Бескрайнее небо и плывущее облако

— Да и пошёл нахрен!.. — Кантаро, язык! — Какой к чёртовой матери «язык», Аой?! Мы слишком плохи для нашего гения, чтобы он мог терпеть нашу дерьмовость! Сёго чувствует, как у него скручивает живот, а к горлу подкатывает тошнотный ком. Всё, что он любил и ценил, разваливается по кускам. Кантаро отставляет свой образ, но не для чего-то хорошего, а для того, чтобы ругаться так, что вянут уши. И Сёго не может его винить, потому что видит, что если он не будет сейчас злиться, он в ту же секунду разрыдается на месте. Аой тщетно пытается его утихомирить, растерянно глядя на Тому, в спину уходящему, словно в замедленной съемке, Кею и, конечно… на него самого. Он лидер, он должен что-то сделать. Как-то успокоить Кантаро. Как-то поддержать Аоя. Как-то взбодрить Тому. Как-то… остановить Кея. «Беспощадная реальность выдернула меня из мира грёз и мечтаний. Теперь в моей жизни им места нет…» Голос Кея отзывается в его сердце. Тихий, но убеждённый. И при этом такой… несчастный. Редко когда он мог позволять себе быть настолько уязвимым. Обычно он всегда был несколько отстранённым ото всех и всё же невероятно надёжным и по-своему заботящимся о каждом из них. Но Сёго видел и другую его сторону, которую Кей предпочитал не демонстрировать других. После долгой работы за музыкой он мог заснуть в любом положении, оборвавшись на полуслове. Иногда ему приходилось напоминать об ужине. Или трансляциях. Или репетициях. А иногда и обо всём и сразу. Гении и их причуды. Несмотря на своё красноречие он всегда несколько терялся в общении с более или менее близкими людьми, предпочитая, чтобы за него говорила его музыка. И сейчас… Сейчас тоже был случай из разряда, когда Кей хотел бы, чтобы что угодно, будь то музыка, или ещё что-либо, говорило за него. Но самую главную мысль он донести сумел. Он не вернётся. Сёго не остановит его. Даже если он сейчас его догонит, это ничего не изменит. И всё же… — Сё-тин, я вижу, как тебя это терзает. Лучше сделай это, а то потом будешь жалеть. А я тут со всем управлюсь, — улыбка Томы, даже когда она не яркая и демонстрирующая идеальные белоснежные зубы, греет, словно солнце, и Сёго, несмотря на подкатывающую тошноту, хочется улыбнуться в ответ. И, возможно, заплакать. Потому что при всём желании он не может этого сделать. — Тома, я… Мне так жаль!.. — Вот уж что не пристало тебе делать, так это винить себя, — Тома шутливо хмурится. Скрывает своё волнение, потому что хотя бы кто-то в этой комнате должен быть спокоен. И Сёго, грёбаный же лидер, с этим не справляется. — Иди. Сёго кивает будто по инерции, направляясь к двери, недавно закрывшейся за Кеем, надеясь, что увлечённые перебранкой Аой и Кантаро не заметят и не догадаются, куда он пошёл. И что его не вырвет от волнения прямо на месте. Но когда Кей оборачивается на него, когда его пронзительные серо-оранжевые глаза смотрят на него так растерянно, и так… словно умоляюще, первое, что хочется сделать, это развернуться и уйти, чтобы не терзать дальше ни себя, ни его. Ноги подкашиваются. Что он должен сказать? Что он должен спросить? «Между нами всё кончено тоже?» Сёго опирается о стену и прикрывает рот ладонью. Нет, его не стошнит здесь. Не сейчас, из всех возможных времён, пожалуйста, не сейчас!.. — Сёго?.. Голос Кея звучит так близко. Слишком близко, а на плече ощущается прикосновение его мягкой, нежной ладони, которое в ту же секунду тут же исчезает, будто Кей сам испугался этого жеста. — Я… в порядке, — лжёт он и всеми силами надеется, что Кей проглотит эту ложь. Его взгляд беспокойный и немного напуганный, и боже, видеть на лице любимого человека эту эмоцию невыносимо. — Я… — Мне жаль, Сёго. Я не хотел, чтобы это всё было… так. Кей поджимает губы, нервничает, но не отводит взгляда, и его взгляд говорит больше, чем его рот и язык смогут когда-либо сказать. — Ты… точно не вернёшься? Сёго хочется себя стукнуть. Или побиться обо что-то головой. Он звучит так жалко, спрашивая это, хотя и без того прекрасно знает ответ. — … Мне жаль. Значит, нет. — И мы?.. Кея перетряхивает с ног до головы от этого вопроса, и он отводит взгляд, рассматривая стену пустого коридора, и ещё тише произносит всего одно слово: — Прости. — Это не ответ, Кей! Сразу за этим негромким вскриком, которого, тем не менее, хватает, чтобы Кей вздрогнул, следует укол вины. Это решение ведь явно далось Кею тяжело. Но другая сторона, то ли более эгоистичная, то ли более решительная, заставляет кровь внутри вскипать, заставляет всё внутри трястись от злобы. Сёго всегда старался быть понимающим. Каждый раз, когда Кей засиживался за написанием музыки и после едва ли не спал на ходу. Каждый раз, когда Кей забывал поесть вместе со всеми, и ему приходилось напоминать об этом. Каждый раз, когда Кей неожиданно отлучался куда-то и только уже когда отлучился вспоминал о необходимости сообщать об этом. Каждый раз, когда Кей в ответ на откровенность не отвечал тем же. Каждый раз, когда Кей предпочитал все свои реакции ловушки переживать в одиночестве, но при этом приходил к Сёго всякий раз, когда тот терзался своей. Каждый раз, когда после проведённого вместе вечера с поцелуями и объятиями, Кей следующий день старался даже не смотреть на Сёго, будто ему было стыдно за те чувства, коорые они разделяли. А потом приходил, извинялся, при этом будто виня себя за то, что это делает. Кей просто такой человек. Кей гений. Гении же с причудами. И если ты привязываешься к такому человеку, ты миришься с ними. Потому что его плюсы значат для тебя куда больше его минусов. Его деликатные улыбки во время совместного прослушивания музыки. Его дельные замечания во время совместного изучения деятельности других айдолов. Его растерянные, искренние извинения каждый раз, когда он случайно засыпал у Сёго в комнате, и понимающие улыбки каждый раз, когда Сёго засыпал у него. Его мелодия, написанная с желанием поддержать Сёго после смерти отца. Его самые нежные и согревающие объятия во время того, как Сёго после прослушивания этой мелодии рыдал ему в грудь и рассказывал истории об отце. Его ласковое мычание под нос мелодий во время реакций ловушек Сёго, от которого почему-то делалось легче. Его прикосновения к телу, такие неловкие и неуклюжие, как и вся их нелепая подростковая возня. Его поцелуи, чувственные и кружащие голову. Сёго может слишком долго продолжать. Дурак. — Кей… Тебе было со мной хорошо? Кей молчит с пару секунд, а после, подняв взгляд, улыбается, и от этой улыбки всё внутри сжимается, а ноги едва не перестают держать. — Иногда настолько, что я себя за это ненавидел. За все последние годы, ты и VISTY… Ты особенно… Лучшее, что случалось в моей жизни. Я стал айдолом не для того, чтобы заводить друзей. И не для того, чтобы освещать путь и радовать зрителей. Но вы… ты… Такого человека, как ты, невозможно не любить. Кей смолкает, опуская голову, а Сёго не может нормально уложить в голове его слова. — «Ненавидел»? Но поче- — Не могу сказать. — Секретничаешь даже когда расстаёшься со мной? Ты… невыносим. — Поэтому мне и жаль, — улыбается грустно Кей и берёт ладонь Сёго в свои. Можно почувствовать загрубевшие мозоли на кончиках пальцев Миямы, которые не помогло убрать ни одно из средств, которыми делился с ним Тома — слишком уж тот был одержим игрой на инструменте. — И именно поэтому я расстаюсь, — губы Кея невесомо касаются костяшек пальцев Сёго. Выдернуть бы руку, но ему слишком хочется «надышаться» перед тем, как всё закончится навсегда. — Я не тешу себя иллюзиями. Я знаю, что тебе было со мной тяжело всё это время. Ты заслуживаешь большего чем я и все мириады секретов, которые я не могу рассказать. — «Не могу» или «не хочу»? — … Пожалуй, равностепенно. — Вот как… — Сёго тихо хмыкает. Неужели он так и не заслужил хотя бы немного его доверия? — Тогда я желаю тебе успехов, — он осторожно вырывает руку из чужой не крепкой хватки. — Будь счастлив, Кей. — Угу, — Кей легонько кивает. — Ты тоже, Сёго. Спасибо тебе за всё. Он отступает и начинает идти вдоль коридора. Какая-то часть Сёго всё ещё надеется, что Кей обернётся. Он не оборачивается.