Критерий разумности - 19

Новая база, которая запасной была, выглядит точно так же, по-моему, как и старая, поэтому мы заселяемся в точно такую же землянку, но в первую очередь много спим. На дворе уже декабрь, и как он наступил, я просто не заметила. Календаря у меня нет, да и зачем он мне? Война будет идти аж до сорок пятого года, только я число не помню, только год. В немецких школах этому всему не учат, история почти никому не известна, а я больше коммунистическую литературу во время подготовки читала, не догадавшись на ход войны посмотреть. Снова начинаются тренировки, но я уже понимаю, что они не просто так, и стараюсь изо всех сил. Я и раньше старалась, но сейчас, кажется, вдвойне, хотя офицеру я, конечно, не попала, куда целила. В живот ему попала, что тоже хорошо получилось, если в бою, как у нас было, потому что ему помочь хотели, и я их того. Немцы нелюди, и в отношении них не может быть жалости. — Давай поговорим, — предлагает мне товарищ комиссар после тренировки. — Оля, я заберу у тебя воспитанницу. — Хорошо, Филимон Васильевич, — кивает она, забирая у меня наполненный камнями рюкзак. — Только Таню потом покормить надо будет. — Покормим, — улыбается он, показывая мне в сторону землянки. Я иду вослед, не очень понимая, зачем ему со мной говорить, но взрослых я не спрашиваю. Хочет поговорить, значит, так надо. Вот мы заходим внутрь, он кивает мне на стул, сам за стол садится, отчего-то вздохнув. С улыбкой смотрит на меня, и в глазах у него доброта такая, какую я только у дяди Сережи видела. — Сейчас чай принесут, — произносит Филимон Васильевич. — А пока я тебе просто мои наблюдения расскажу, хорошо? — Хорошо, — киваю я, находясь в полном недоумении. — Когда твои родители погибли, ты оказалась в ситуации, когда опасно все вокруг, — мягко произносит он. — Поэтому нашла выход в ненависти к немцам. Насколько я понимаю, ко всем? — Да, — киваю я. — И к прислужникам их, и… — Да, при этом тебе не за что зацепиться, — будто самому себе говорит товарищ комиссар. — Ты Зою принимаешь как истину в последней инстанции, но тебе нужны близкие люди, иначе сойдешь с ума. — Вы хотите меня… отправить? — запнувшись, спрашиваю я. — Нет, Таня, это пока невозможно, — вздыхает он, потянувшись ко мне, но в это время чай приносят. И вот пока его сервируют, я обдумываю то, как он говорит, пытаясь его цель понять. Все пытаюсь, но не могу, потому что информации у меня мало. Поэтому я пью очень вкусный чай, согревающий и будто изгоняющий все мысли из головы. Я жду, что скажет товарищ комиссар, но совсем уже не думаю ни о чем, потому что устала, наверное. — Отправлять тебя никто никуда не будет, — говорит мне товарищ комиссар, и я вздрагиваю от звука его голоса. — Но мы с тобой будем заниматься. Читать газеты и просто разговаривать, а то ты в своей ненависти действительно с ума сойдешь. — Хорошо, — киваю я, а он… Он начинает мне рассказывать о том, как поют птицы на рассвете, как посреди ночи восход золотит край посветлевшего неба, как поет река и нежно гладит ветерок. Я совершенно заслушиваюсь, даже о чае забыв. Но вот то, как он говорит, трогает какие-то струны в глубине моей души. Что-то изнутри отзывается на его слова, появляются странные желания — петь и плакать. После разговора я очень задумчивая, даже и не замечаю, как к столовой прихожу. Потому что выходит у меня, что, кроме своей ненависти, я не вижу ничего, а это очень плохо. Вот сейчас мы в зимнем, очень морозном лесу. Мне не холодно, потому что я одета тепло — полушубок, ватные штаны, рукавицы, шапка, откуда только все это нашли. Но помимо холода есть серебряный снег, застывший на ветках деревьев, названий которых я не знаю. Есть звуки, серое, по-своему красивое, небо над головой и люди, не желающие мне зла. Ну а те, что хотят мне плохо сделать, они дальше, за лесом, и это желание у нас взаимное. Мне нравится моя винтовка, но я понимаю — она шумная очень, хоть и удобная. Поэтому пострелять мы ходим из Олиной. Чаще всего с группой к дороге ходим — наблюдать. Товарищам нужно наблюдать, а мне при этом можно пострелять, только не по немцам, а то они всполошатся, и всем будет плохо. Вот и сейчас вечер уже, темно, поэтому движение на дороге замирает. Зоя уже готовится отход скомандовать, но тут вдруг слышится звук мотора. А холодно уже так, что слезы в глазах замерзают. На самом деле нет, я шучу просто так. — Что там? — интересуется Зоя у Оли, внимательно смотрящей в прицел. — Мотоцикл и легковушка, — отвечает та. — Можем взять. Таня заглушит легковушку, а я мотоцикл. Она самое тяжелое себе берет — по мотоциклу в сумерках попасть тяжелее, по-моему. Я его почти и не вижу, а вот автомобиль… Неверный лунный свет освещает куда-то очень сильно торопящихся немцев. А если они торопятся, то надо их остановить и спросить, куда это они, правильно? Дорожной полиции тут нет, ну так мы за нее будем, почему бы и нет? — Пробуем, — кивает Зоя. Мы сегодня втроем, поэтому она старшая. — Учитывая, что он к фронту летит, может быть что-то важное. — Таня, не спеши, — советует мне Оля, — стреляй по готовности. — Поняла, — я киваю, внимательно следя за огоньками на дороге, а затем приникаю к прицелу. Как правильно выцеливать ночью, я помню, а еще мне очень тепло внутри от доверия. Мне Оля доверяет стрелять, а не приказывает передать винтовку Зое, которая тоже умеет, я знаю это. В отряде у всех есть несколько умений, поэтому тот факт, что я могу перевязать и на рации работать, никого и не удивил. Зоя мне объясняла: в строевых частях, которые обычная армия, это необычно, но у нас очень особая часть и необычная, поэтому всё вот так. — Три… два… один… — считает Оля, и я тяну спуск одновременно с ней. Выстрел меня привычно уже встряхивает, но я не теряюсь, заметив, что у меня все получилось — удлиненный автомобиль, судя по звуку, в дерево ударяется, а мотоцикл я вообще не вижу. Теперь Зоя и Ольга бегут за уловом, а мне нужно на месте лежать и смотреть, чтобы никто их не обидел. Я и рассматриваю в прицел внимательно, хоть и не вижу почти ничего. Затем я слышу, как заводится мотор, и автомобиль куда-то в лес уезжает. Это Зоя, наверное, решила увезти машину с дороги, чтобы толпа немцев за нами не погналась. Потому что я убивать немцев люблю, а вот мысль о том, что они могут Зое плохо сделать, меня пугает. Значит… Правильно все получается? *** Вот дальнейшее меня удивляет, потому что Зоя, притащившая какого-то немца и толстый портфель, сразу же разворачивает рацию, и спустя полчаса, наверное, на оставленной нами дороге гремят взрывы в сопровождении низкого, какого-то утробного гудения. А я пока на немца посматриваю, он пытается хорохориться, предлагает нам сдаться, я даже удивляюсь от такой наглости. — Ты немец, — объясняю я ему по-немецки, улыбаясь. — Нелюдь, мерзкое существо, противнее мокрицы. Я убью всех вас. — Мы высшая раса! — выкрикивает он. — Мы почти взяли Москву! — Очень скоро вы будете бежать, — продолжаю я спокойно рассказывать ему, ведь этот немец почти труп. — А я пойду за вами и убью всех. Чтобы никто из вас не остался живым. Мне все равно, сколько вас, пока у меня есть патроны. Сейчас тебя допросят, а потом отдадут мне, и я посмотрю, какого цвета твои кишки. — Вас найдут! Вас уничтожат! — он пытается кричать, но Зоя ему этого не позволяет. — Это вас уничтожат, — я уже представляю, как он будет медленно подыхать. — Всех до единого. А я тебя повешу на твоих кишках. И вот теперь он пугается. Может быть, от того, что я использую специфические, для немцев характерные, слова, ведь он, судя по выговору, шваб… Может быть, причина еще в том, что я улыбаюсь и буквально вижу, как его на куски порежу? Не знаю, но он откровенно пугается, а Зоя, свернув рацию, мне портфель протягивает, с интересом глядя на этого червяка. — Почитай, что там такого интересного, — мягко просит она меня, а потом уже на «хохе» добавляет: — Мы на своей земле, а ты пришел сюда без спросу, поэтому тебе надо очень постараться, чтобы остаться живым. Он видит, что мы его не боимся, а я еще и интересуюсь у Зои, можно ли мне кусочек немца сейчас, а остальное, когда он не нужен будет? Кажется, он мне верит, а она старается не смеяться. Я достаю из портфеля папку, начинаю читать там написанное, но почти ничего не понимаю. Мне кажется, что это очень важно, однако суть прочитанного не могу осознать. — По-моему, это приказ о наступлении куда-то, — не очень уверенно сообщаю я Зое. — Только я не очень понимаю куда. Давай вкусного расспросим? И вот тут немец показывает, что понимает по-русски. Правда, он против того, чтобы называться вкусным, но кто же его спрашивает? Зоя достает нож, о чем-то его негромко расспрашивая, а в это время где-то далеко за спиной падают бомбы. Ночь уже совсем спустилась, не видно ничего, но у меня ручной фонарик есть. В его свете Зоя с ножом очень зловеще смотрится. — Наши бомбят, чтобы следы наши скрыть, — негромко объясняет мне Оля. — Будет считаться погибшим, заодно и у них будет повод шпиона поискать там, где его нет. — Фашиста с собой, — делает вывод Зоя. — И быстро бежим домой. — Понятно, — киваем мы, потому что действительно все понятно, после чего отправляемся в путь. Бежать мы, конечно, не бежим, но немец ведет себя тихо, потому что за ним я, время от времени принимаясь просить разрешения отрезать кусочек. По-моему, он верит в то, что я его в пищу употребить хочу, потому что быстро бежит и тихо, что интересно. А бежим мы странно — то бегом, то шагом. Командует Зоя, но я не спрашиваю — потому что берегу дыхание, ну и немца надо время от времени подбадривать. Кажется, немец решил, что мы к дороге ходим, чтобы на немцев охотиться. Я же сказала ему, что они как животные, а теперь вот прошу отрезать кусочек, потому что проголодалась. Ну еще я шучу по-своему, отчего девушки хихикают время от времени, вот нашей добыче не до смеха. Ну я про адреналин шучу, который из него, пока мы добежим, выльется, и мясо горчить не будет. Все-таки, кажется, где-то внутри я все происходящее игрой воспринимаю. Ну, или уже сошла с ума… Потому что мне радостно сейчас, а о том, что убить могут или захватить, я не думаю. Это, наверное, плохо, и надо будет с товарищем комиссаром поговорить. Если я психованная, может, меня надо на цепь посадить, а то вдруг на своего брошусь? От этих мыслей мне очень грустно делается, но на привале меня Зоя обнимает. — Ничего, маленькая, — ласково она ко мне обращается, как к совсем ребенку. — Дойдем до дому, расскажешь, отчего тебе грустится. А я ластюсь к ней, потому что у меня никого же нет на свете, только она. И мне кажется, Зоя это понимает. Но нам нужно спешить, и я снова встаю на ноги, чтобы бежать и идти в свете луны. Мне кажется, немец убежать хочет, поэтому я почти на ухо предлагаю ему попробовать, потому что тогда мне никто не запретит его на котлеты пустить. Так мы и появляемся в лагере, сильно удивив тех наших, которые не спят. Они сразу же берут немца за руки, не позволяя убежать, а на меня совершенное детство накатывает, вот хочется мне пошалить, и все тут. — Держи меня, — шепчу я Зое, немедленно меня поперек корпуса обхватившей. — Ну дай кусочек! Ну опять со всеми делиться придется! Ну пожа-а-алуйста! Немца уводят, а к нам подходит дядя Андрей, уже в сильном удивлении. Сначала ему смеющаяся Зоя докладывает, а я старательно делаю обиженный вид. Ну а потом уже он интересуется, отчего все такие веселые, а я и говорю, что мне не дали немцем полакомиться. — В смысле? — не понимает дядя Андрей. — При начальном допросе Танечка наша объяснила немцу, что он нелюдь и годится только в пищу, — объясняет ему Зоя. — Ну его и впечатлило. — Меня б тоже впечатлило, — хмыкает наш командир. — Идите отдыхать, все остальное потом. Ну отдыхать так отдыхать. Тем более, мы набегались, а раз дорогу по одному нашему сигналу бомбить стали, несмотря на то что это опасно, то новостей у меня, выходит две — наши не так далеко, а то бы не долетели, и наше слово значит очень многое. Ну не мое, конечно, а нашего отряда. Правда, что это может значить, мне совсем непонятно, но учитывая, как все возбудились… Но это мы потом узнаем, а сейчас нам надо спать ложиться. Устали мы сильно, по лесу бегая, поэтому, наверное, я себя, как маленькая, и веду. А утром уже узнаем, кого мы поймали и чем нам это грозит. Хотя я, наверное, знаю, чем именно — будем еще охотиться. Потому что немец должен быть мертвым, тут без вариантов. Каждый из пришедших сюда должен умереть, а потом будет потом. Я с трудом избавляюсь от верхней одежды и плашмя падаю на койку, уснув, кажется, еще в полете, потому что ничего больше не помню. Просто, как выключили.