Чтобы они почувствовали себя ничтожно…

Вьюга в истерике завывала за окнами высоких особняков, как жуткий монстр, сорвавшийся с цепи в поисках своей жертвы. Ее ледяные объятия непременно настигнут, если не случайную тварь в лесу, то покинутого в одиночестве путника. Снежная не изменяла себе: с давних времён она стояла в Тейвате суровым и безжалостным краем, который облюбовали прекрасные творения Гипербореи, призрачные искры жизни, достойные жестоких погодных условий своим ледяным нравом, — альвы, чьи улыбки также идеальны, как узор снежинки в мороз и также мимолетны, как дуновение промозглого ветра. Альвы — существа, неумеющие и нежелающие любить, потому что сердце их — не бьющаяся кровь и плоть, а кусок камня, оживленного древними чарами. Их магия выше земных порочных чувств, которым наделены люди… Люди… С недавних пор опустошенный своей вечностью Белый царь позволил этим жалким существам жить наравне с его волшебными подданными. «Интересно, зачем?» — посмеивались альвы на балах над решением своего правителя. «Чтобы они почувствовали свою ничтожность перед фэйри», — с ухмылкой отвечал своим друзьям Кирилл Чудомирович Флинс за бокалом алого вина на очередном балу. Сэра Кирилла Чудомировича Флинса, очаровательного аристократа-альва, от которого таяли самые неприступные красавицы материка, альва с золотым безразличным взглядом ворона знали как относительно юного завсегдатая балов и трудоголичного прожигателя жизни. Ночью он отводил духов в небытие, а утром болтал с ними за чашечкой горячего чая с лимоном о чем-то абсолютно безразличном ему, вроде тепла тел, вкуса еды и очарования новомодных любовных романов. Флинсу было плевать на материю мира, его эгоистично забавляло смотреть на стенания тех, кто больше с этой материей не связан. Ехидная усмешка над чьими-то сожалениями насыщала его лучше всякой пищи. Кирилл Чудомирович обитал на окраине снежной в особняке «Пламя иного мира». Его называли так за то, что проходящим ночью путникам чудилось, будто бы окна этого величественного строения из чёрного мрамора полнятся фиолетовым пламенем, в котором мучаются грешники, недостойные прощения. В особняке Кирилла насчитывалось больше ста пустующих комнат, обслуживанием которых занималось около двадцати альвов, чья магия недостаточно сильна, чтобы быть с аристократами на одном уровне. Такое количество прислуги— не так много, как в домах настоящей элиты, но достаточно для того, чтобы пафосно называть себя аристократом. Единственный приближенный Флинса — разумеется, альв, старик-дворецкий Эйс, что прожил на свете больше тысячи лет и от того больше походил на скелет, обтянутый кожей, чем на волшебного фэйри. Кстати, он неплохо вписывался в мрачную атмосферу «Пламени иного мира». Когда Эйс злился на безалаберность своего господина, он недовольно хлопал длинными ушами и пропускал сквозь обнаглевшего в край юного Флинса порывы морозного ветра. Этот дворецкий — единственный в доме, если не во всей Снежной, кто без стеснения смел указывать Кириллу на его скверный нрав и отчитывать его, как мальчишку. Что ещё более удивительно, Флинс действительно прислушивался к старику! И однажды эта немыслимость кое-что переменила в устоях пустующего дома… Одним снежным вечером дворецкий, как всегда, выбрался подкормить воронов неполадку от кладбища. Хозяин Эйса обожал черных птиц, ведь они создавали неповторимую атмосферу его угодий и поедали невзрачные трупы, если такие имелись. Мертвые тела не всегда красиво дополняли картину, зато кровь и органы на снегу — другое дело. Есть особое очарование в слиянии красного и девственно-белого. У юных альвов было свое представление о прекрасном. Эйс пожил много и понимал, что это все юношеские забавы. Однажды его хозяин остепенится и начнет совсем иначе воспринимать, данную ему связь с миром мертвых. Подумывая о далёком будущем, дворецкий заметил ворон, окруживших едва подвижный сугроб. Когда Эйс подошел ближе, то увидел едва живого человеческого юношу, заметенного снегом. Человек был одет в рванье, его тонкую кожу побило морозной коркой, но ничто не могло скрыть его сказочного очарования, схожего с альвийским… Волосы юноши поседели от пережитого ужаса и на снегу переливались морозным серебром, а едва открытые глаза пугающе напоминали пламя Флинса, с виду холодное, но на деле — горячее и такое живое… По ранам от зубов, Эйс определил, что мальчишку изранили монстры снежных пустошей, страшные твари, от которых еще никто не спасся. Никто до этого мальчишки. Увидев живую душу рядом, он зацепился холодными пальчиками за край чужих штанин и потерял сознание с немой мольбой на губах. Успел сказать лишь свое имя — Иллуги… Чуть больше секунду старик колебался, прежде чем разогнать голодных ворон и подхватить мальца на руки. Следы старого альва остались на снегу глубже, чем прежде, ведь он нёс домой бесценное сокровище для своего господина. Флинсу нравилось отправлять дворецкого на кладбище. У опытного старика глаз был наметан на драгоценные, потерянные там, а у Кирилла имелась страсть к коллекционированию всего блестящего и необычного. Камни были его страстью. Чем чуднее форма и притягательнее цвет, тем больше ему цена. В Снежной одни говорили, что это лишь изысканное хобби. Другие называли сбор драгоценностей тактикой на случай непредвиденных обстоятельств, связанных с морой. Третьи, загадочные сказочники, рассказывали, что так огненный альв ищет отражение своего сердце, и если найдёт, то произойдёт нечто важное. Флинс смеялся над всеми тремя типами болтунов. Ему просто нравились древние безделушки, а все остальное, пока он не дал подтверждения, —пустые домыслы. Еще никогда юный альв не выглядел таким удивленным, как тем вечером, когда его дворецкий занес в дом вместо переливающийся камушков человека. — Это что? — Флинс едва заметно вскинул брови и брезгливо тыкнул пальцем в алую щеку бессознательного юноши, будто то было не живое существо, а очередной предмет интерьера. — Ваш новый помощник, сэр Флинс. Его зовут Иллуги, — спокойно отвечал дворецкий. — Я не заказывал помощника, Эйс! — с видом оскорбленной гордости, альв отвернул голову, намеренно не глядя на мальчишку. С такими выходками слуги он не собирался мирился. Нет! Ни за что ему не нужен жалкий человек. — Что ж, — задумался Эйс, вспоминая бережное отношение хозяина к своим камням, — тогда это новая драгоценность в вашу коллекцию, его зовут Иллуги. Драгоценный камень. Флинс бросил взгляд золотых глаз на едва дышащего мальца. Его счёт шел на минуты, указом Белого царя было разрешено общаться с людьми и нанимать их, но упрямец и не подумал быстро принять решение. — Совершенно не похож на драгоценность. — Хозяин, ну вы же мудрый альв, — хитро улыбнулся Эйс, играя на тщеславии аристократов, — вы моете свои камни, греете, храните на мягких подушечках, и тогда они обретают неповторимый блеск. Разве нет? Можно ли мне обмыть его? Поверьте, когда вы увидите его глаза, то все поймёте… Колеблясь, Флинс гневно смерил взглядом своего слугу и юношу в его руках… Он был похож на птичку, укрытую льдом…  Лед под определенным углом ничем не хуже драгоценностей. В следующее мгновение молодой альв подхватил Иллуги на руки, прижимая острое ухо к его холодной груди. Маленькое сердце юноши ещё билось, как птичка, цепляющаяся из последних сил за жизнь. Оно было тёплым и походило на неведомый Флинсу камушек, требующий ухода и изучения… — Тебе нельзя его мыть. Как ты знаешь, Эйс, я сам всегда ухаживаю за своей коллекцией, — горделивой походкой Кирилл Чудомирович Флинс с человеком в руках направился к ванной комнате. Он никогда прежде не купал никого живого. Мыть камни — совсем другое дело. Самому Кириллу душ всегда подготавливал верный дворецкий. Вспомнив его работу, Кирилл включил кран и решил действовать по наитию. Горячая и холодная вода смешались в большой белой чаше. Лечебный чертополох и чайная роща добавили душистого аромата, а пара зелий из домашнего арсенала сделали жемчужную пенку. Флинс снял одежду с синюшного тела юноши и бережно погрузил его в воду, обмывая раны и касаясь его дрожащих пальцев. Они были мягче, чем утонченные пальцы альвов, их было приятно трогать. Кирилл поднёс к синюшным губам принесенный Эйсом чай и по глоточку вливал его в горло человека. Обычно он проводил души в мир иной, так что возвращать их на землю было чем-то необычным. «Необычно приятно», — подумал Флинс, когда почувствовал, что человек под его руками становится теплее. Упорные старания альва увенчались успехом. После душа, лёжа в тёплой постели хозяина поместья, мечущийся от жара юноша приоткрыл свои прекрасные глаза. Маленькое, слабое тело окутывал болезненный жар, но Иллуги не прекращал повторять, что ему холодно. На глазах Флинса человеческий юноша звал своих родных, но тут же вспоминал, что они мертвы и горько всхлипывал. Кирилл видел стоящих у постели человека духов… Пока их не видел Иллуги, оставался небольшой шанс, что он выживет. Из нежно-фиолетовых глаз скатывались горячие слёзы, а бледные губы полнились жалкими рыданиями и дрожью. Флинсу надоели рыдания. Он скинул с себя накидку, лёг и крепко сжал мечущегося в бреду мальчишку в своих объятиях, прошептав: — Я буду греть тебя вместо твоей семьи, глупая драгоценность. Поэтому прекрати лить слёзы или ты испортишь свои прекрасные глаза. — Такой теплый… Кто вы, сэр? — хриплым голосом спросил Иллуги, цепляясь рубаху тёплого господина. — Твой хозяин. Кирилл Чудомирович Флинс. Сэр Флинс. Запомни. Так ты будешь называть меня, — ровно сказал Кирилл, как говорил и прежде новым слугам. Камни для него не особо отличались от слуг. Одни выполняли эстетические функции, другие — домашнюю работу. Драгоценности, люди — все одно и то же. У Иллуги интересные глаза, так что он вполне мог пойти за драгоценность… — Благодарю вас, сэр Флинс, — прошептал мальчишка, вновь проваливаясь в беспамятство. Он не увидел то мгновение, когда Кирилл впервые в жизни от удивления затаил дыхание. Прежде слова благодарности звучали иначе: как правило, как необходимость, но никогда так искренне нежно, никогда так приятно, что легкий румянец выступил на бледных щеках. — Ничтожные люди, — глухо пробормотал альв в пустоту комнаты и крепче сжал Иллуги в своих руках, погружаясь от человеческого тепла в сонную негу, которой никогда до этого не был подвластен. За окном опускалась ночь. Эйс зашторивал окна в особняке и зажигал черные свечи в серебряных канделябрах. Разгулявшаяся метель продолжала ударяться о стены мрачного дома, а диковинные звери со снежных пустошей протяжно выли в поисках добычи. Среди альвов ходила примета: дурно, коль зверь снежных пределов голоден. Грядут перемены. К добру или к худу? Ответить пока не мог даже острый на язык сэр Флинс.

***

Иллуги оказался точно таким примитивным экземпляром, каким ожидал видеть человека вычурный альв-аристократ. По крайней мере, Кирилл Чудомирович зачем-то по двадцать раз на дню рассказывал Эйсу о том, насколько заурядный камушек с банальной историей глупый слуга притащил в его обитель. Юноша с фиолетовыми глазами, новый приближенный Флинса, родился на окраине Снежной в семье охотников на зверей снежных пустошей. Люди, жившие в окрестностях региона, брали на себя непосильную ношу — ради других в непроглядный мороз выходить на охоту и спасать жизни, заблудшие в метели. На одной из таких охот погибли родители маленького Иллуги. Погибли так рано, что он не помнил их лиц и имён. Осиротевшего мальчика вырастили закаленные боями старики, которые до последнего не хотели пускать мальца на охоту, оберегая хрупкие крылья этой маленькой пташки от боли падения. — И почему ты так рвался в бой? — как-то без особого интереса поинтересовался Флинс, пока мальчишка помогал ему собрать непослушные локоны в прическу. — Хотел защитить тех, кто мне дорог… Защитить то место, что было моим домом, — шепотом отвечал Иллуги усмешливому хозяину. Его раны были слишком свежи, чтобы бередить их такими вопросами, но он не мог ослушаться господина и не ответить. — Судя по тому, сколько призраков стояло над твоей кроватью, ты не спас никого, — не без характерной усмешки подметил альв, но тут же перестал улыбаться, видя, как пусто его камушек смотрит в сторону, роняя слёзы из своих глаз. Флинс, сам того не желая, попал в точку… Черт возьми, с появления Иллуги, каждый раз попадая в точку, он сам себя проклинал и совершенно не мог радоваться былой догадливости… Дорога Иллуги к сэру Флинсу началась в ту страшную ночь, когда звери напали на поселение охотников. Юноша проснулся в кромешной тьме от звука битвы, затерявшейся в вое непогоды. Выбежав с фонарем на улицу, он узрел, как гигантские твари раздирают тех, кто растил и оберегал его… Схватив копье, бесстрашный, самонадеянный мальчишка попытался отбить старого охотника у одного из монстров. Он яростно, до крови бился с жуткой тварью, пока кто-то не крикнул: «Беги, малец! Ты уже никому здесь не поможешь». Только тогда юноша понял — все, за кого он сражался, уже были мертвы. Лишь услышав голос покойника, что лежал у его ног, Иллуги осознал, что стоит на свежем кладбище, где кровь течёт рекой, а неупокоенные духи гонят его прочь, чтобы спасти. Оторванные конечности валялись на земле, как камни. Ни единого живого звука вокруг, кроме страшного рыка и воя ветра. Иллуги никого не сумел спасти. Снова. Слёзы отчаяния текли из его прекрасных глаз, в которых плясало пламя смерти… Повинуясь последней воле своих товарищей, он сорвался с места и, истекая кровью, побежал изо всех сил прочь от тварей, которые то и дело нагоняли его и цеплялись пастью за хрупкие руки и ноги. Чудовища из снежных пустошей выходили лишь в метель. И метель не стихала все те долгие часы, что мальчишка бежал, спасая свою жизнь, сам не понимая для чего. Позади ничего не осталось. Только пустота и смерть. Он снова потерял свой дом и семью. А впереди виднелось лишь бескрайнее белое поле, наполненное одиночеством и болью… Когда через пару дней метель стихла и шаги зверя за спиной исчезли, обессиленный мальчишка рухнул недалеко на кладбищенской плите, где было что-то написано на альвийском. В своем стремлении выжить он добрался до территорий альвов и больше не рассчитывал ни на что, кроме бесславной смерти, когда вдалеке не показалось маленькое мерцание синего фонаря. — Камушек постоянно повторяет, что пламя в твоем фонаре было синим, как моё. Но это же абсолютная ерунда! — фыркал Флинс, отпивая немного огненной воды из хрустального бокала. Он ни разу не смог рассказать этой истории, не попивая что-то туманящее мысли и притупляющее чувства. — Эйс, скажи что-нибудь. Ты слышал, что я сказал?! Заурядная ведь история? Ответь мне! Альвы никогда не отличались сочувствием, но с неподдельной печалью Эйс вздыхал, глядя на Иллуги, слушающего безразличные слова Кирилла. Мальчик с серебрянными волосами никогда не жаловался, но старик понимал, как тягостно на юном сердце, что утратило все дорогое. Неужели дворецкий ошибся, и зря привёл человека в мрачную обитель своего господина? Неужели ошибся Белый царь? — О мой господин, вы правы, история весьма заурядная, но как посмотрю, вам она весьма любопытна, если вы по сто раз на дню рассказываете ее. Снова и снова… — не без иронии подметил Эйс. — Рад, если моя жалкая история… скрашивает ваше время, сэр Флинс… — дрожащими губами добавил Иллуги. По его впалым щекам снова бежали слёзы, а прекрасные глаза были также пусты, как глаза мертвеца. Прожив пару месяцев в этом месте, юноша смирился со своей ролью игрушки для напыщенного альва, чье пламя до безжалостного холодно, как погода за окном. Иллуги принял: никто его не ждет, никому он не нужен, хорошо, если хотя бы может рассмешить господина, даже если от чужого смеха хочется рыдать в подушку и расцарапывать собственное лицо до крови… С мрачным выражением лица Кирилл взглянул на Иллуги и крепко взял его за руку: — Глупый камушек, прекрати. Эйс, разве ты не понял, что я рассказываю это снова и снова, чтоб ты дал мне совет?! — Какой же совет вам нужен, сэр Флинс? — удивился не только Эйс, но и Иллуги, чьи влажные глаза устремились взглядом к золотым потерянным глазам господина альва. Подперев голову рукой, Кирилл полушепотом спросил то, от чего замерло всё в особняке: — Хотел узнать… Как сделать так, чтоб… камушек Иллуги перестал выглядеть, как существо, что вот-вот умрет от разрыва сердца. Мне… мне не нравится видеть это несчастное выражение не его лице! Но я не знаю, что мне делать! — отчаянно сказал Флинс, не понимая, что такое с ним творится. Почему так колет зачарованный камень в груди, почему так пекут глаза и дрожат руки каждый раз, когда перед глазами встает чужая история… Эйс выглядел настолько шокированным, что не знал, что ответить. Зато человеческий юноша знал. Без стеснения он подошел к Кириллу и обнял его руками и ногами, разрыдавшись на плече господина. Интуитивно Кирилл коснулся спины и пушистых волос расстроенного человека и прижал его ближе к себе. Кажется, у людей это называлось объятия. — А теперь ты плачешь в моих руках, и я больше всего желаю, чтобы твои слёзы ушли. Пусть они уйдут… Эйс, я не понимаю себя… Совсем не понимаю, что происходит со мной… Помоги, — растерянно просил Флинс своего верного слугу, одарившего его столь странным даром. Наглый дворецкий деликатно улыбался и молчал. Пускай его глупый господин сам разбирается. Теперь у него появился другой надежный советчик...

***

С появлением Иллуги в жизни Кирилла Чудомировича Флинса прошло несколько лет. До их встречи горделивый альв чувствовал себя самым великолепным, очаровательным и статным господином на всем белом свете. Его единственной и неповторимой эмоцией для окружающих долгие, одинокие годы оставалась пренебрежительная усмешка, чтобы поиздеваться над самим фактом чьего-то существования. Другие альвы считали Флинса эгоистичным и бесчувственным ублюдком и имели право на это честное мнение… Но спустя пару лет совместной жизни с Иллуги многое для Кирилла переменилось, ещё большее переменилось в нем самом. Один драгоценный камушек Флинса, расплакавшись однажды в его руках, вдруг перестал быть просто ещё одним предметом интерьера в особняке. Благодаря упорным усилиям своего хозяина, необычная драгоценность начала сиять так ярко, как ни одно альвийское сокровище. Да так, что Иллуги мог посоревноваться в красоте с пламенем своего альва. Однако сияние его совсем не планировало затмевать синий огонь в древнем фонаре, что указывает путь. Наоборот. Он стал необходимым дополнением. Его лучи сплетались с искрами будоражащего пламени — и вместе они создавали феерию чувства, которой прежде не видели морозные края. Несчастные души покойных больше не плакали, когда фонарь указывал им путь, они шли к свету и искренне кланялись тихому альву, что вёл их к покою… С Иллуги Кирилл научился сочувствовать покойным и чувствовать себя ничтожным рядом с живыми. Он, тот, кто связан со смертью и наделен особыми чарами проводника в мир иной, путеводный огонь для других, нашел дорогу к своим чувствам лишь с явлением в его жизни хрупкого человека, чья жизнь ограничивалась маленьким отрезком времени… Флинс намеревался использовать с пользой каждое мгновение рядом с ним. С того дня, как альв узнал, что, обнимая Иллуги, можно унять его боль, он начал делать это при каждом удобном случае. В ванной комнате, в зале, просто среди ночи, выползая из темного угла, он неуклюже сжимал смущенного мальчишку в объятиях и багровел от его ответных касаний к холодной щеке. Сначала не понимал, зачем Иллуги отвечать на его нежность, если Флинс вовсе не грустит. Иллуги нежно смеялся очаровательным вопросам в глазах дорогого ему господина: — Чтобы вы тоже были счастливы, сэр Флинс, — и Кирилл улыбался, без издевки и пафоса… Вот, как называлось то чувство, возникшее в его груди с появлением Иллуги, — счастье… Если огонь питали разные вещества, от керосина до обычных дров, то источником счастья Флинса стала мечтательная улыбка его человека, когда он засматривался в окно на снежинки, его невероятные блинчики на Масленицу и ласковое перед сном: «Доброй ночи, сэр Флинс». Нет, очень скоро «сэр» из уст Иллуги перестало нравится альву, да и «Флинс» звучало слишком официально, поэтому со временем Иллуги начал говорить просто и ещё более нежно: «Доброй ночи, мой милый Кирилл». Кирилл не позволял никому другому заботиться о своей драгоценности: он сам научился набирать ванную для Иллуги, перевязывать его раны, даже попытался готовить для него, но едва не отравил бедолагу, за что получил выговор от Эйса. Нельзя готовить, если не умеешь, но Иллуги только улыбнулся на ворчание дворецкого, попивая отвар для желудка: «В твоем супе просто было слишком много нежности, милый Кирилл». Только этот человек мог так бережно сводить в шутку неудачи альва. Чувствуя себя таким ничтожным в его власти, Кирилл был безгранично счастлив, пока «счастье» не стало слишком маленьким словом, чтобы описать все то, что чувствовал он рядом с удивительным человеком. Новое, слишком человеческое слово Флинс познал, когда во время одной из многочисленных прогулок по кладбищу лунной ночью маленький соловей прощебетал в его уста: — Если бы твари снежных пустошей снова приблизились, я знаю, что не смог бы защитить никого, но… — Иллуги выдержал большую паузу и добавил, — но я закрыл бы тебя собой… Так сильно я люблю тебя. «Любовь? Немыслимо, чтоб камень в моей груди испытывал именно это», — задумавшись над чужими словами, Кирилл прижал ладонь к своему «сердцу» и долго искал свой ответ для пташки, чье сердце искололи потери. Камень отвечал альву едва ощутимой прохладой, но стоило увидеть взгляд человека напротив, его нежный взгляд и понимающую улыбку, как что-то в груди трепыхалось, словно маленькое пламя. — Я тоже люблю тебя, драгоценный Иллуги. Так люблю, что никогда не позволю тебе пережить страшное снова… Их губы соприкоснулись в нежном поцелуе, и Кирилл снова чувствовал себя самым счастливым ничтожеством на свете. Он не понимал, на что растрачивал свою жизнь до встречи с этим могущественным человеком…

***

За пять счастливых лет жизни Иллуги и Флинса людей в Снежной прибавилось. Сначала они были просто рабочей силой, но очень скоро стали получать титулы, звания и показываться при дворе Белого царя. Многие альвы, встревоженные таким положением дел, шепотом сравнивали людей с сорняками, что прорастали отовсюду и незаметно отравляли их цветущий сад. Одна такая человеческая зараза, чье имя было Анастасия, проросла при дворе как советница его величества. В этом году Белый царь даже посвятил ей ежегодный зимний бал, на который были приглашены все аристократы Снежной. Кирилл за пять лет заметно переменился: нет, не перекрасил волосы или сменил вычурный готический стиль с цепями и мрачным фраком. Нет, снаружи все осталось прежним, зато внутри многое переменилось. Его золотые глаза наполнились нежной мудростью и вниманием. Если ты внимателен, то можешь защитить то, что дорого, — этому его научила маленькая пташка. У Флинса было, что защищать. Иллуги —драгоценная птичка, сбежавшая от смерти ради их встречи, а вовсе не сорняк или камушек — поселил в Кирилле желание сражаться и беречь тех, кого любишь. Своенравный юный альв исчез — и на зимнем балу Снежная узрела мудрого господина с загадочной улыбкой из поместья «Пламя иного мира», под руку с которым шел хрупкий юноша в дорогой меховой накидке с глазами цвета альвийского пламени. Пока другие пили огненную воду и шептались по углам, Кирилл вел свое сокровище в медленном вальсе. Их сплетающиеся силуэты скользили по ледяному полу, и было так тихо, что, когда Флинс прижимал к своей груди возлюбленного, удары сердца Иллуги становились и его ударами. Как не переставал повторять юный человеческий господин своему альву: «Мое сердце — твое сердце». Флинс улыбался собственной ничтожности, ведь до их встречи у него вместо сердца был глухой камень. Глупцы подумали бы, что эта чудная парочка пришла на зимний бал повеселиться и выпить горячительных напитков. На самом деле, вместе альв и человек прислушивались к тревожному шепоту толпы и поглядывали на Анастасию Федоровну, центральную фигуру торжества. Властная женщина в алом платье, в чьих глазах читалось пренебрежение, с неприкрытым отвращением смотрела на большинство альвов, что одаривали ее улыбкой, а потом за спиной называли сорняком. Ее появление во дворце не предвещало ничего хорошего ни для людей, ни для альвов. Это чувствовали все, кроме Белого царя… Иллуги видел ее гнев и крепче сжимал руки Флинса в своих. Сердце юного человеческого господина посетила смутная тревога. Анастасия смотрела на его Флинса, как зверь со снежных пустошей, также кровожадно и властно, будто в следующее мгновение вцепится в глотку и разорвет его на части, отберет снова едва найденное счастье. Пока Кирилл обсуждал что-то с другими альвами, человеческая советница Белого царя незаметно подошла к Иллуги и отвела его в сторону. Тонкими пальцами в перчатках она опустила воротник дернувшегося мальчишки и фыркнула, глядя на уродские старые шрамы на его шее. — Что вы себе позволяете? — Иллуги отшатнулся от Анастасии и поспешно прикрыл рукой свои шрамы. — Я знаю, что такие, как господин Флинс, делают с такими, как мы с тобой. Они, бесчувственные альвы, что не понимают нас, считают своими побрякушками и делают, что им вздумается. Пока что делают… — холодно сказала она. — Это совсем не так. Кирилл спас меня! Он — моя семья! — яростно кинулся Иллуги защищать своего альва, но девушка лишь рассмеялась. Она не верила, что такое возможно, считала, что мальчишку запугали или лишили рассудка, если он говорит такие вещи. Ее статная фигура наклонилась к Иллуги, и она прошептала на ухо то, что звучало страшнее, чем рев голодного до крови зверя: — Как только его величество отойдет от дел, будь уверен, Кирилл Чудомирович Флинс одним из первых лишится своей головы. Тогда ты будешь свободен и сможешь присягнуть на верность мне, своей Царице. От услышанного любящее сердце маленькой птички забилось в конвульсиях. В ужасе Иллуги сорвался с места и кинулся искать своего любимого, чтобы предупредить, спасти и уберечь от близкой беды. Пока он метался из стороны в сторону, его подхватил под руку омраченный чем-то Кирилла и, крепко сжав юношу в своих, руках сказал: — Нам надо уезжать, пока не стало слишком поздно. Я должен тебя защитить.

***

Поздней ночью на заснеженном причале стояло трое. Беззвучно падал снег и почти неслышимо разносился шепот у корабля, держащего путь в Нод-Край. Человеческий господин дремал на руках у господина альва. Старик Эйс провожал своих хозяев в дальний путь. — Значит, Настька собирается разделаться с альвийскими аристократами и людьми, что поддерживали их и заставить оставшихся почитать ее за божество? Ох, все говорят, что люди — сорняки, а я скажу, что в саду не без сорняка, прикидывающегося розой! — усмехнулся Эйс. — Я отправил письмо Белому царю, и надеюсь, что он примет меры до того, как ситуация станет непоправимой, — спокойно отвечал Флинс, — но я не могу предугадать ее дальнейших действий, а потому мы с Иллуги должны уехать. Золотом нежных глаз Кирилл смотрел на спящее на его руках сокровище, которое он поклялся оберегать и избавить от нового кошмара во что бы то ни стало. Эйс понимающе кивал, знал, что господин хочет провести для возлюбленного церемонию передачи пламени и разделить с ним жизнь, а в условиях наступающего заговора заниматься этим в Снежной было бы опрометчиво. — Сэр Флинс, — окликнул дворецкий своего хозяина, прежде чем он сел на корабль, — и все же, как считаете, почему Белый царь приравнял людей к альвам? Флинс нежно усмехнулся, чувствуя, как сердечко Иллуги ударяется об его пустую грудь: — Чтобы мы поняли, насколько ничтожны, дорогой друг. Чтобы альвы спустились с небес на землю и отправились в путь: туда, где есть наша настоящая жизнь. Спасибо, что ты привел настоящую жизнь ко мне, Эйс. Теперь нам пора отправиться дальше. Вскоре темная тень их корабля растворилась в потемках ночи. Верный дворецкий еще долго оставался на причале и смотрел вдаль, прислушиваясь к вою диких зверей. Он знал, что слова его господина все еще принадлежат юному и неопытному ребенку, но истина придет со временем, когда они с Иллуги проживут счастливую сотню лет на своем маяке, встретят вместе различные радости и невзгоды. Тогда в порывах морозного ветра, Кирилл Чудомирович Флинс и его возлюбленный Иллуги услышат голос покойного старика-дворецкого, который с усмешкой скажет:

«Ничтожен альв без человека и человек без альва, если судьбой им суждено встретиться и прожить вместе жизнь»