Bite

Уже второй месяц Честер и Мэнди живут под одной крышей. И это пиздец. Несказанный пиздец. Но, он увидел только плюсы.

***

На кухне стояла уже наполовину опустошенная бутылка. Он, без предупреждения, зашел к ней в ванну. от него воняло спиртом. Буэ, Мэнди от этого очень сильно тошнило. Честер, тяжело дыша перегаром прямо ей в лицо, прижимает ее всем своим весом к холодному кафелю. Одна рука уже нагло лежит на ее бедре, пальцы сжимают через мокрую ткань полотенца, вторая упирается в стену рядом с ее головой, запирая выход. — Ну че, Мэнди… — голос хриплый, пропитанный виски и злой уверенностью, — два месяца терпела мою рожу каждое утро. Пора уже перестать делать вид, что тебе противно, а? Он наклоняется еще ближе, почти касаясь губами ее уха. Запах алкоголя становится невыносимым, смешивается с его обычным резким одеколоном и потом. — Я же вижу, как ты на меня пялишься, когда думаешь, что я не замечаю. Как сжимаешь бедра, когда я без футболки хожу по квартире. Думаешь, я слепой, да? Пальцы на бедре медленно ползут выше, задирая край полотенца. — Сегодня я устал притворяться, что мне пох. А ты устала делать вид, что тебя тошнит. Он вдруг резко хватает ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Зрачки расширены, взгляд мутный, но цепкий. — Скажи «пошел нахуй», Мэнди. Четко, громко. И я уйду. Прямо сейчас. Прям с этой вонью, с этой бутылкой и со всем этим дерьмом. Пауза. Он ждет, дышит ей в губы. — Или… не говори ничего. И тогда я тебя прямо тут выебу. Как хотел с первого же дня. Большой палец грубо проводит по ее нижней губе, чуть надавливая. — Выбирай быстро, котенок, у меня терпение на исходе. Мэнди стояла, вжавшись спиной в холодную стену, полотенце на ней уже сползло на пару сантиметров вниз от того, как он давил всем телом. Руки прижаты к бокам, пальцы судорожно вцепились в края ткани, будто это могло ее спасти. Глаза огромные, зрачки бегают от его мутного взгляда к губам, к руке на своем бедре, обратно к глазам. Дыхание короткое, рваное, грудь вздымается слишком быстро. Она открывает рот, хочет что-то сказать, но выходит только тихий, сдавленный звук. Не «пошел нахуй». Не «нет». Просто… воздух, который застрял где-то в горле. Честер это видит. Уголок его рта медленно, хищно ползет вверх. — Вот и все — выдыхает он прямо ей в губы, голос низкий, довольный, как у человека, который только что выиграл партию, в которой и так знал исход. — Ни слова. Значит, выбор сделан. Он резко перехватывает ее запястья одной рукой, поднимает их над головой и прижимает к кафелю. Вторая рука уже не церемонится — срывает полотенце одним рывком, ткань падает мокрой кучей на пол. Теперь между ними только пар от горячей воды и его тяжёлое, пьяное дыхание. Честер наклоняется, проводит языком по ее шее, медленно, влажно, оставляя за собой дорожку из перегара и желания. Потом прикусывает кожу чуть ниже уха, не сильно, но достаточно, чтобы она дёрнулась. — Два месяца ты ходила тут, виляла жопой в этих своих коротких шортах, — бормочет он ей в кожу, — и думала, что я святой? Думала, я не замечу, как ты краснеешь, когда я тебя задеваю случайно? Как замираешь, когда я слишком близко стою? Его свободная рука скользит вниз по ее животу, пальцы грубо, без предупреждения, раздвигают бедра. Он не спрашивает разрешения. Он уже взял его тем, что она промолчала. — Сейчас я тебе покажу, котенок, что бывает, когда молчишь вместо того, чтобы послать меня нахуй. Он прижимается к ней всем телом, давая почувствовать, насколько сильно его уже завело это все. Резко расстегивает ширинку одной рукой, не отпуская ее запястья. — Последний шанс, Мэнди, — шепчет он, почти ласково, но в голосе сталь. — Последний. Скажи «нет». Или раздвинь ноги шире. Он ждёт ровно три секунды. Смотрит ей прямо в глаза. Ждёт, пока она либо сломается, либо взорвётся. Но в любом случае он уже не остановится. Мэнди не сказала ни слова. Три секунды прошли. Ее губы дрогнули, но звук так и не вышел, только тихий, почти неслышный выдох, больше похожий на всхлип. Глаза блестят, ресницы слиплись от пара и от того, что она моргала слишком часто, слишком нервно. Она не отводит взгляд, но и не сопротивляется. Просто стоит, прижатая, голая, дрожащая и молчит. Это молчание для Честера — как зеленый свет на перекрёстке в три часа ночи. Он резко выдыхает через нос, почти рычит, и в следующую секунду его рот накрывает ее губы — жестко, грубо, без всяких прелюдий и нежностей. Язык сразу врывается внутрь, вкус виски и сигарет заполняет ей весь рот. Он целует так, будто хочет проглотить ее целиком, будто два месяца копившееся напряжение выплескивается вот в этот один поцелуй. Одной рукой он все еще держит ее запястья над головой, вторая уже между ее ног пальцы без предупреждения проникают внутрь, грубо, но уверенно. Она вся мокрая, то ли от душа, то ли от того, что происходило последние пять минут, и он это чувствует. Ухмыляется прямо в ее губы, не отрываясь. — Такая мокрая, сука… — бормочет он, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть ей в глаза. — А говорила, что тебя тошнит. Врешь ведь, да? Он добавляет второй палец, резко, без подготовки, начинает двигать рукой — быстро, жестко, подстраиваясь под её судорожные вдохи. Бедра Мэнди сами собой дергаются вперед, и Честер тихо, хрипло смеется ей в шею. — Вот так… хорошая девочка. Не дергайся, котенок, я только начал. Он отпускает ее запястья — наконец-то — и сразу обе руки ложатся ей на талию. Разворачивает ее лицом к стене одним движением, прижимает грудью к кафелю. Холод плитки обжигает кожу. Честер одной рукой запрокидывает ей голову назад за волосы, заставляя выгнуться, второй стягивает джинсы и боксеры вниз ровно настолько, чтобы освободить себя. Он не тратит время на ласку. Просто приставляет член к ней сзади и входит одним резким, глубоким толчком — до конца. Мэнди вскрикивает, звук эхом отскакивает от стен ванной. Честер замирает на секунду, давая ей привыкнуть, но только на секунду. — Тише… — шипит он ей на ухо, начиная двигаться. Медленно сначала, почти выходя и снова входя полностью, смакуя каждый сантиметр. — А то соседи подумают, что я тебя режу. Потом темп ускоряется. Шлепающие звуки смешиваются с шумом все еще текущей где-то воды и их тяжелым дыханием. Он держит ее за волосы, как повод, другой рукой впивается в бедро, оставляя красные следы от пальцев. — Говори, Мэнди, — рычит он, вбиваясь в неё особенно сильно. — Скажи, что тебе нравится. Скажи, что ты этого хотела. Или я остановлюсь. Прямо сейчас. И оставлю тебя вот так, но не кончившую. Он наклоняется ближе, зубы касаются ее плеча, прикусывают, не до крови, но больно. — Ну же, котенок… Скажи. Или я тебя тут до утра ебать буду, пока ты не заговоришь. Мэнди дернулась вперед от очередного сильного толчка, ладони распластались по мокрому кафелю, пытаясь хоть как-то удержать равновесие. Ее дыхание сбилось в короткие, рваные всхлипы — не то от боли, не то от чего-то другого. Волосы липли к щекам и шее, капли воды стекали по спине, смешиваясь с потом. Честер не ждал слов. Он уже понял, что молчание это ее «да». Его хватка на волосах стала еще жестче, он оттянул голову назад, заставляя выгнуться сильнее, чтобы каждый толчок заходил глубже. Двигался ритмично, безжалостно, каждый раз вбиваясь до упора, пока бедра не шлепали о ее зад с влажным звуком. — Не хочешь говорить? — хрипит он, наклоняясь так, что губы почти касаются ее уха. — Ладно. Тогда просто стонать будешь. Громче. Чтобы я слышал. Он отпускает волосы, обе руки ложатся на ее талию — пальцы впиваются в кожу так, что останутся синяки. Притягивает ее на себя навстречу каждому движению, ускоряясь. Ванная наполнилась звуками: шлепки тел, тяжёлое дыхание, ее приглушеные вскрики, которые она уже не может сдерживать. Одна рука скользит вперед, вниз по животу. Пальцы находят клитор и начинают тереть круговыми, жесткими движениями, в такт толчкам. Не нежно, не ласково. Давят, трут, щиплют — ровно настолько, чтобы она начала дрожать сильнее. — Вот так… — выдыхает он, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Чувствуешь? Ты уже течешь «до колен», Мэнди. Два месяца притворялась, а теперь вся мокрая от меня. Он наклоняется, зубы впиваются в ее плечо — сильнее, чем раньше, оставляя красный отпечаток. Потом целует это место языком, будто извиняясь, но тут же снова кусает, ниже, ближе к лопатке. — Кончи, котенок, — приказывает он низко, почти рычит. — Кончи на моем хуе. Прямо сейчас. Или я не остановлюсь, пока ты не закричишь мое имя. Движения становятся ещё резче, короче, глубже. Он чувствует, как она начинает пульсировать внутри, как ноги подгибаются. Не дает ей отстраниться — держит крепко, вбиваясь снова и снова, пока ее тело не напрягается целиком, не выгибается дугой, и из горла не вырывается наконец громкий, срывающийся стон. Честер тяжело вздыхает, чувствуя, как ее оргазм сжимает его до боли. Еще несколько толчков, жестких, беспощадных, и он кончает внутрь, глубоко, все, что накопилось за эти два месяца злости, желания и пьяного раздражения. Замер, прижавшись к ней всем телом, тяжело дыша ей в затылок. Минуту просто стоят так, мокрые, горячие, прилипшие друг к другу. Вода где-то все еще капает. Его рука медленно, почти нежно теперь, гладит ее по боку, поднимается к груди, обхватывает, но уже не грубо. — …сказала бы «пошел нахуй», — бормочет он хрипло, с лёгкой усмешкой, все еще внутри нее. — И я бы ушел. А теперь… теперь ты моя проблема, Мэнди. Он медленно выходит, поворачивает ее к себе лицом. Смотрит в глаза, уже не мутно-пьяно, а устало-довольно. Большим пальцем вытирает каплю воды с ее щеки. — Душ еще горячий. Мойся.