Когда мы были молоды

Передержанный чёрный чай, будто глаза карие, смотрели на Джея сквозь тягостную «тьму» пространства. Он снова вгляделся в чаинки и отодвинул чашку от себя: снег за окном не давал покоя. Уолкер то закрывал, то отрывал серые очи и каждый раз оказывался в разных местах: то дома, то на работе. Домой он возвращаться явно не хочет. По крайней мере, сейчас, потому что обстановка бесконечного одиночества точно не выгонит из него тоску, а злобные взгляды ненавистных соседей прибавят масла в огонь. Когда Джей научится не считаться с их мнением? Джей открывает глаза, привычно смотрит на место, где должно стоять кресло и снова забывает о том, что сделал перестановку. Теперь оно стоит ближе к окну, а не к столу. Так гармоничнее. А вообще, на ум часто приходит мысль заменить половину мебели. Часто также, как и задумка продать помещение (которое с трудом выкупалось) и уехать из города, разорвав со всеми связи. А с кем рвать? Был бы кто. Но мебель выглядит ещё живой, в городе есть родители, а родной кабинет является единственным местом, где Уолкер даже в самом маленьком уголке может найти успокоение. Поэтому, тёмную пелену мужчина разгоняет руками. Не всю пелену конечно, только малую часть. Жизнь сейчас похожа на большой нераспутанный узел. С каждым днем глубокий вдох по утрам даётся все сложнее, а иногда и вовсе сопровождается сдавливающей болью в груди, которая будто пронзает тысячью острыми иглами, но оставляет только один большой шрам. Шрам «горит синим пламенем» каждое утро, а сама фантомная боль усиливается, когда мужчина переступает порог работы. Джей с силой убеждает себя, что дело ни в чем ином, как простая усталость, а не его собственные чувства. Его чувства…. Его чувства? Что Джей ощущал? Когда этот вопрос вторгся в голову, Уолкер внезапно отклонился на спинку стула и приложил к губам палец. Руки дрожали. Было страшно идти по узкой дорожке к действительности его замешательства, которое наблюдалось последние несколько месяцев, было страшно начинать даже с самого начала пути, было страшно медленно подбираться к истине. Было страшно говорить об этом. О том самом. О той самой. За окном пошёл уже мелкий снежок, наконец открывший взор на город. Ноябрь делает Джея счастливым, делал – этот год стал единственным исключением. Исключением, которого ему казалось, он уже тысячу раз как избежал. Но в тысячу первый его все же догоняют. Он подходит к окну и тянет ручку на себя. Погода врывается в кабинет леденящим холодом и окутывает Джея с ног до головы. Мужчина вдыхает резкий аромат ранней зимы и прикрывает глаза на выдохе. Тишь и гладь. Казалось бы – прекрасное утро чтобы не думать ни о чем убивающем душу, но Уолкер скребет ногтями по подоконнику и раздражённо отрицает собственные домыслы – это тяжело, начало дня здесь мало поможет. Снег снова задувает в расстегнутый воротник рубашки и Джей вздрагивает – холодно. Весь мир морозит его и душу и тело. В голову лезет всякая чушь, когда Джей желает с кем-нибудь поговорить и развеяться, но как на зло – звонков не поступает даже от матери с отцом. Окно не таит в себе секреты поиска собеседника, поэтому Уолкер его поспешно закрывает. «Сегодня день-тюлень» – объявляет он и задумывается, не часто ли его посещают эти морские обитатели. Он устал от отдыха. Устал от усталости. Устал от себя. На пятке разворачиваясь от окна, Джей хватает со стола очки, почти упавшие на пол с края. Золотистая оправа, прямоугольная форма. Ему кажется или они старят на несколько лет? На пять, ради примера. Так вот о чем он. Очки почти упали, так как Джей уронил их на самый край стола, сдвинув плотной стопкой листов бумаги до состояния «почти падения». Какой смысл обсуждать это? Они ведь не упали, это главное. Джей задумался, как часто он обращает внимания на мелочи. По всей видимости, очень часто. И все что-ли психологи такие? Когда он успел стать таким клишированным? Когда так сильно постарел разумом? Неужели когда перешел из клиники на дом? А ведь шесть лет назад это для него было лучшим решением. Лучше уж постареть умственно, чем угробить свое и так шаткое здоровье. Врачи говорили ему совсем уходить с работы. «А жить мне на что?» – отвечал он. Джей ведь сам врач, если он скажет себе что-то, будет ли это правильно? Будет ли это правильно, если врачи «всегда правы»? Вообще, ему иногда кажется, что он зря пошёл на эту специальность. «Все психологи – психопаты!» – так ему твердили все, кто был с ним знаком и до, и после окончания обучения. Даже сами пациенты иногда позволяли себе такое неуважение. «Психопат лечит психопата, и каждый берет друг у друга свою недостающую часть, становясь нормальным» – такая философия приходит к Джею обычно бессонными ночами, в реальности дня же на подобные выходки близких Уолкер просто отводит глаза. Ему иногда хочется сказать что-то из тех фраз, что приходят ночью, но на утро они вылетают из головы, и вообще, Джей предпочитает лечить мозг за деньги, а не из вежливости, так что глупость его близких остаётся без какого-либо внимания. От мыслей психолога отвлек звук открывающейся двери. «Удивительно, что не стука, а именно открывания» – подумал Джей, прежде, чем перед ним предстало тело человека вдвое меньше него. «Тело» было не одно. Рядом с ним бегала взад-вперед обеспокоенная белобрысая мамаша, да причём бегала так, будто Джей – призрак, а кабинет – её собственная квартира. – Простите? – единственное, что смог выдавить из себя Уолкер сквозь пучину недопонимания (и уровня наглости по отношению к нему) – Ох, мистер! – будто бы только что завидев его, женщина остановилась и схватив девочку за шкирку, подошла ближе, – вы психолог? – Я – психолог, да. А вы кто? И почему так нагло врываетесь ко мне в кабинет? – по-сухому отчеканил он. – Прямолинейности вам не занимать, – изменилась в лице женщина, – но у вас на двери написано : психолог. – На лбу у вас написано, прости Господи! – прибавил голоса Джей, – вы по всем домам так ходите и ищете где «психолог» написано? – Хамло наглое! Знакомая мне вас посоветовала, поинтересовались бы сначала! – Интересуюсь прямо сейчас. Уважаемая подруга вас манере не врываться без стука не научила? – А зачем я должна это делать? Я в первую очередь тебе деньги платить буду, не забывай. Джей глубоко вдохнул воздух через нос и затеребил ногой под столом. По ощущениям обстановка в кабинете накалялась, будто кто-то закрыл все окна и стал подкручивать температуру в «красную» сторону. Уолкер ощутил каждую нитку своей рубашки на теле, но предпочел выдохнуть также через нос и держать свою лояльность на порядочном уровне. – Я с детьми не работаю, – протараторил он на выдохе. ‐ С чего бы это? – ответ не заставил себя ждать. – Еще раз повторить? Я с детьми не работаю. А почему и как вас касаться не должно. После того, конечно, как блондинка ещё пару раз обозвала его «сукиным сыном» , Джей понадеялся, что она заберёт свое чадо и свалит в противоположном направлении. Но надеялся он зря. Пока мать все продолжала «по заслугам» оценивать сидящего перед ней человека, Джей перевёл взгляд на девочку, что назвал в самом начале « телом, вдвое меньше него». Её чёрные короткие волосы были неровно окрашены у корней, где проступали рядами светлые русые пряди. Большие зелёные глаза подчеркивали криво нарисованные стрелки, а тонкие бледные губы сжимались в ровную линию, и без очков можно было увидеть смешное немое зрелище – девочка без рта. И ещё кое что. Она прятала искусанные до мяса , безобразные ногти на руках в карманах синей толстовки, что доходила ей практически до колена. «Стандартный вид измученного ребенка» – подумал Джейсон неоднократно. Но её мать... – Послушайте, мистер… – Уолкер. – Мистер Уолкер! Послушайте, нам очень нужно! Другие врачи просто не справляются с ней! Я уже на стену лезть готова, она неуправляемая!! – женщина поправила фиолетовый тоненький шарфик на своей толстой шее и дважды хлопнула ресницами. Но Джей не повёлся. Ему таких высылают – на дню не сосчитать сколько. И всем «обязательно нужно!», будто других озабоченных пациентов в мире не существует. – Я сказал что не работаю с детьми. У вас проблемы со слухом? – Уолкер пригладил волосы на затылке и качнулся на стуле один раз. – Нет, вы гляньте на него! Ну пойми же ты человека, прими ребёнка. Что сложного? – женщина стала выглядеть ещё более агрессивно, чем была до этого. Её мерзкие высокие сапоги на шпильке зацокали к столу психолога, и Джейсон поднял брови в знак тотальной оскверненности. Дабы не запачкаться этим неуважением по голову, Уолкер сделал вид, будто ничего сверхъестественного не происходит, и он видит такое каждый день, хотя зная то, что с таким хамством он сталкивается впервые, воплотить задумку оказалось в разы сложнее. Вышел, значит, лечебник из зоны комфорта на работу, а тут уже лопают пузырь его спокойствия. Невыносимо. – Отойдите от моего стола. Я сейчас попрошу тряпку и ведро, будете свои следы от сапог отмывать, – Джей максимально скрывал свой недовольный тон. – Ничего я не стану отмывать. Дочь мою прими, это твоя работа, обслужить нас должен был уже десять раз и с самого начала, а не концерты ломать, – её кудрявые волосы взлетели в воздух вместе со взмахом головы и поднятием глаз на «обслугу», как она и назвала Джейсона Уолкера. Время, когда Джей потерял человечность, размылась граница дозволенного, расплылась культура и этика, зафиксировано не было даже гением. Но даже не будучи гением можно было понять, что руки на столе, сведенные густые брови и медленное поднятие туши со стула – не то что бы к добру. Джей трясся, словно стиральная машина у мамы дома в детстве, когда на неё нужно было садиться верхом и держать весом, чтобы та не упрыгала в режиме «отжим». Но сейчас прыгать на психолога никто не собирался, а режим «отжима» кто-то все же включил, оставив ситуацию на господа бога, который и сам её знал, чем эта буря кончится. Хорошим уж точно нет, а по масштабам – неловкое молчание. На самом деле, все было быстро и резко, просто описать пришлось в слоумо, чтобы вы поняли чётко и оценили ситуацию по всем фронтам сами и без моей помощи. Итак, Джей резко хватается за стол и подскакивает вверх, оказываясь на тридцать сантиметров выше женщины в сапогах на высокой шпильке. Рыжие брови сомкнулись на переносице, глаза сощурились и отразив тень, затемнили свой светлый серый цвет. Зрачки сузились до минимума, кулаки сжались до белых костяшек, внутри все кипело и бурлило как в котле. – Если я и есть обслуга, то я обслужу тебя так, что ты вылетишь с горящей жопой, стервозная сука! – указав пальцем прямо в рожу светловолосой, Джей с плевком выкрикнул эти слова так, что со второго этажа люди за окном услышали. Женщина пошатнулась на месте, и чтобы не упасть, подставила каблучок сапога, сзади себя. Её прежде белое как мел лицо превратилось в спелый помидор, из ушей которого, секунда, и повалит густой пар. Она ткнула ногтем в грудь Уолкеру. – Ах, ты….. – Мама, не надо, – женщина вытянулась как струна и обернулась на детский голос. Вытянув ладошку, возле двери стояла её девочка, которая как раз и являлась причиной сея конфликта. Обратив внимание на себя, она вновь спрятала покусанные ногти в карман кофты и опустила свою маленькую голову в пол. Джей вопросительно сощурил один глаз и склонил голову вправо. Увидев её замученный вид, Уолкер понял, что бедняжка пережила не один, и не два таких похода к психологу, где её мать устраивала спектакль, позорила их фамилию и с гордой головой уходила домой, а дочь плелась следом. Стыд на лице малышки вызвал у Джейсона волну плотного беспокойства, и он всем видом попытался смягчиться. Что, впрочем, ему удалось быстро, а вот его собеседнице – нет. Она так и продолжала стоять почти вплотную к Джейсону и показательно дуть щеки, что каждый разумный человек сравнил бы с детским представлением в цирке. Просто смешно. Уолкер плюхнулся обратно на свой стул, и вдруг волна беспокойства – больше, чем предыдущая в два раза, нахлынула на него вновь. Ему вдруг стало неимоверно некомфортно и стыдно – а ведь девочку ждёт ещё не один такой позорный день, который как подумал Уолкер – ей переживать в тягость. Что бы он мог сделать? Что-бы он мог сде-лать? Сделать для неё…. – Я приму вашу дочь, – внезапно ляпнул Уолкер и тут же пожалел, но только на первые пару секунд. Сначала ему показалось, что на нем станцуют танец тотальной победы, которую он не смог перехватить себе. Ведь он буквально стелется, вот дерьмо, прямо как подстилка этой каблучной, которая небось ещё и шалава, по крайней мере, выглядит она именно так. «И после этого ты зовёшь себя хорошим человеком» – проскальзывает у него в голове и он смеётся, заливно и запрокинув голову, если бы позволила ситуация. Девочка так и стоит, отпрокинув голову, будто статуя. Мать её тоже застыла. Только Джейсон живой и спокойный сидит на своём стуле и едва слышно постукивает краем ботинка. Волна невыносимой тяжести стихла пару минут назад, ровно после того, как Джейсон выставил себя “героем” и сделал одолжение, приняв малявку на сеанс. Сейчас же в голове пустота. Снег за окном резко прекращается, тучи рассеиваются, выглядывает солнце. Рассеивается и сонливость, вызванная холодной погодой. Джей мягко и спокойно вдыхает накаленный воздух и ощущает чистую горечь ситуации в лёгких. Она разливается из крепкого узла по всей грудной клетке оранжевым светом – как первый глоток алкоголя, как первая рюмка, как стакан, капля, грамм – тёплое ощущение во рту, стекающее вниз к пяткам. На выдохе происходит взрыв, а перед взрывом – маленькая пауза, словно щелчок, момент, будто все замирает, и…. в щепки разлетается будущее, искрится как заведенная супер-машина, осколки летят по коже, оголяют раны, Джей медленно тонет в огне, а позже – в пепле. Воздух выходит из лёгких и Джейсон открывает глаза: женщина резко и суетливо достаёт деньги и пихает их психологу в руки, мелкими шагами каблучки перебираются ближе к двери, девочка подходит к столу врача и Уолкер чувствует её бешеную ауру, все замирает вновь, он указывает подростку на стул в углу комнаты, она ставит его напротив стола и усаживается, хватаясь ладонями за края. На фоне хлопает дверь, девочка задумчиво рассматривает купюры в руках мужчины. – Как тебя зовут? – вопрос кажется отдалённым, будто слова сказаны из глубины леса, где каждый звук глушит сильный барьер чистого кислорода. Тем не менее, Джею удаётся докричаться. – Мама так сильно испугалась вас, – отвечает она, но не совсем то, что нужно. – Я её обидел? – Нет. Девочка покачивается на стуле: – Просто…мама ходила по многим больницам со мной, все они были бездушными куклами, а вы…. – она выдержала паузу, – от вас исходит что-то интересное…вы мне нравитесь. Джей зажал слюни за щекой. Его зрачки сузились до песчинок, веки раскрылись, руки из кулаков перешли на расслабленные пальцы. – Я нравлюсь тебе? – Джей переспрашивает, отводя шею чуть вперёд. Повисает неловкое молчание. Девочка с минуту более ничего не говорит. – Я Ника, – как только Джей отводит взгляд, девочка протягивает руку из под стола. Уолкер косится на неё пару секунд, но отвечает, перед этим вытащив ладонь из кармана. Рука у Ники холодная, тонкая и жилистая. Мужчина ощущает мурашки по спине и тут же отпускает руку, возвращая её к своей ляжке. – Джейсон. А у тебя полное имя – Вероника, получается? – Уолкер задал очередной вопрос, надеясь, что он не уйдёт в пустоту, и Вероника ответит. Но опять же, зря. Девочка пилила взглядом стол, крутила на пальце шнурок от своей кофты, шмыгала носом, болтала ногами, но не отвечала на вопросы, что задавал ей её новый “друг”. Психолог постукивает пальцем по дереву. В голове без паузы играет белый шум, из-за которого мужчина не может привести мысли в порядок. Календарь с отметкой “24” скучно висит на двери в комнату. За окном ни дуновенья ветра. Джей задает Веронике ещё вопрос, но та все также его не слышит. Всё события складываются в один сплошной клубок и катятся вниз по склону, пока Джей в четыре раза медленнее бежит по его пятам. Утомление приходит почти сразу, и Уолкер подпирает голову рукой. Веки стремительно улетают вниз, длинные рыжие ресницы касаются веснушчатой щеки, дыхание выравнивается, шум утихает, и все вокруг перестаёт иметь смысл. В темноте сначала мигают мелкие радужные звезды, потом одна большая звезда образовывает длинный туннель и свет в его конце, к которому Джейсон должен бежать сломя голову. Добежать ему не удаётся: тело становится ватным, ноги подкашиваются, и его туша светлым силуэтом расплывается в пятно и закручивается в ещё одну, новую звезду, которая мигает пару раз и затухает навсегда. Организм отрубается, выключает все звезды и тоннели как с помощью рубильника, конечности больше не удержат что-то тяжелее пера, и рука Уолкера, что держит голову, падает на стол. Голова падает сверху, и устраивается поудобнее на ладони, как на подушке. Мирное сопение заполняет комнату. – Джей?.... – Ника наконец вываливается из своих мыслей и теребит рукой волосы психолога. Уолкер, быстро сломленный, но легко подымаемый, разлепляет сонные веки, ещё мало осознавая, что приключилось. – В чем дело? Хочешь что-то сказать? – Да! Вы уснули, кажется, – Вероника резко отпускает его волосы и прячет руку за столом. Джей поднимается, подперев тело локтем и оглядывается по сторонам. Такие вкидоны его организм устраивает ему последние две недели слишком уж часто: тело просто отрубается посреди приема, словно по щелчку, а разум продолжает активность. То есть, он может разговаривать головой, но спит всей остальной тушей, что выглядит не просто странно, а даже пугающе. Кому понравится, когда человек перед тобой продолжает бубнить неразбериху, а сам упал на руку и закрыл глаза? Тем более, позже он поднимается будто ничего и не случилось. Может он просто моргнул и моргание затянулось? Кто знает? – Извини меня, ради Бога! – Джей отряхивает рубашку от невидимых крошек и садится, наконец ровно, – так о чем мы говорили? – Вы спросили, про моё полное имя, а потом про возраст. Мне тринадцать. Исполнилось пару недель назад. – Понял. Что так беспокоит твою маму? Может, ты знаешь ответ? – Знаю. Верóника выдерживает небольшое расстояние между словами. Она рассматривает ровные черты лица Джея, пока тот сопровождает её своим мирным взглядом. Ника замечает, что ресницы, брови и даже волосы у него совсем не рыжие, как ей показалось сперва, а каштановые. С лёгким сиянием цвета апельсина. Если бы он был рыжий, то его серые глаза не смотрелись бы так красиво и гармонично, как есть на самом деле. Он особенный. С едва видимыми веснушками на бледном худом лице, чудесный человек, несмотря на преимущество изъянов в его характере. Его характере. – Папа ушёл рано…., а мне так и нужно сначала начинать? – Ника мешкается, и Джей ускоренно кивает. – Конечно, конечно! – Угу. Вероника мешкается и задумчиво вздыхает, пока Джей, сложив руки у подбородка, не отводит свой серый томный взгляд от неё. – Папа ушёл когда мне было восемь…или девять? Я точно не помню. Помню только то, что мама после его ухода начала намного больше пить, курить и приводить мужчин домой. Их крики по ночам не давали мне покоя. Я не спала по несколько суток, – Ника начинает свой рассказ глубоко издалека, и Джейсон уже жалеет о том, что разрешил ей это, но поздно. Для приличия вопрос сам по себе выскальзывает с языка: – А ранее, когда папа был в семье, мама приводила кого-то в дом? – Джей убирает прядь отросших волос с лица. – Да. Но не так часто. Папа не знал, мама просила ничего ему не рассказывать. Джей задумался о том, как много ребёнок помнит и как чётко пересказывает все события минувших лет. Стало невыносимо страшно, были ли какие события похуже данных. – Потом папа узнал. – Повисла тишина. Джей напрягся, – собрал свои вещи и ушёл. Мама стала вести нехороший образ жизни…., но не потому что скучала, а потому что хотела, чтобы он забрал меня к себе, так как я ей мешаю. И ещё одна нелепая пауза. Она сказала всего пару слов, но Уолкер уже перебирает тысячный вариант ответа, и ни один не подходит. Пот выступает на его лице. – Твоя мать путём пьянства пыталась создать тебе худшие условия, чтобы твой отец пожалел тебя и забрал к себе…., а она сама избавилась от груза? Я правильно понял? – Джей резко откинулся на спинку стула, вытер ладонью лоб и взял ручку со стола. Блокнот ждал, пока он напишет. – Да! Но у мамы ничего не вышло, папа больше ни разу не появился дома, сейчас у него новая семья, но я плохо об этом знаю. – Она молчит минутку. Джей ждёт. – ….Потом мама начала “заниматься”, – Вероника изобразила кавычки, и Джей ещё больше убедился в уродливости её ногтей, – моим воспитанием. Сначала била, сильно. Оставались синяки, ссадины, болячки, иногда даже занозы, потому что она применяла деревянные палки или бруски, которые брала на улице специально. Сейчас вот – врачи, психологи, попытки впихнуть в меня таблетки и прочая ерунда, – Вероника случайно ударяет Джейсона по коленке, пока болтает ногами и тихонько ойкает. Джей скребет ручкой по бумаге и грузит мозг в попытке переварить весь материнский садизм. – А с ногтями у тебя что? Тоже из-за мамы? – единственное, что выкидывает Джей спустя длинное тяжёлое молчание. – Вы заметили?! – Ника подпрыгивает на стуле, – у меня дурная привычка, извините… Джейсон на пару минут перестает моргать, и в голову начинают лезть мысли о дурных привычках. Возможно ещё Ника отгрызает заусенцы, ковыряется в носу до крови, или чего похуже – “дружит” с лезвием. Страшно? Нет. С такими людьми Джей встречается чуть ли ни всю осознанную жизнь. Но не с детьми. Вот именно, что дети не люди. Дети – это есть комок неопределенности. Но не человек. “А кто тогда человек?” – проносится в мыслях. И Джей знает ответ. – Ты когда-нибудь пробовала противоречить маме? – Джей наклоняется вперёд. – Это бесполезно. Я для неё как кукла, – отвечает она. – А если постараться? За что мама тебя чаще всего «наказывает», – теперь Джей изображает кавычки, – ну,…в смысле… – Бьёт в смысле? – Вероника изгибает бровь и выдвигает шею вперёд, становясь похожей на голубя. Джейсон вдавливается в стул и костяшки пальцев белеют, как снег на тропинках за окном. Он чувствует, как его пожирает невиданное раньше напряжение, чувство, будто вот-вот голова разлетится в щепки от негодования. Поэтому то он и не любит работать с детьми – это его слабость. Психолог должен быть беспристрастным и неприступным, будто каменная стена, непотопляемым, как спасательный круг из плотной резины. «Обычных» людей, даже стариков, Джей оценивал как родительскую фигуру, к которой никто не должен проявлять сожаление, так как иметь ребёнка было излишне их прихотью. А дети….ни в чем не виноваты. Дети не виноваты что появлялись на свет, детей никто не заставлял приходить в этот мир и быть обузой существования. Глубоко внутри Уолкер понимал, что его философия неправильная и взрослые тоже когда-то были невиновными наивными детьми. Но Джей живёт сейчас. Когда-то он будет также хладнокровно относиться к бывшим детям и нынешним взрослым. Сейчас же он видит в маленьких ручках, ножках и головах себя? И может выражать лишь безграничное сострадание. Проще говоря: все люди – прототип Джея, взрослый Джей – лицемерный, хладнокровный эгоист, маленький Джей – бедный, брошенный, плаксивый мальчик, которого никто не пожалел, а надо было бы. Когда-нибудь Уолкер поймёт, что мыслит не совсем правильно, но с должности психолога его ещё никто не согнал, а на личной жизни это никак не отображается. Так что все хорошо. – Да, в смысле бьёт, – отзывается Джей и показушно вздыхает в знак глубокого (искреннего) сожаления. Ника понимающие жмурит глаза. – Вообще по любому поводу. Невозможно предугадать, когда она на меня сорвётся. То ли я слишком громко что-то делаю, то ли я в чем-то провинилась, по типу школы или допов… Джей призадумывается, как дальше вести разговор. На ум приходит лишь один вопрос: – А учишься ты как? Тройки, пятёрки? – Четвёрки. – Вероника твёрдо отрезает незаконченные размышления. Джей нехотя принимает удар. В воздухе ещё с начала приёма висел огромный, написанный большими корявыми буквами вопрос «чем мне тебе помочь?». Жаль, что Вероника его не видела. У человека, так сказать, нет определённой цели психологической помощи, её просто затащили по воле опекуна, что и являлось причиной бешенства у Уолкера. Он ПРОСТО не понимал, как он может помочь человеку и в какой сфере это делать. Звонить её маме, говорить «не бейте пожалуйста вашу дочь?», морально готовить девочку к новым побоям? Позвонить в опеку? Там ему навряд ли пойдут навстречу. Что ещё? Прописать таблетки? На это он не имеет права. Пусть он и психотерапевт, но пока находится вне поста, делать такие выкрутасы ему не положено. Лечить мать? Тогда придётся лечить Джея. Перед глазами помаячили ещё пару вариантов решения проблемы, но все они имели плохой исход. Джейсон закусил краешек ручки. Как же иногда сложно. Сложно буквально то, что ему уже заплатили, и работать он имеет право только на совесть. А как работать, если даже основания на приём нет? Джейсон сжимает купюры внутри кармана и уже представляет, как будет давиться тем, что на них купит. – А был ли какой-то особый повод, чтобы привести тебя сюда?, – Джей затягивает паузу, а потом вдруг громко вываливает слова, заставляя Веронику подпрыгнуть на стуле. Она непонимающе хлопает глазами, кажется, совсем забыв почему здесь и зачем. – А….что, зачем что..? – заикаясь произносит она. Уолкер глядит исподлобья как-то по-кошачьи мягко и грациозно, но резко его взгляд потухает, когда он понимает, что перед ним ребёнок, который в глаза то толком не глядит, а уж во взгляде и вовсе не разбирается. Джей запрокидывает голову и на резком раздражительном «уггггрх!», говорит: – Зачем твоя мать привела тебя сюда? Вероника проглатывает слюну и надувает лёгкие, задерживаясь в этом положении, пока Джей не нахмурит брови посильнее. Сердце начинает ускоряться в ритме, Ника ерзает на стуле не решаясь посмотреть на своего целителя, который пилит её взглядом уже некоторое время. Джейсон вжимается в стул руками и костяшки пальцев белеют, как и все лицо. На этом лице как раз таки отчетливо проявляются серые-теперь-голубые глаза, узкие зрачки и томный, ужасающий взор. Вероника под ним сгорает, как под ярким пламенем. – Вероника, – твердо напоминает о своем присутствии он, – почему мать привела тебя ко мне? – Я не… – Отвечай! – Уолкер хлопает по столу и резко подпрыгивает, закрывая рот рукой. Его белое лицо возвращается в красный, зрачки расширяются, брови опускаются вниз. Он с минуту смотрит на девичью щеку, а потом – на слезу, которая катится по ней. – Ника, я… – шепчет он. – Опека приходила, – Вероника хлюпает носом, – учителя пожаловались на мой внешний вид, синяки, ссадины и пугливое поведение, пригнали опеку к нам домой. Я ничего не знала, честно! Они осмотрели дом и пообещали маме забрать меня и лишить ее прав, которые обеспечили бы ей безработицу и бедность. Она повела меня по психологам, как они и хотели, но…., – девочка еле сдерживая громкий рёв, поднимает глаза на Джея, – мама стала относиться ко мне лишь хуже, – и срывается. Убийственный детский плач заливает стены кабинета. Вероника извлекает из карманов толстовки руки и не боясь больше показать своих ногтей, закрывает лицо. Джейсон издаёт тихий смешок и ворочает головой по сторонам, надеясь, что это все – как сон исчезнет. Но ничего не исчезает. Он разжмуривает веки, а перед ним ещё пуще рыдает девочка. Вероника. Вероника… – Вероника…, – сквозь её крик шепчет Уолкер, – тише… Но она не слушает – не слышит. Её лицо искривляется в ужасающей гримасе, рот растягивается в отчаянную улыбку, кожа на губах трескается и школьница утирает пальцами кровь. Джейсон раздражительно ведёт плечами и соскакивает против своей воли со стула. Шкафчик открывается с тяжёлым скрипом – мужчина извлекает оттуда салфетки и спокойно, не делая лишних движений, подходит к девочке. – Возьми, – протягивает он белые платки ей. Она берет. Джей думает. Сколько бы раз ему не приходилось работать с детьми – он совершает ужасные ошибки. Чувство вины поглощает его целиком, пережевывает острыми зубами и отвратно выплевывает обратно на поверхность – к Веронике. К другим детям. Он обещает себе, что больше никогда не возьмёт ребёнка, и потом либо нарушает обещание, либо…. – Я больше никогда не возьму ребёнка, – шепчет он себе. Плечи девочки дрожат. Джейсон нехотя кладёт одну руку на неё, и Ника заметно вздрагивает, но ничего не говорит. Уолкер, появляясь у неё на глазах, снова опускает брови вниз и дует щенячьи глаза, которым верит, по крайней мере, даже каждый взрослый. Вероника прерывисто вдыхает и выдыхает, смотря на психолога как на спасение. Больше у неё никого не осталось. Джей хочет что-то сказать, что-то очень важное, но не успевает – девочка хватается за его штаны и прижимает мужчину в объятия, упираясь носом в его живот. Психолог задерживает дыхание, вытянув руки вперед присаживается на корточки чтобы быть с ней наравне. Проходит минута, прежде чем душа врача тает, и он начинает гладить пациентку по спине. Она громко хлюпает и втягивает без конца воду в нос, чтобы не запачкать одежду. Уолкер трется щекой об её волосы и медленно опускает одну руку в карман. «Душа человека – самое нежное создание на свете. Её можно ранить даже каплей воды» Не мешкаясь, мужчина перекладывает купюры из своих штанов в карман её толстовки. Так будет лучше. *** Свет неоновой вывески переливался резким фиолетово-розовым на лице от лба до подбородка. Джей сделал последние пару шагов совсем недавно и сейчас стоит на снегу, задрав голову ввысь к облакам. Мысли туманятся. В воздухе замер шлейф мелкого снега и лёгкого морозца, который ползёт по стеклам последние полторы недели. Снег на земле чисто белый, нежный, как мороженое, отражающий блестками желто-оранжевый свет фонарей. Вокруг темнота, но зимний ровный покров светится ярким, и небо расступается облаками, делаясь серого, некрасивого оттенка. Но зато все видно. Джейсон переводит взгляд от небесной гущи к тропинке, на которой остались его горячие следы, и засматривается вдаль, в конец улицы, на угол дома, из-за которого он вывернул. Отсюда даже видно крышу ближней к его работе многоэтажки, она нервно подмигивает Уолкеру своими окнами в этот дивный вечер. Мужчина тянется пальцем в перчатке к лицу и отодвигает со рта шарф, делая на выдохе сгусток пара, что клубится секунду перед лицом и растворяется в мелком морозце навсегда. Хочется постоять ещё, подумать, подышать свежим ноябрьским воздухом, прежде чем Джей вместо этой красоты вдохнет в себя табачную эйфорию в палочке из упаковки. Он хочет. Его соблазняет – то ли ситуация, то ли состояние. Ноги становятся ватными, но он не спешит войти внутрь ларька. Свет его вывески под другим углом заливает все лицо мужчины, не оставляя ни сантиметра без внимания. Прозрачные, днем ранее мытые стекла витрины привлекают его как никогда прежде, но он не делает ни шага вперёд, ни миллиметра с места – ничего. Пальто предательски запускает свистящий, печально плачущий ветер под себя, и Джейсон съеживается от секундного холода. Волосы, отросшие уже до глаз, ветер тоже подхватывает и уносит на затылок, открывая вид на веснушчатый лоб, который Джей поспешно прикрывает ладонью в перчатке. Красная надпись нависает лоб в лоб, и мужчина сверяет её с часами внутри ларька – до закрытия десять нагнетающих минут. Либо сейчас, либо вообще никогда. На выдохе вылетает смачный мат, и Джейсон, делая пару шагов, входит в ларёк. На двери звонят противные колокольчики, ветер быстрым темпом залетает вслед за Уолкером, подгоняя его не стоять у порога. Кожа моментально чувствует смену температуры: нос обдает приятное тепло, и мужчина окончательно стягивает красный шарф, оставляя его висеть на шее. – Вечер добрый, Джей! – кричат из-за кассы и Уолкер оборачивается на знакомый голос. За прилавком стоит невысокий парнишка, лет на шесть младше него, тело длинное и худое, а лицо – пухлое, прыщавое и всегда такое веселое, будто прямоволосый совсем не знает проблем. Прямоволосый темненький, кареглазый. Милый мальчишка, Джей его любит чуть ли не как брата. – Добрый, добрый, – отзывается Джейсон сипло. Его голова поворачивается влево-вправо, разминая позвонки, а глаза оборачивают взором внутренности магазина. На двери изнутри висит табличка «на себя» и «добро пожаловать», с рамочкой в виде гирлянды с перегоревшими четными, синими и красными лампочками. Все помещение остеклено, и Джей видит перед собой те же снежные дорожки и жёлтые фонари – только теперь ему тепло и пахнет свежим хлебом с посыпкой. Сзади него – витрины с колбасой, сосисками, мясными нарезками, левее – со сметаной, молоком, творогом и йогуртом с этикеткой, на которой еле различимо значится «вишня, 250/кг». Взор содержимого за спиной продавца привлекает моргнувшая единожды лампочка. Джей оборачивается. На него из-за продавца глядят чипсы, сухари, лапша, мармелад и сухой завтрак – каждая ждёт, что Уолкер в этот вечер заберёт её с собой. – Ну ты чего застыл-то? – мысли развиваются на ветру и вопрос упирается Джею в грудь. Он растерянно поднимает глаза к кассе и делая глубокий вдох, совершает шаг вперёд. – Сигарет мне, – твердо, но с дрожью в голосе произносит он. Брови юноши напротив после услышанного стремительно ползут вверх, он сначала усмехается, потом вдруг поникает, его смешок остаётся висеть в воздухе и Джейсону это заметно теребливо для совести. Будто бы специально, Уолкера переспрашивают: – Сигарет? Что-то случилось? – черноволосый разворачивается лицом к стенду с табаком. Вопрос вопросом, а продать он обязан. – Да ничего не случилось. Слабак я, вот и вся песня, – скулит Джей. Ему ничего не отвечают. – Тебе мальборо? Лайт? – Мальборо, – Джейсон тянет палец по прилавку и стирает со стекла пыль, которая остается серым следом на кожаной перчатке, – рэд только. Красный. Твёрдый, тяжёлый, ярко-выраженный, не по-женски убийственный и до слез обжигающий – вот чего хочет Джей сейчас. Красный-кровавый, цвета вырезанного из груди и смятого в кулаке сердца, прямо как его сердце сейчас. Чувства внутри убивают, а единственное, что убивает чувства – табак. Сильный табак. – Всё точно нормально? Тебя же попрёт, возьми лайт лучше, как обычно, – предупреждает Уолкера его молодой друг. Джейсон понимает свое желание попятиться назад, сказать, что видимо сегодня не в себе, взять лайт как обычно ‐ а лучше вообще ничего не брать, и уйти домой. Но ноги не двигаются, губы лишь мимолетно шепчат «нет», и волосы встают дыбом, когда ему в руки протягивают красную упаковку «Malboro». – Джей? – брюнет не отпускает свою руку до конца и пальцами все ещё держит гладкую упаковку. Ему все ещё хочется запихнуть её назад в стенд и достать привычный «light», но Джейсон вырывает коробку у него из рук, и расплатившись, разворачивается в сторону выхода. За стеклом заметно побелело. За прошедшие десять минут на улице пошёл небольшой снег, и шатен, выйдя из магазина, спрятал сигары в карман пальто. Шарф болтался на шее красным лоскутом, верхние пуговицы пальто Джей поспешил застегнуть чтобы не набраться снега, а джинсы – широкие и длинные, уже имели белоснежные края. Фонарь на столбе мигнул пару раз, и психолог зашагал за угол, под свисающую крышу дома. Мысли были нараспутье. Кто-то в его голове считал, что Джей – герой, спасший душу ребёнка в тяжёлый момент, кто-то – что Уолкер оказал недостаточно помощи и повел себя как идиот, ну а последние думали, что вообще зря это все. А что Джей думал? Ничего. Все эти «кто-то» были отторгнуты пару часов назад, когда Джей вышел на улицу. Уличный свет восходящей луны, снежинки на ворсе пальто, ворох котят в коробке возле помойки – мысли ушли далеко и надолго, оставив Джея наконец в покое и в тишине. На пустую голову и курится легче. Курится! Уолкер снял перчатки, убрал их во внутрь пальто, дрожащими руками пошарил в кармане, прижался ближе к стене, чтобы снег не попадал, и выудил пачку сигарет с объемными знакомыми буквами. Шаг сделался медленнее, пока отправлялась обратно в карман глянцевая обложка и доставалась оттуда же разукрашенная зажигалка двухлетней давности. И вот, все позади, и один на один остался соблазн и соблазняемый – Джей извлек из пачки одну сигарету. Зажигалка заглохла, и пришлось пару раз приструнить пальцы так, чтобы нажать на правильно место и увидеть огонь. Вот и отлично. Уолкер прижимает губами палочку, набитую табаком так, будто с особой нежностью целует девушку. Когда девушка в голове обрела чёрные волосы, «герой» чуть не выронил изо рта свой соблазн, и все же – как давно он не ощущал подобного. Яркий свет освещает щеки, прикрытые свободной ладонью. Джей делает первый затяг. Лёгкие совершают кульбит на быстрых и экстремальных американских горках. Горло обжигает – Джейсон со стоном вздрагивает и пытается взять от эйфории все до последней капли. Светло-розовый неоновый свет заново посещает его разум, зрачки расширяются, а взгляд уплывает в размытие, уличный гул притупяется, уши закладывает как в самолёте. Джейсон готов поклясться, что со всех сил старается не упасть на голый асфальт. Тёплое ощущение внутри живота владеет его речью, когда изо рта выходит длинная дорожка вонючего дыма, в котором Уолкер ещё раз тонет словно в глубокой «розовой» реке. Картинка перед глазами, на счастье, не восстанавливается и Джей наслаждается приходом в полную силу. Ноги идут самостоятельно, и шатен их нахваливает в тысячный раз, рука сама тянется ко рту, губы сами раздуваются в полуулыбке, и только хозяин «этого всего» не может сам здраво думать, потому что теряется в выдуваемом им же дымом, как в наркотике, который слизывают через трубочку в темных подвальных клубах. Куда идут те или иные люди? Куда идёт он? Куда едут машины? Где любовь, деньги, счастье, мирная жизнь, его здоровье? Неужели он создан наслаждаться лишь ЭТИМ, а? Сигарета стлела наполовину, но ты мне скажи, неужели он это заслужил? Незнакомая дорожка сменяется родной тропинкой к работе с вымкой в ровном асфальте. Голова освежается, изображение перед глазами больше никуда не растягивается и не убегает. Уолкер приходит в себя как после сна, который он хочет вспомнить, но никак не получается. По щеке из-за долгого неморгнания стекает ровная линия слез. Джей утирает её рукой и осматривается. Слишком сильная эмоциональная реакция хоть и выбила его из колеи, но сломить – не сломила. Вот и его знакомая дверь. Психолог совершает последнюю затяжку и не рассчитав силы – громко закашливается, сжимая грудь в тонких пальцах. На лице отражается отвращение, он тянет ладонь под пальто и рыщет в кармане помимо перчаток ключи. Они находятся быстро. Хозяин наконец подходит к крыльцу и в миг преодолевает ступеньки. Дом. Работа. Два слова срослись в одно, но можно ли от этого ощущать счастье? Уолкер открывает первую общую дверь, и удивляется, почему она ещё не закрыта в такое время. В тамбуре темно как в аду, Уолкер тысячу раз ругается пока ищет лестницу, и столько же, пока поднимается по ней на второй этаж. Он уверен, что завтра будет оттирать от сколов свои ботинки, чистить и стирать штаны, мыть голову от табачного запаха и остальные в этом духе дела. Недовольство берет верх и единственное, о чем Джейсон мечтает – оказаться наконец в горизонтальном положении на своём любимом диване. Но перед дверью оказывается преграда. Уолкер чуть не теряет сознание от страха и неожиданности – ключ зажимает между пальцев, роняя окурок, брови сводит к переносице, принимает позицию готовности. Но фигура, развернувшись, вынуждает отбросить все свои «готовности», и состярпать самое тупое в мире лицо, потому что несмотря на темноту, при одном освещении луны из окошка, Джейсон узнает своего…. – Дарет?