Критерий разумности - 19

Утром «родители» уезжают на работу, не потрудившись меня разбудить, но у меня есть свой будильник. Учитывая, что мне четырнадцать, в случае опоздания мне будет очень неприятно. Ну их предупредят, конечно… Мелкая месть, ни на что больше не способны. А нет, записка: «Ты лишена карманных денег». А карманные деньги — это и автобус, и питание в школе. Ладно… Хотят такую игру, будет им такая, что пожалеют. Я натягиваю джинсы, потому что в юбку в нашей школе может залезть только сумасшедший. Особенно в моем случае. Хлеб я взяла, немного денег есть, ведь проездной мне не покупали, чтобы иметь возможность шантажа и наслаждаться моим унижением. В точности как в той статье о немцах. Действуют они теперь по-другому, но не отличаются ничем. Дай им волю, они бы меня избили, да нельзя им сейчас, тюрьма за это светит. Впрочем, другие методы всегда найдут, недобитки… Я отправляюсь в школу с тяжелым сердцем. Прогулять нельзя — с полицией искать будут, поэтому придется идти на эту каторгу. Спускаюсь, вежливо раскланиваюсь с соседями, но меня останавливает фрау Бригитта с первого этажа. У нее цепкий, внимательный взгляд, полностью седая голова, а сама она всегда в сером платье ходит. По-моему, в одном и том же, годами. — Танья, — трудно ей мое настоящее имя произносить, — подожди, я отвезу тебя на своей машине. — Спасибо… — я сильно удивляюсь. На машине — это я за полчаса приеду, то есть рано слишком. У фрау Бригитты синий «Фольксваген гольф два», который выпустили лет тридцать, кажется, назад, но он еще бегает, и очень даже резво. Я забираюсь внутрь, сразу же пристегнувшись, затем грациозно усаживается и она, заводя древний, как мамонт, транспорт. Мы выезжаем с нашей улицы, проезжаем еще немного, потом только она начинает говорить. — Тебе душно в Германии, ребенок, — мягко сообщает мне фрау Бригитта. — Ты не приняла нас, потому что твои опекуны не любят тебя. — Мне здесь плохо, — киваю в ответ, вздыхая. — Но там у меня тоже никого нет. Я никому не нужна, фрау Бригитта. — Я посоветую твоим опекунам специалиста, — она не называет их родителями, что еще интереснее. — Не сопротивляйся этому визиту. Возможно, у него будет рецепт. И обращай внимания не на слова, а на их смысл. — Спасибо, — благодарю я совершенно не обязанную мне помогать женщину. — Иди, ребенок, и да поможет тебе Бог, — она крестит меня, показывая на дверь, а я обнаруживаю, что доехала до школы. — После уроков приходи, расскажу тебе интересную историю. — Обязательно! — обещаю я, вспомнив, что сегодня пятница. Значит, только до обеда выдержать, а потом… Потом никому не попасться — и домой. Я прощаюсь и медленно иду в сторону школы. Как там в той книге было… Стараюсь перейти на шаг, о котором писалось, чтобы тихо ходить и при этом все слышать. Интересно, кто такой этот дядя Сережа… Надеюсь, однажды я узнаю, а сейчас я стараюсь идти мягко, осторожно, медленно входя в школу. Прокрадываюсь мимо не замечающих меня школьников и со всех ног взлетаю на наш этаж. Действительно сегодня будто и не заметили — ни обзывательств, ни попыток схватить за выпуклость, будто и не увидели совсем. Хороший метод, мне нравится. Точно так же прокравшись в класс, сажусь на свое место — у стенки, чтобы никто сзади ничего в волосы не кинул и не схватил за что не надо. Волосы у меня короткие. Я-то длинные хотела, чтобы коса была, но кого волнуют мои желания? Поэтому пока приходится терпеть так. Но метод-то точно работает, ведь не заметили меня школьные гады, а вчера буквально к стене прижали, и… Ну и рассказали, где мне место и как я должна себе на хлеб зарабатывать, пока били. — Внимание, класс! — резко выкрикивает фрау Митковски, отчего подпрыгивают все, по-моему. — Сесть! Сейчас вы будете отвечать на вопросы! Не любит она нас, это сразу заметно, и обгавкивает, как овчарка буквально. Ненавижу я этих людей, так бы… Но тюрьма меня пока пугает больше, поэтому не делаю ничего. В это время в класс входит улыбчивая дама в строгом костюме. Возможно, это именно та, что опрашивать будет, поэтому я на всякий случай опускаю голову, глядя на нее из-под опавшей челки. — Здравствуйте, дети, — как-то очень фальшиво произносит она. — Сейчас я раздам вам бланки с вопросами, вы на них ответите, а потом я буду говорить с каждым. Вот теперь наши напрягаются, пытаясь понять, что случилось. Я бы тоже занервничала, но дядя Сережа мне уже все объяснил, поэтому я спокойна, насколько это возможно. Накручивать я буду себя потом, а сейчас надо внимательно вчитаться в вопросы… Передо мной оказывается лист бумаги, и я сразу же наклоняюсь к нему. Да, все именно так, как дядя Сережа рассказал. Значит, и отвечать буду так же… Быстро пометив ответы, я поднимаю палец, старательно им дрожа, чтобы показать, что я готова. Мгновение — и эта дама, так нам и не представившаяся, оказывается рядом. Я сжимаюсь, будто бы от страха, а она просматривает мои ответы, чему-то хмыкнув, что ли. — Очень хорошо, — с каким-то удовлетворением в голосе. — Пойдем, поговорим. И вот тут я представляю, что я и есть та девочка из Саласпилса, которую мучили. Я очень хорошо воображаю, что меня сейчас будут бить, а потом убьют, чтобы сжечь. Или просто сожгут живьем. На воображение я никогда не жаловалась, поэтому к моменту, когда мы с ней подходим к двери другого класса, сейчас пустого, основная моя эмоция — это ужас. Она заводит меня в класс, но ничего не говорит, а обходит вокруг, заходя сзади. И вот в этот момент я, уже хорошо все вообразив, складываюсь в компактный комок на полу, стараясь закрыться руками. — Вот так вот? — удивляется она, наклоняясь надо мной. — Что с тобой? — Не надо… Не надо… Не надо… — пищу я, скованная воображаемым, но тем не менее ужасом. — Я все сделаю, только не надо… Через десять минут в школе присутствует полиция и «отец», к которому я кидаюсь будто бы в поиске защиты, что полицию озадачивает. А вот наши учителя становятся цвета стен — их опыта хватает, чтобы понять, что именно это значит. Я же играю от всей души, уже и сама верю, что меня сейчас будут убивать. Полицейские смотрят на ставшую очень суровой даму в костюме, а та рассматривает учителей. Как будто они звери какие-то, вот так она смотрит. — Значит, не просто травля… — задумчиво произносит она. — При этом нам она не доверится… Хорошо, увозите ребенка пока домой, будем разбираться. В автомобиле «отца» я вполне спокойна, только улыбаюсь несколько мрачно. Он догадывается, что это был театр, но учитывая, что в него поверила полиция, ничего сделать не может. — И зачем? — интересуется он, паркуясь у дома. — Ненавижу вас всех! — шепотом выплевываю я, чем явно его пугаю. *** Фрау Бригитта вздыхает, глядя на то, как я обнимаю руками кружку чая. Это действительно кружка, причем металлическая. Мне она нравится, что-то в ней хорошее, как мне кажется, — хотя что может быть хорошего в обычной кружке? Но мне комфортно, а фрау Бригитта снова вздыхает, положив передо мной то, что снилось ночами, чего мне очень хотелось, что достать здесь невозможно — кусочек черного хлеба. — Немцы изменились, Танья, — негромко произносит она. — Вот только для меня это не значит ничего, и для тебя тоже, ведь так? — Ненавижу их… — всхлипываю я. — Ненавидишь, — согласно кивает она. — Как и я… Тебя не приняли в душу, и ты стала волчонком. Я бы взяла тебя, но мне не дадут, стара я очень. Того и гляди помру, на радость этим палачам. — Вот тут у нее в голосе ненависть прорезается, я чувствую. — Вы видели ту войну? — интересуюсь я, пытаясь понять ее. — Я расскажу тебе о Коминтерне, ребенок, — медленно произносит фрау Бригитта, не отвечая на мой вопрос. — Слушай. Оказывается, ее родители были коммунистами, но не просто, а советскими разведчиками, ну или где-то так. Их поймали и бросили в лагерь смерти, и ее вместе с ними. Фрау Бригитте было два года, и многого она не помнит, но даже то, о чем она рассказывает, заставляет меня плакать. Я никогда не буду немкой, потому что они звери, просто звери, и всё. — В понедельник ты отправишься со своими опекунами, — второй раз она не называет «родителей» таковыми, значит, действительно понимает, — к доктору Кристоферу. Я с ним уже говорила и объяснила ситуацию. Соглашайся на то, что он предложит, но покажи сопротивление, чтобы они ничего не заподозрили. — Вы что-то знаете, — прищуриваюсь я, потому что так не бывает просто. — Его дед спасал евреев от гестапо, — негромко произносит она. — Он тебя хорошо поймет, девочка. — А при чем здесь евреи? — не понимаю я, и тут, видимо, приходит время еще одного урока. Нас, оказывается, совсем ничему не учат в школе, что касается истории, просто совсем. А может быть, немцы хотят повторить все то же самое? Ведь то, как ко мне относятся в школе, может прямо говорить об этом, и тогда я в опасности. А вдруг они теперь будут считать, что нужно уничтожить таких, как я? От этой мысли мне становится очень не по себе. Несмотря на быструю реакцию полиции, на то, что меня не тронули, я теперь их не только ненавижу. Ведь что мешает немцам опять концлагерь организовать? И теперь не мучить, а просто убивать. Вот такой коридор, и камеры, где сжигают высокотемпературным пламенем прямо живьем… — Тише, тише, — хлопает меня по щекам фрау Бригитта. — Что ты себе подумала? — Представила, что меня… — тихо признаюсь я, открывая глаза на ее диване, на что она только вздыхает. — Давай договоримся так, — она на мгновение задумывается. — Если будет совсем невмоготу, я тебе дам адрес и телефон одного человека, а он уже тебе поможет. — С чего вдруг ему помогать мне? — я удивлена, даже очень. — Потому что я его попрошу, — улыбается фрау Бригитта. — Не бойся. Я не боюсь, на самом деле, уже. В душе появляется какая-то уверенность, но когда я иду домой, то внутренне готова к бою. Отобрать у меня телефон у них не выйдет — если «родители» залезут в трусы, куда я телефон свой спрятала, то я такое устрою, что одной тюрьмой дело не обойдется. «Отец» это не может не понимать, поэтому вряд ли решится. Дома меня старательно игнорируют. Фрау Бригитта меня покормила, поэтому я запираюсь в своей комнате, сжимая в руке подарок — кусок черного хлеба, от запаха которого становится спокойнее на душе. Перед сном связываюсь с дядей Сережей, описывая ему все со мной случившееся. Он отвечает спустя несколько минут, похвалив, отчего у меня улыбка на лицо сама лезет. Хорошо, что он есть. Суббота проходит без приключений, как и воскресенье. Я просто сижу у себя, забаррикадировав дверь. Уроки делать не хочу. В школу я ходить обязана, а вот учиться вовсе нет, так что будет война. Но такая, чтобы никто не догадался. Надо еще придумать каких-нибудь пакостей для учителей и учеников, чтобы ходили и оглядывались. Очень мне рассказ о партизанах понравился, почему бы в школе такое не устроить? Немцев мне совершенно точно не жалко. А вот в понедельник утром меня почти силой сажают в машину и везут совсем не в школу. Если бы не фрау Бригитта, я бы испугалась, но сейчас абсолютно спокойна. Я доверяю ей, ведь она очень хорошо меня поняла. Да она сама такая! Она ненавидит немцев всей душой, зачем-то живя среди них! А я не хочу… Видеть их не хочу, слышать их не хочу, даже одним воздухом дышать! — Что, решили сдать «недочеловека» на опыты? — зло интересуюсь я. — Это доктор! Доктор! — восклицает «мать». — Менгеле тоже был доктором, — усмехаюсь я, глядя на враз побледневшую «мать». — Или ты не знаешь, кто такой «черный ангел Аушвица»? Знаешь… — Откуда ты… — начинает она и осекается, ведь я на нее смотрю, не скрывая моей ненависти. И это ее пугает, но тут «отец» выдергивает меня из машины и силой ведет куда-то. Интересно, а если я сопротивляться начну? Орать что-нибудь веселое? Не знаю. Пока я выбираю вариант мести, оказываюсь в приемной. Девушка из медсестер смотрит на меня, а я отвечаю ей взглядом, полным страха, научилась уже почти мгновенно переключаться. Девушка становится серьезной, она поднимается, быстро отправляясь в кабинет врача. Спустя несколько минут и я оказываюсь там же. Обычный кабинет — все бело-зеленое, вещей минимум, на столе модель мозга находится, компьютер, еще удобные стулья и сам доктор, внимательно смотрящий на меня. Я же представляю, как в школе: что он меня сейчас бить начнет или что еще хуже сделает. Доктор усмехается, покивав мне. — Верю, — сообщает он. — Просто с ходу верю. Пока можешь маску снять и кратко рассказать, в чем дело. Бригитта говорит, ты ненавидишь немцев. А мотив? И вот тут меня прорывает. Я рассказываю ему о мечтах ребенка, об отношении ко мне в школе и дома, о том, что я для них не человек, а так, вещь на уровне старого пылесоса, который никому не нужен, но выкидывать долго и никому не нужно. Врач слушает очень серьезно, переспрашивая отдельные моменты. С каждым новым моим словом он становится все более хмурым, но не прерывает. — Я тебя понял, — кивает он в конце. — Тебе нужно на Родине побывать, потому что иначе ты начнешь немцев просто резать, а нам этого не надо. Марта! — зовет он кого-то. — Пригласи-ка мне опекунов девушки.