вы могли видеться? Илья вздохнул, провел рукой по лицу. — Это был тяжелый год. Очень тяжелый. Мы почти не виделись. Пузыри, тесты, карантины — всё это сводило с ума. Были моменты, когда я не видел его по два-три месяца. — Он помолчал. — Но, знаешь, это ещё раз доказало нам, что мы друг без друга не можем. Когда ты не знаешь, когда увидишь любимого человека, каждое сообщение, каждый звонок становятся бесценными. Мы научились ценить даже эти дурацкие видеозвонки в два часа ночи, когда он только что с игры, а я уже засыпаю. — Ты сказал, что Оттава — дом. Но Россия — это тоже дом. Твоя мама там. Как ты сейчас прощаешься с этим? Или не прощаешься? Илья помолчал, глядя куда-то в сторону. — Я не прощаюсь. Я просто... откладываю. На потом. На когда-нибудь. — Он сжал пальцы в кулак и разжал. — Я хочу, чтобы мои дети знали, откуда я родом. Хочу свозить их на могилу к бабушке. Хочу, чтобы они слышали русскую речь не только от меня. Но пока... пока нельзя. — Ты следишь за тем, что происходит? — Слежу. — Голос Ильи стал глуше. — Трудно не следить. У меня там брат, племянница. Двоюродные. Знакомые. Я читаю новости, и у меня внутри все переворачивается. — Что ты чувствуешь? — Боль. И злость. И бессилие. — Он резко выдохнул. — Я ничего не могу сделать. Я просто хоккеист. Я не политик, не активист. Я могу только играть и надеяться, что когда-нибудь всё изменится. — Ты говорил об этом с Шейном? — Да. Он... он переживает за меня. Иногда больше, чем я сам. Он говорит: «Не читай, это тебя убивает». Но я не могу не читать. Это моя страна. Моя боль. — А как ты относишься к поступкам власти? Или к ним? Какова твоя позиция? Илья замер. Это была та самая пауза, которую Дудь умел ждать — когда воздух в комнате становится плотным, а тишина — почти осязаемой. Розанов смотрел куда-то в сторону, на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы чуть дрогнули. — Я... — Он начал и замолчал. Снова провел рукой по лицу. — Слушай. Ты должен понимать, что я не могу об этом говорить. Не потому что мне нечего сказать. А потому что я хочу когда-нибудь еще увидеть племянницу и maybe брата. И я хочу, чтобы мои будущие дети знали, где похоронена их бабушка. Голос его был ровным, но в нем слышалась сталь. Дудь не настаивал, только чуть наклонил голову. — Я понимаю. — Я люблю Россию, — продолжил Илья тише. — Я люблю русский язык. Я люблю нашу культуру, нашу музыку, нашу литературу. Я хочу, чтобы мои дети говорили по-русски. Но... — Он развел руками. — Там, где я сейчас живу, в Канаде, я могу быть собой. Я могу держать за руку своего мужчину на улице и не бояться, что меня изобьют или посадят. Я могу говорить то, что думаю, и не оглядываться. Это стоит дорого. Очень дорого. — Ты скучаешь по Москве? Илья долго молчал. Где-то внизу, на улице, засигналила машина. Оператор ловил каждую эмоцию на лице хоккеиста. — Я скучаю по запаху метро, — вдруг сказал Илья. — По тому, как пахнет эскалаторная резина и сырость. По бабушкам, которые продают семечки у переходов. По... не знаю. По тому, что это было мое. — Он усмехнулся, но как-то грустно. — Глупо звучит, да? — Нет, — серьезно ответил Дудь. — Не глупо. — Но я не вернусь, — твердо сказал Илья. — Пока там власть, которая считает меня преступником за то, кого я люблю, — я не вернусь. И Шейн туда не поедет. Я не могу рисковать им. Он слишком... — Илья запнулся, подбирая слово. — Он слишком дорогой. Для меня. Понимаешь? — Понимаю. — он чуть помолчал, а затем продолжил— А какие у вас планы на будущее, когда закончите с хоккеем? Останетесь в Канаде? — О, мы много об этом говорим. — Илья оживился. — Точно останемся в Канаде. У нас уже есть дом в Оттаве, но мы хотим что-то побольше, чтобы хватало места для... ну, для всего. Для гостей, для собак, может быть, для детей. — Он чуть смутился, но продолжил. — Мы хотим усыновить ребенка. Или двух. Это сложный процесс, особенно для двух мужчин, но мы работаем над этим. Шейн уже изучил все юридические тонкости. Он такой — он всё планирует. — Дети — это серьезно. Вы готовы? — Думаю, да. — Илья улыбнулся. — Мы уже прошли такие испытания, что дети нам не страшны. Главное — чтобы они были счастливы и знали, что их любят. А с этим у нас проблем не будет. Дудь выдержал паузу и мягко сменил тему: — Давай вернемся к чему-то более светлому. К Ане. Ты обещал рассказать про нее подробнее. Илья просиял. — Аня — это чудо. Она маленькая, пушистая, разноцветная. Мы нашли ее на ферме у родителей Харриса. Ее кто-то выбросил, представляешь? Просто выкинул на трассу. И она там сидела, замерзшая, и ждала. — Он покачал головой. — Когда я увидел ее, я сразу понял: это моя собака. Я даже не спрашивал Шейна. — И как Шейн отреагировал? — Он сделал такое лицо... — Илья изобразил недовольную мину, надув губы. — «Илья, у нас нет времени на собаку. Илья, мы постоянно в разъездах. Илья, это большая ответственность». А потом Аня подошла к нему, положила голову на колено и посмотрела своими глазищами. И всё. Шейн растаял. Теперь он покупает ей игрушки и ворчит, что я ее слишком балую. Но сам балует еще больше. — Аня знает, что у нее два папы? Илья фыркнул. — Она знает, что у нее два холодильника, два дивана и бесконечный запас лакомств. Остальное ей без разницы. — Вы уже обсуждали свадьбу? Будет большой праздник? Илья чуть смутился, отвел взгляд, но улыбка осталась. — Мы хотим летом. Что-то небольшое. Только семья и самые близкие друзья. Хейден будет шафером, хотя Шейн еще не сказал ему об этом. — Он заговорщицки понизил голос. — Это сюрприз. — А твой друг Трой Барретт? Вы с ним подружились, насколько я знаю. — Трой? — Илья кивнул. — Да, Трой хороший. Он тоже гей, мы с ним... как это... связаны? Ну, ты понимаешь. Мы можем говорить о вещах, о которых с другими не поговоришь. Он теперь с Харрисом, это наш SMM-менеджер, они очень милые. — Он усмехнулся. — Мы с Шейном как старшие братья для них. Поучаем, советуем. Хотя кто мы такие, чтобы советовать? Мы сами одиннадцать лет прятались по углам. — А сейчас не прячетесь? Илья покачал головой. — Нет. Это самое лучшее чувство. Выходить на лед и знать, что все знают. Что не надо притворяться. Можно просто играть. И можно, — он коснулся пальцами кольца на шее, — носить это открыто. — А в России бы ты мог это носить? Илья посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — В России я бы не мог носить это, не боясь, что меня изобьют. Или хуже. — Он сжал кольцо в кулаке. — Поэтому я здесь. Поэтому мы говорим с тобой в Риге, а не в Москве. Дудь выдержал паузу, давая этим словам отзвучать. — Илья, спасибо тебе за этот разговор. Он очень личный, очень честный. Последний вопрос. Если бы ты мог вернуться в прошлое, в тот день на драфте, и сказать что-то тому девятнадцатилетнему мальчику, который сидит в зале и злится на Холландера, — что бы ты сказал? Илья задумался. На его лице сменялись эмоции: ирония, нежность, легкая грусть. — Я бы сказал: «Расслабься, дурак. Это твой человек. Просто подойди и поговори с ним. Не жди семь лет». — Он улыбнулся уголком губ. — Но он бы не послушал. Он был слишком упрямый. — А сейчас? — Сейчас? — Илья посмотрел прямо в камеру, и в его взгляде была та уверенность, которая делала его одним из лучших хоккеистов мира. — Сейчас я счастлив. У меня есть хоккей, у меня есть Шейн, у меня есть собака и целая жизнь впереди. Чего еще желать? — Спасибо, Илья. Это было очень откровенно. Розанов кивнул, чуть расслабившись в кресле. — Передавай привет Шейну, — добавил Дудь, выключая камеру. — Передам. — Илья улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что даже оператор невольно улыбнулся в ответ. — Он будет смотреть это интервью и злиться, что я слишком много болтаю. Но потом поцелует меня и скажет, что гордится. — Так и будет? — Так всегда бывает. Илья встал, пожал Дудю руку, и на прощание бросил: — Приезжай в Оттаву. Познакомишься с Аней. Она тебя покусает, но ты не обижайся. Она так всех приветствует. ---

Конец.