Разоблачения

Джон стал зависим, сам не заметил, как просто-напросто приклеился к полу, сросшись с трухлявым деревом, мучительно ожидая. Пока одна душа откроет глаза, зябко потянется к невидимому солнцу и сладко зевнёт. Не хотелось сторожить глубокий сон; Харрис не желал быть драконом, но видел в Альфреде принцессу. До сухих губ напуганную, зажимавшуюся в плесневелом углу. Джон — рыцарь, он нагло, почти куражно, разорвал бы сон, доставая принцессу из лап чудовища. Ключевая частица — «Бы». Альфред изредка просыпался, и разноцветные белки выплывали из-под век, смущая своим слабым присутствием. Говорил тихо — слизистая покрыта коррозийной плёночкой, но Харрис его слышал, но главное — понимал. Понимал чувства брошенного Альфреда, слепого Альфреда, грустного и умиротворённого. Каждый был другим, пока тот был одним. Джон не путался, не застревал в мыслительной жвачке, прислушиваясь к сипениям чужой груди. — Знаешь, с тобой не страшно, — так открыто, словно Альфред выгрызал это из самого сокровенного. Нужно было ответить едко, самовлюблённо, почти болезненно, но получилось только кивнуть, не Альфреду, а другому себе, который сидел в голове и думал, думал до желтизны зубов. Харрис облизывал, проходил шершавым языком по отсчётам и разным вычислениям, каждую спокойную ночь в замке. В замке, который ожидал принцессу. Он скулил, будто ходьба одинокой пары ног, его изводила, мучала и корёжила. Джон сам был скрученный в трубку, которую согнули пополам и всунули в концы два пальца — так интересней. Альфред словно трогал, касался невидящим взором, а потом улыбался, нащупывая пальцами ворот халата. Лололошка видел это, наблюдал, притаившись неподалёку, и всё до оцепенения понимал. Понимал лучше любого учёного и гения, потому что состоял из чувств и был окружён ими. А Харрис просто был рядом, возможно, обходил стороной, но никогда не входил, не вторгался в чужую душу. Может быть, проникал в чужеродные, слюнявые мысли, но не в сердце, не в желудочки или предсердия. Он не знает, что это, почему так болит в грудине, словно изломали позвонки? Гений впервые вошёл в тупик. Джон водил Альфреда на прогулку, тщательно следил, иногда брал за руку, говорил, что рядом обрыв, но его там не было. Харрис просто хватал ладонь и водил пальцами по камушкам в коже и под кожей. Исключительно научный интерес. — Оу, Джон! — пропел Ло, сложив руки в замочек, словно попытался разорвать сходства между ними. — Что? Что Джон? — прошипел Джон сквозь зубы, ему заранее не нравился приторный тон двойника, такой склизкий, будто говоришь ты. — Джон, посмотри на себя, ты же переживаешь за него! Все эти расчёты, что ты проводил, когда сидел рядом с Альфредом, ты переживаешь за него! Кто-то спустил курок. Пришло не осознание, нет, просто какофония нависла над Харрисом, спесь поутихла, а чужое дыхание стало настырным, эвтюмия Альфреда поражала. Как он может быть спокоен, когда… когда перед Джоном пронеслась пуля, когда чуть не пришибла его на месте!? Харрис не переживал, просто поддерживал жизнь, просто. Просто. Всё у него просто и понятно, а внутри что-то непростое и непонятное. Лучше сказать: интерес, влечение, любопытство, но никак не слово с буквами "Л. Ю. Б. О. В. Ь". Это слово стало табу. Джон зиждился на науке, сравнивал свою жизнь с буклетами, которые говорили, как нужно жить. А жить надо уметь. Перво-наперво, должна быть витальность, потом всё остальное. Харрис спотыкнулся уже на первом. А вот Альфред умеет и живёт. Легко и умиротворённо, не задумываясь о будущем. Ощущения такие, словно именно Джон здесь скоро умрёт, а не наоборот. Умрёт и умрёт — делу до него нет. Альфред чувствовал флюиды, которые с промежутками хлестали из Харриса, такие тошнотворные и отчаянные, что хочется закрыть глаза и больше не открывать. Умрёт — печалиться никто не будет. Спал ли Джон в последние два караса? Нет, или да, скорее наполовину, что-то между. В науке нет сна, нет боли, ну, боль есть, только внутри… так же нет и Л. Ю. Б. В. И, но Харрис не упоминает это на страницах вычислений. Может, всё-таки на пару мгновений проскальзывает переживание, печаль и сплин. Он умрёт, а Джон будет жить… жить, жить, нет, он будет существовать глупо и без цели. Бродить по мирам, по вселенным. Ведь если есть во вселенной Лололошки, то будет и в его, найдёт Альфреда, другого. Заменит и глазом не моргнёт. Харрис сам себе не верит. Уверяет, но не верит. Дыхание сбивчивое, надрывное и до одури пропитано абулией, такой, что больно и потужно. Аберрация — это Джон, он брак, дефект, что-то такое ненужное: выплюнь — не заметишь. Альфред заметил, подобрал, трепетно потирая кожей. У Харриса всю его незавидную жизнь был лудус, быстрый, что даже если привяжешься, то не мучительно оторвёшь, а сейчас перед ним сидит воплощение двух невозможных: эрос и филии. Это как пластырь, хочешь оторвать, показать наружу слой мякоти, но не можешь. Мытарство прошмыгнёт сквозь пластырь, если будешь настырным. Джону плохо. Он видит, что Лололошке тоже, но не так сильно. Хочется ругаться, закричать, завопить, что все черствы и холодны, пока не посмотришь в зеркало. Ни капли сострадания. Но это не так! Не так! Они и он не замечают бессонных ночей, скупых, солёных слёз во время прогулок и тягостных ожиданий. Харрис кровью и потом старается сохранить Альфреду гомеостаз, любой ценой, но сам не понимает, что нужно начать с себя. Никогда у них не будет релевантности. — Джон, почему ты сидишь со мной? — очень хрипло и рыхло спросил Альфред, а Джон смог только гулко сглотнуть вязкую слюну, поёжась на прохладном полу. Он и забыл, что Альфред может говорить так слёзно. — Я… слежу за твоим состоянием, — почти не соврал, совсем чуть-чуть утаил. — Не волнуйся, со мной может посидеть Беренгарий, — Харриса сморщило от самого факта, того, что кто-то другой может посидеть. Посидеть-то посидит, но Джон не просто следит, он анализирует, самокопает и… успокаивается, когда каждый раз слышит шмыги носа, кашель и редкие громкие вздохи. — Он не понимает всех тонкостей, — когда Харрис стал так много врать? Он укутался в халат, инстинктивно подползая ближе к Альфреду. — А мне кажется, тебе нравится, — пробормотали куда-то в темечко, но так ровно и чётко, что даже реальность ослепила. Ему. Это. Нравится. — Ха, Аль-фред, — с придыхом брызнул Джон, дёргаясь от чужой руки на макушке. Она прибила, пригвоздила к полу, а когда начала двигаться вообще, вынудила зарыться лицом в ладони и горько, горько взвыть. Харрис не видел ни одного пункта в буклете о том, что любые гении науки могут разрыдаться от прикосновений. От разоблачения.