О ценности семьи и сиротах войны

«Месть жизнь смыслом не наполняет, это просто ребячество глупое.

Месть тебя не прокормит, да и не потрахаться с ней.»

— Иштван Тот

***

      Недооценивать врага — непростительная ошибка, сродни выстрелу в собственное колено. Ошибка, которую по глупости своей допустил пан Цуль, доверившись не тому человеку.       Гордость и жадность завладели им, и Микулаш даже не помышлял о вероятности плохого исхода их возмутительной авантюры. Лишь когда не обнаружил в замке того, за чем пришёл, пред ним предстала жестокая реальность.       И пробудилась злость.       Они расположились в главном зале замка Пиркштайн. Там, где обычно заседали паны, теперь двое преступников не находили себе места.       Во всяком случае, Микулаш метался из стороны в сторону диким зверем, в то время как Эрик задумчиво глядел в окно, сцепив за спиной руки. И пан Цуль искренне надеялся, что «приятель» хоть немного терзается муками совести.       — Ты сказал, что Радциг перевёз свою казну в Пиркштайн, но здесь ничего нет! Он обнищал после потери скалицких рудников! Ты сказал, что деньги роновцев будут в родовом гнезде Птачека! Но, оказывается, Гануш держит их при себе. — Пан остановился и резко стукнул кулаком по столу. — В верхнем замке! Куда мы сейчас попасть не можем!       Эрик медленно вздохнул, стараясь держать себя в руках. Весь разговор казался ему бессмысленным.       Он действительно не знал наверняка, будут ли здесь деньги.       Но Цуля не приходилось долго уговаривать, стоило лишь помахать перед носом призрачной возможностью обогащения за счёт Радцига Кобылы и королевских рудников под его вотчиной. В неоправданных ожиданиях идиот виноват сам.       Допустим, в итоге всё пошло не по плану.       Но сейчас они уже здесь. Уже захватывают город. А его неуместный скулёж и отказ действовать ставит их в опасное положение.       Дробление власти не шло на пользу их маленькому войску. Судя по всему, пришло время окончательно определить лидера. Эрик отвечал с ледяным спокойствием:       — Ты хотел отомстить. И свою месть ты получил.       Микулаш застыл на мгновение, не веря собственным ушам.       Месть — это то, о чём всегда грезил его неудачник отец. То, что заботило его в последнюю очередь, и Эрику о том было прекрасно известно!       Их договорённость трещала по швам. Молодой Цуль вдруг ясно осознал, что выставил себя идиотом. Позволил использовать свои ресурсы, чтобы в итоге остаться ни с чем.       В ярости пан подошёл к солдату непозволительно близко, кричал, тыча пальцем в лицо.       — В гробу я видал всё это дерьмо! Мне нужны деньги! Но ты обосрался! И в итоге мы даже выкуп получить не сможем! Ты теперь мне должен, ублюдок!       Эрик повернулся. Но вместо того чтобы рассыпаться в оправданиях, наотмашь зарядил ему кулаком в нос.       Брызнула кровь, ошарашенный пан завыл от боли и согнулся. Солдат схватил его за шиворот и вдавил лицом в стол, заламывая назад правую руку.       — Ещё одно слово, мразь, и я утоплю тебя в нужнике. — Терпению настал предел, и сдерживать свою неприязнь больше не было причин. — Твоих бомбардиров я беру под личное командование. Не высовывай носа, если не хочешь сдохнуть.       Эрик искренне желал придушить поганца прямо на месте. Но, к несчастью, Цуль нужен был живым на случай, если его люди взбунтуются. Хоть и очень вряд ли, что хоть кто-то из них шёл воевать из соображений чести…       Все же Эрик отпустил его, затем ушёл, не оборачиваясь.       Микулаш с ненавистью глядел ему вслед, дрожащей рукой прикрывая кровящий нос.       Многое хотелось сказать, но слова больше ничего не изменят.

***

      Рыночная площадь Ратае. Солнечное утро никогда прежде не было здесь столь тихим. Завлекающие крики торговцев теперь сменились молитвой одного единственного человека. Там, где прежде кипела жизнь, сейчас царила разруха. Повисшее в воздухе напряжение было почти осязаемым.       На деревянном помосте у разграбленной ратуши, где обычно рихтарж сообщал важные новости, лицом к церкви стоял Эрик. Расслаблено, будто уже стал здесь хозяином. Несмотря на то, что находился под прицелом как минимум пяти арбалетчиков, он вовсе не испытывал страха. Возле помоста, выставив щиты, стояли его люди в пурпурных одеждах рода Цулей.       Солдаты Ратаевского ополчения не позволили им пройти дальше в город. Местные жители, приезжие рыцари, остатки стражи из верхнего замка — все они под предводительством рихтаржа чудом сумели выстоять во время ночной атаки. И даже соорудили подобие баррикад из подручных материалов — перевёрнутые телеги, мешки с овощами и углём, старая мебель и брёвна. Защита не ахти, но этого достаточно, чтобы держать вооружённых рыцарей на расстоянии и протыкать их древковым оружием при попытках подобраться ближе.       Эрик усмехался, глядя на их жалкие попытки обороняться. Его маленькая армия существенно превосходила противника числом. Лавка бронника, мастерская оружейника, ратуша и близлежащие к замку дома — для них всё это было потеряно. Если бы не разногласие с его нетерпеливым союзником, весь город уже давно был бы покорён.       Забавно было наблюдать как они отказываются сдаваться, даже зная, что шансов на спасение нет. Но вера вселяла в людей надежду. А местный священник был уж чересчур говорлив.       Церковь была окружена высоким каменным забором, где воротами служила арка, которую также забаррикадировали. На импровизированной лестнице из старых деревянных ящиков, так, чтобы за забором его было видно, стоял Богута. Нацепив на себя старый кастрюлеподобный шлем, громко вещал очередной текст на латыни.       — Miserere, Domine, populo tuo, et ostende misericordiam tuam erga eos qui nos impugnant… Stulti nesciut quid faciunt.              Однажды, когда оба не знали, кому служит другой, им довелось сражаться бок о бок. И по старой дружбе Эрик терпеливо позволил ему завершить молитву. Краем глаза с усмешкой наблюдая как справа, за баррикадой, один из солдат Ратае еле удерживает в трясущихся руках арбалет.       Когда поток благословенной чуши наконец остановился, Эрик облегчённо выдохнул:       — Уже закончил?       Богута, который, очевидно затеял всё это, чтобы его позлить, не смог сдержать усмешку:       — Я могу так долго продолжать. Если пришёл исповедоваться, лучше поторопись. Незачем попусту тратить время, которого у тебя и так немного осталось.       — Я здесь не за тем, чтобы замаливать грехи, отче. Скорее, озвучить требование. Выдайте перебежчиков и Житку Кунштатскую. И тогда, возможно, Ратае не сгорит.       Со стороны баррикады послышался возмущённый галдёж. Громче всего были слышны грязные ругательства ратаевского рихтаржа.       Но Эрик проигнорировал возмущения городского управителя, не сводя взгляда со священника.       — Насколько это праведно — укрывать в стенах церкви предателей и убийц?       Богуту его вопрос ничуть не смутил.       — Господь примет всякого, стоит лишь попросить о прощении. Может, в будущем они будут помогать бедным во искупление своих грехов. Или спасут чью-то жизнь. «Милосердие» — такое слово тебе знакомо?       — Как всегда, горазд языком чесать.       — Ну так давай выйдем один на один, я тебе ещё и брюшко почешу! Сталью!       Несмотря на все смешки и угрозы, в глубине души Богута испытывал к нему жалость. Видел молодого солдата таким, какой он есть — одинокий парень, обезумевший от скорби, съедаемый изнутри жаждой мести.       Точно таким же когда-то ему повстречался Индржих…       — Может, и для тебя ещё не все потеряно, Эрик! Как бы жизнь ни повернулась, конец у всех один и тот же! Прошу, одумайся, прислушайся к словам мудрого человека. Когда-то вы обосрались при осаде Тальмберга. Позже обосрались в Кутна-горе. И в этот раз ты снова обосрёшься! Совсем скоро Гануш и Радциг вернутся сюда! И что ты тогда будешь делать, а? С двумя стариками и то справиться не смог!       Но Эрик не пытался понять, что ему хотят донести. В душе давно была выстроена непоколебимая стена — он твёрдо решил идти до конца во что бы то ни стало.       Упоминание прошлых неудач вызвало лишь гнев.       — Я давал вам шанс. Теперь же можешь считать это божественным возмездием. — Он повернулся к баррикаде, оглядывая жалкие остатки защитников Ратае. — Никто, из Вас не доживёт до завтра! Я лично отправлю в могилу скольких смогу! — Затем снова перевёл взгляд на Богуту и прорычал, указывая на него пальцем в угрозе: — Помяни моё слово, священник!       Уходя с помоста, Эрик махнул рукой, его солдаты последовали приказу, направившись вместе с ним обратно в замок Пиркштайн.       Никто не посмел ничего сказать, люди были напуганы. Захватчик снова собирается атаковать, и не факт, что в этот раз они выстоят.       Глядя, как занервничал народ, Богута тяжело вздохнул и на эмоциях прокричал удаляющему Эрику:       — Лучше б бабу хорошую нашёл и дурью не маялся!       Вдруг за спиной совсем рядом тихо раздалось:       — Он не по этой части.       От неожиданности священник чуть не свалился с ящиков, на которых стоял. Резко обернулся, едва удержав равновесие.       Увидеть две знакомые морды, расплывшиеся в улыбках, было радостно и неожиданно — точно ангелы спустились с небес!       — Господь милосердный! Явились наконец!

***

      Небольшой отряд разведки был отправлен вперёд, и вернулись они с тяжёлыми вестями. Пиркштайн захвачен, и внизу у его стен, разграбив старое хозяйство, разбойники встали лагерем. И даже учитывая, что Ян и Бернард привели с собой остатки солдат, этого было недостаточно.       Они решили действовать осторожно. Добирались в Ратае через Нойхов и вошли в город со стороны Верхнего замка.       Во внутреннем дворе у ворот Птачека толпой встречали его подданные. Старики, женщины, дети — те, кто сражаться не мог, кто лишился своих домов или боялся возвращаться туда. Все, кто не успел или не захотел бежать, пришли к своему пану в надежде, что он их защитит.       Сидя на лошади, Ян улыбался им, глупо шутил и уверял, что всё будет в порядке. Но только Индро видел, как сильно он сжимает поводья, и прекрасно слышал, сколь нервозно звучал его смех.       Гонец давно был отправлен в Прагу, ещё когда выяснилось, что Птачек в плену. Но неизвестно, сколько им придётся ждать помощи. И если оценивать ситуацию трезво… Сейчас помочь им мог только Бог. Но о том, чтобы сдаться, никто даже не смел помышлять.       Защитники Ратае сдерживали врага на торговой площади. Когда Эрик вышел к людям, строя из себя оратора, Индро и Ян пробрались на территорию церкви, пройдя вдоль городских стен.       Вскоре разбойники наконец ушли, и Шмуэль с Бернардом и остатками армии присоединились к ополчению.       Встретив старых друзей, Богута принялся шутливо возмущаться:       — Я рассчитывал на этой должности спокойно встретить старость. Тихо-мирно жиреть и бед не знать! С тем же успехом мог бы оставаться под боком у Жижки…       Птачек в ответ завозмущался сильнее:       — Ох, ну простите за доставленные неудобства, отче! Я, знаешь ли, был слегка занят, приходя в себя после пыток и сражаясь за Скалицу!       — Иисусе… Даже представлять не хочу, — Богута тяжело выдохнул и перекрестился.       Воспользовавшись моментом затишья, он решил наконец хлебнуть вина, что висело у него на поясе, просто чтобы успокоить нервы после общения с треклятым Эриком.       Индро огляделся.       Территория церкви была небольшой и представляла из себя преимущественно кладбище, с домом священника в одном углу и больше похожей на сенник маленькой старой обветшалой костницей в другом.       Сейчас там, где покоились мёртвые, живые готовились к ним присоединиться. Большая часть раненых расположились в стенах самой церкви, но для всех места было недостаточно, некоторым пришлось разместиться прямо на улице на подстилках из сена и кусков старой ткани.             Кому-то делали перевязку, у кого-то не хватало конечностей, а кто-то и вовсе перестал подавать признаки жизни. Женщины плакали, раненные солдаты стонали от боли.       Мурашки прошлись по телу Индржиха, когда от картины перед глазами начали всплывать воспоминания о Сухдоле.       — Мы видели лагерь внизу, у стен Пиркштайна. Как вам вообще удалось выстоять?       Богута оторвался от вина и ответил с напускным весельем:       — Ха! Ублюдки не ожидали, что мы будем отбиваться! Ночью хлынули из замка в город, врывались в дома, убивали и грабили всех, кто под руку попадёт. Людей, конечно, не хватало, но все, кто способен держать оружие, дали отпор. Тут охрана почти в каждой лавке. Да и в верхнем замке полно приезжих рыцарей, которые турнира ждут. Хрена с два они упустят возможность покрасоваться перед твоим дядей ещё до его начала, — священник кивнул мрачному Птачеку, но тот лишь напряжённо сжал губы. — В общем-то, так и сдюжили. Кто драться не мог, строили баррикады, если этот хлам можно так назвать… Всё это безумие продолжалось с ночи до полудня. А потом они резко остановились. Сами, без всяких объяснений. Засели в замке. Мы здесь собрали раненых, кого смогли. Отправили вам гонца, не знаю, выжил ли он.       «Это очень вряд ли…» — пронеслось в голове у Индро, но вместо этого он лишь озвучил вопрос, возникший после странной истерики Эрика. Они не слышали всю его речь, пришли под конец, когда тот принялся угрожать, в общем-то, в привычной для него манере.       — Чего наш старый приятель от тебя хотел?       Возможно, виной тому был алкоголь, но отчего-то Богута пребывал в приподнятом настроении. Усмехнувшись, он кивнул в сторону, намекая друзьям следовать за ним. И двинулся к жилой пристройке, говоря на ходу:       — Лукавить не буду, я тогда слегка подвыпил. Рисковать жизнью, как и говорить на латыни, лучше на пьяную голову. Ну, вышел вчера вечером на площадь и давай голосить молитвы, все, какие на ум шли. Пытался запугать их божьей карой!       Птачек покачал головой:       — И как только тебя не застрелили?       — Признаться, сейчас я задаюсь тем же вопросом… Но! Самое невероятное — мой пьяный бубнёж каким-то чудом сработал! Сегодня ночью к нам заявились двое парней из замка. Перепуганы до чёртиков. На вид деревенщины, кажись, сами не поняли, во что вляпались. Но рихтарж сказал их запереть от греха подальше. В общем-то, смотрите сами.       Богута привел их к деревянному сараю, в котором обычно хранились дрова, и распахнул дверь. На полу, устеленном сеном, сидели двое юношей со связанными руками. Дешевые разбойничьи доспехи были потрёпаны, на лицах застыл страх.       Один из них, что удивительно, самый крепкий на вид, зажмурился и, нервно дёргаясь, принялся бормотать под нос:       — Вот же срань… Вот же срань!       — Заткнись! Ты только хуже делаешь! — прошипел второй, затем уставился виноватым взглядом прямо на Индро.       Сын кузнеца замер на мгновение, не зная, как реагировать на подобный поворот.       Всё, что он смог выдавить из себя в итоге:       — Вы?       Услышав знакомый голос, Фрицек воодушевлённо распахнул глаза. Но радость быстро обратилась в стыд, стоило взглянуть на старого друга.       — Ох, курва…       — Индро, я могу все объяснить! — залепетал Матуш.       Птачек переводил удивлённый взгляд с оруженосца на пленных, чувствуя, что здесь есть какая-то история, которую он упустил.       — Ты что, их знаешь?       — Матуш и Фрицек. Мои друзья из Скалицы, — тон Индржиха звучал холоднее январской стужи.       Пан Ян громко свистнул, без слов описывая всю неловкость сложившейся ситуации.       — Да! Да, мы друзья! — Матуш привстал на коленях и потянулся к Индро.       — Назад! — Сын кузнеца угрожающе положил руку на меч, на несколько дюймов вытаскивая его из ножен. — Я всё ещё не слышу объяснений.       Матуш нервно сглотнул, глядя на оружие, и плюхнулся обратно на сено.       Трезво оценив свое положение, наконец тяжело вздохнул:       — Курва мать… Индро, поверь, мы ничего из этого не хотели! Нам просто нужны были деньги!       Фрицек закивал, поддерживая друга:       — Мы не собирались никого убивать! И тем более участвовать в захвате замка!       Индржих закипал сильнее с каждым новым словом, что вырывались из их ртов. Все их прежние недомолвки и странности вмиг стали ясными как день. Всему нашлось отвратительное объяснение.       — Так вот о каком «дельце» вы говорили? Работа на мелкого пана?! Вы связались с Цулем!       — Но мы не делали ничего такого! — по-детски заканючил Фрицек. — Приносили им провизию по мелочи! Таскали яйца да капусту из деревни, иногда кур… Они неплохо платили… А потом…       — А потом нам всучили доспехи и сказали отрабатывать за их милость! Якобы того, что мы для них делали, было недостаточно!       — Да только ни одни гроши не стоят того чтоб за них помирать!       Убрав меч обратно в ножны, Индро устало потёр переносицу, не в силах и дальше выслушивать их бессвязные оправдания.       — Как вы оттуда сбежали? И почему атака прекратилась?       — Они вывезли часть пороха во внутренний двор, собирались его использовать, но потом… — Матуш хмурился, силясь припомнить детали. — Кажется, Цуль что-то не поделил с тем вторым. Эриком? Прости, я точно не знаю. Нас… Нас поставили охранять ворота. И там же поблизости держали заложников, в помещении рядом со свинарником.       Индржих быстро сообразил, что речь идёт о его старых покоях, которые когда-то в благодарность за службу ему пожаловал пан Птачек. Отголосок старой обиды слегка уколол рыцаря. Скрестив руки, он бросил мимолётный взгляд на его милость, но решил промолчать.       — Н-но мы смогли их вытащить оттуда по-тихой! И даже бочку пороха с собой укатили! Это же зачтётся нам на том свете, правда, отче? — Фрицек с надеждой посмотрел на священника.       Пригубив вина, Богута отвечал с ледяным спокойствием:       — Да. Кочергу в жопу пихать будут не раскалённую.       Птачек молча посмеивался про себя, размышляя о том, как Индро рос бок о бок с этими деревенщинами. Уже придумал несколько колких фраз, но слова пленников заставили его напрячься.       Пан сделал шаг вперед.       — Стоп. О каких именно заложниках идёт речь?       — Ох, курва. Совсем из головы вылетело. — Богута театрально стукнул себя по лбу. — Да, пан, твоя жена здесь. Она в церкви вместе со своей подругой, да вот только…       Встревоженный, Птачек резко его перебил:       — Так какого ж хрена ты молчал всё это время, мать твою?!       Не дожидаясь ответа, пан помчался в сторону церкви.       Богута протянул руку, будто пытался его остановить, но в итоге передумал и снова хлебнул вина.       Индро хотел побежать за ним, но решил, что будет правильно дать супругам немного времени наедине.       Затем перевёл взгляд на своих друзей.       — Вы знаете, где у них пороховой склад? Где хранят ручницы?       От услышанного священник едва не захлебнулся любимым напитком.       — У этих чертей ещё и ручницы есть?! Господь помилуй!       Индро нахмурился:       — Их не пускали в ход?       — Пока нет. Да видать, за мой длинный язык еще придётся поплатиться. — Богута перевёл обеспокоенный взгляд на среднего размера бочонок, что всё это время стоял за спинами пленников. — Мы точно не знали, как лучше его использовать, решили пока оставить здесь. Если уж и подорвётся, то только эти двое подохнут.       На это Индржих ответил сухо:       — Невелика потеря.       Его старым приятелям, ожидаемо, такой ответ не понравился. В панике юноши завопили, перекрикивая друг друга:       — Да ты же это не серьёзно?!       — Индро! Мы столько пережили вместе!       — Мы же друзья!       Окончательно растеряв терпение, рыцарь поспешил охладить их пыл строгим тоном:       — Вы работали с человеком, который участвовал в уничтожении Скалицы! Вы спокойно смотрели, как преступники топчут то, что осталось от нашего дома! Вы воровали у своих соседей! О какой дружбе может идти речь?!       Повисла тишина.       По поникшим взглядам и опущенным плечам было видно, что его старых приятелей всё же мучает совесть или что-то, отдалённо на неё похожее.       Индржих вздохнул и вытащил из ножен меч.       Парни напряглись, точно вся жизнь пронеслась у них перед глазами.       — Хреновы дурни… — выругался Индржих, лезвием клинка перерезая веревки на их руках. — На ваше счастье нам сейчас не хватает людей. Будете сражаться с нами, и, возможно, пан Радциг вас помилует.       Разминая затёкшие кисти, Фрицек кротко пробормотал:       — Спа… Спасибо, Индро…       — Засунь своё «спасибо»..! — Рыцарь угрожающе ткнул пальцем в сторону Фрицека. На языке вертелось множество разнообразных бранных слов, и кулаки чесались дать кому-нибудь из них по морде, но…       — К черту… Сейчас есть проблемы важнее, — махнув на них рукой, Индро повернулся к Богуте. — Паночек нужно увести в Верхний замок. Там сейчас безопаснее всего.       Медля с ответом, священник задумчиво почесал подбородок.       — Не спорю, да вот только… Я боюсь, Житка уже никуда не пойдёт.       Индржих замер.       В голову тут же полезли мысли, одна страшнее другой.       — Как… Как это понимать?       — Она рожает, Индро.

***

      В час нужды священное место превратилось в лазарет. В просторном зале было нечем дышать. Запах крови, пота и лекарственных настоек — всё это кружило голову до тошноты. Раненые лежали на подстилках вдоль стен, их близкие находились рядом. Все, кто был на ногах, оказывали помощь всякому, кто в ней нуждался.       Когда Индро вошёл в церковь, несмотря на скопление людей, Птачек обнаружился сразу.       Пан стоял как вкопанный посреди зала, точно наяву узрел свой самый страшный ночной кошмар. Индржих подошёл к нему ближе и, прежде чем проследил за его взглядом, услышал полный боли протяжный женский стон.       Пани Житка лежала возле лестницы, почти у самого алтаря. Несколько женщин суетились вокруг неё, утешали, таскали чаши с водой и чистую ткань. Житка тряслась всем телом, лицом бледнее смерти, дышала точно загнанная кобыла. Рядом с ней сидела пани Анета, крепко держа подругу за руку.       — Слишком рано… Это ведь должно было случиться позже… Так много крови. Индро, разве это так бывает? — Ян глядел на близкого друга, ища ответа и помощи, но тот лишь смотрел сочувственно и пожимал плечами.       Они долго готовились к этому моменту. Роды должны были пройти в замке, под присмотром лекарей и повитух. В просторных покоях, на мягкой перине.       Сейчас же его жена рожает будто дикая кошка, на улице перед толпой крестьян. Как будто они и без того недостаточно страдали за последние дни.       Собравшись с силами, пан подошёл ближе и присел на колени рядом со своей супругой. Индро встал у него за спиной. Анета, сидящая с противоположной стороны, удивлённо распахнула глаза, но, не найдя нужных слов, лишь тепло и устало улыбнулась обоим.       — Моя чудная жена… Я здесь, слышишь? Никто больше не причинит вам вреда. Я не позволю.       Между схватками Житка была в полубреду, даже если слышала, вряд ли могла бы ответить. Судя по тому, что сказал Богута, роды были мучительными и долгими. Именно такими, каких всякая дева боится. Девичьи пальцы с силой сжимали простыню.        Птачек осторожно погладил её ладонь, стараясь отгонять ужасающие, но вполне реалистичные мысли о потере ребёнка.       Этот брак ему был не нужен, но жену свою Ян уважал, а сына безмерно любил, пусть тот ещё и не родился.       Индржих всё это знал. И наблюдать за тем, как страдает его несносный пан, было невыносимо. Если бы Эрик был мёртв, ничего из этого бы не случилось. Все эти люди стали жертвами по его вине.       Жестокий урок усвоен. Недобитый враг всегда возвращается с ножом.       Сжимая кулаки от тяжелых мыслей, Индро невольно перевёл взгляд на непривычно тихую пани Анету. Только сейчас обратил внимание, что девушка и сама была в ужасном состоянии. Растрёпанные каштановые волосы небрежно собраны в слабую косу. Красное платье стало почти коричневым от пыли и грязи, местами ткань юбки была разорвана. Но, что хуже всего, на бледном уставшем лице алым пятном сияла разбитая губа.       — Пани… Что они с вами сделали?       Девушка вздрогнула, но не посмотрела на него, не отрывала потухшего взгляда от своей названной сестры.       — Ей было плохо несколько дней кряду. Но мерзавцы даже не потревожились о поисках лекаря. Этой ночью те юноши помогли нам сбежать, а затем… Начались схватки…       — А вы… Что же…       Анета прервала его на полуслове:       — Они не притронулись к ней. Остальное не столь важно. — Обжигающий ледяной строгостью огонёк вернулся к ней лишь на мгновение, но затем быстро потух.       Порванная юбка, разбитая губа и эта странная реакция… Вывод напрашивался сам собой, и Индржих больше не посмел ничего сказать.       Птачек слышал их разговор и пришёл к тем же выводам, что и Индро. Одна только мысль о том, что мужичьё могло сотворить с беззащитными благородными дамами, выводила его из себя. Он и сам когда-то был бабником, познал все виды удовольствий, что могла дать женщина. Но только самая последняя тварь способна опуститься до принуждений и насилия. Они хуже животных.       Подобно своему дяде, пан начал бурчать под нос самые грязные ругательства, какие только мог вспомнить. Под его отборную брань полубессознательная Житка вдруг затрясла головой и наконец открыла глаза.       — Супруг… Ян?       — Я здесь! — Прислушиваясь к её хриплому шёпоту, Птачек сжал ладонь жены.       — С нашим сыном всё будет в порядке. Я точно знаю.       Даже в таком состоянии, пробыв столько времени в плену, испытывая боль… Она лишь пытается его успокоить. Святая простота, как и в день их встречи.       Что, если она умрёт? Что, если дитя погибнет? Или они оба? Что, если это всё наказание за его грехи?       Птачек до боли прикусил губу, борясь с собственными эмоциями.       Затем, улыбаясь во все зубы, завопил:       — Конечно! Иначе быть не может! Он ведь пан Птачек из Пиркштайна! А мы ребята крепкие!       Жена улыбнулась в ответ, но эта улыбка не показалась ему чем-то хорошим. Она будто прощалась с ним и этим миром. Будто уже приняла, что вот-вот умрёт.       — Анета… И Индро. Я лишь хотела сказать, что… — Оглядывая своих друзей, молодая хозяйка Ратае не сумела закончить фразу, схватки вновь напомнили о себе, и из горла вырвался только стон. Девушка скрючилась от боли, и в этот момент с улицы послышались выстрелы.       Залпы всполошили людей. Едва ли кто-то из Ратаевских крестьян хоть что-то слышал о порохе. Шум и смрад посеяли панику. В страхе дети начали рыдать, взрослые молиться.       В церковь ворвался Богута. Отыскав взглядом Индро и Птачека, завопил через весь зал:       — Эти сволочи всё-таки взялись за ручницы! Они пытаются пробить баррикаду!       Индро и Ян переглянулись.       Затем пан снова посмотрел на свою жену. От внутренней борьбы душа рвалась на части. Но за стенами выстрелы не прекращались.       Понимая, что оставить её одну в муках — это единственный способ сейчас их защитить, пан встал на ноги. Вытащил из ножен меч и, перехватив его поудобнее, широким шагом побрёл на улицу, выкрикивая на ходу:       — Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!       Индржих незамедлительно последовал его примеру.       Но не успел он сделать и пары шагов, как чья-то рука с силой схватила его за локоть.       Пани Анета остановила его. Совсем как раньше, будто снова собралась отчитывать.       — Индро! — теперь некогда суровый взгляд лишь отчаянно молил о помощи. — Пожалуйста, не дайте ей умереть! Во что бы то ни стало, она должна жить!       Девушка вцепилась в рыцаря точно в спасительный плот. Её сковал ужас, слова путались.       Такого Индржих точно не ожидал и на мгновение замер. Но затем осторожно высвободился из железной хватки нежной женской руки.       — Спокойно. Никто из вас не умрёт сегодня. Всё будет в порядке, я обещаю.       Враг на подходе, ему нужно было спешить. Индро пытался успокоить паночку, не думая о том, что именно говорит. Как громко звучат его обещания.       Но это сработало.       Дыхание девушки выровнялось, плечи опустились.       — Спасибо, Индро… И прости меня. За всё, что…       Договорить ей не дали. Раздался очередной залп, особенно громкий. И Индржих поспешил наружу.       — Сидите здесь! Не высовывайтесь, что бы не случилось! — на ходу закричал юноша, обращаясь к Анете, Богуте и ко всем, кто находился внутри.       — Помогай вам Бог! — бросил ему вслед священник, перекрестившись. — Потому как, коли не поможет, то жопа нам всем…       Под всеобщий страх и отчаяние, вторивший выстрелам, крик Житки будто сотрясал стены.       Напоминая всем, что юный наследник Ратае вот-вот готовился появиться на свет.

***

      Враг не пытался пробраться на территорию церкви. Разбойники решили начать прокладывать путь глубже в город.       Скрывшись за высокими пурпурными щитами Цулей, опытные бомбардиры, вооружённые ручницами, действовали слаженно как единый организм. Пока первый отряд перезаряжался, второй уже начинал стрелять. Сменяя друг друга, целились в баррикаду, за которой защитники Ратае пытались отстреливаться арбалетами.       Мерзкий запах пороха и оглушающий шум. Мелкий металл пробивал доспехи. Солдаты отбивались изо всех сил, но, помимо прочего, противник использовал лучников и горящие стрелы, в итоге защитную баррикаду охватил огонь.       Прятаться дальше было бесполезно, отходить глубже в город — означало бесславную смерть. Приняв единственное верное решение, пан Бернард вытащил свой меч и закричал:       — Мы примем бой! Здесь и сейчас! Хватайтесь за оружие, мы не отдадим им наш дом!              Солдаты Ратае взревели общим хором. Сквозь дым и пламя врывались на рыночную площадь вслед за предводителем, разрубая врагов на своём пути. Разбойники превосходили их числом, но ручницы перезаряжались долго, кто не успел выхватить меч, замешкался, тот стал лёгкой добычей.       Битва была безжалостной.       Птачек глядел на торговую площадь сквозь щели церковных ворот, оценивая обстановку.       На территорию церкви они с Индро пробрались с небольшим отрядом из четырёх человек. Им был отдан приказ отводить людей через проход вдоль стен к Верхнему замку. Но ситуация резко изменилась, теперь они вынуждены защищаться.       — Черти засратые! — сквозь зубы процедил пан, глядя на врага, затем крикнул своим солдатам: — Тащите всех раненых в церковь! Как закончите, хватайтесь за арбалеты!       Дальнобойное оружие они притащили с собой как раз на такой случай.       Ян убрал в ножны меч, от которого сейчас не было толку, и готовился отстреливаться.       Мельком глядя, как его люди утаскивают лежачих крестьян в каменное здание, Птачек вдруг заметил дружков Индро. Те стояли у жилой пристройки как два трусливых цыпленка, старались делать вид, что их здесь нет.       — Эй, вы! Стрелять-то умеете? Или только репу копать? — зло усмехнулся Ян, заряжая арбалет. Он не собирался позволять двум амбалам отсиживаться в стороне. Подобной роскоши они не заслужили.       — Ну, вообще-то, мы плотники… — обиженно пробормотал Фрицек, затем учтиво добавил: — Пан.       Матуш и Ян одновременно закатили глаза, поражаясь его сообразительности.       — Иисусе… — Птачек раздражённо выдохнул и нервно задёргал руками, указывая на арбалеты, лежащие возле церкви, и на ящики, составленные у забора в качестве лестниц. — Вперёд! Лезьте наверх! Пошли-пошли!       Ослушаться приказа они не посмели. Вооружившись, встали на ящики вдоль каменного забора и приготовились стрелять. Птачек сделал то же самое.       Пан пусть и был с ними одного возраста, но он дворянин, закалённый в боях. Он действовал быстро и уверенно, не показывая явно свой страх.       Матуш и Фрицек же глядели на побоище точно запуганные телята. Часто промахивались, долго прицеливались и, перезаряжая оружие дрожащими руками, то и дело роняли болты.       Один из вражеских бомбардиров сумел подобраться к ним слишком близко. Он наставил зажжённую ручницу на Матуша, когда тот безуспешно пытался зарядить арбалет. Припоминая всех святых, парень уже приготовился к смерти. Но вдруг бомбардир неудачно споткнулся о валяющийся на земле камень, его руки не удержали орудие. Ручница выстрелила. Разнесла своему непутёвому хозяину череп и оторвала пальцы.       Наблюдая, как чужие мозги размазываются по земле, Матуш часто задышал, широко распахнув глаза, всеми силами борясь с тошнотой и охватившим его ужасом. От близости выстрела ему заложило уши.       — Курва! Почему эти адские палки так ужасно воняют?! — он был готов вот-вот разреветься, но храбрился до последнего.       Фрицек же видел друга насквозь:              — Может, это просто ты от страха обосрался?       — Чего?! Я нихера не слышу!       Индро выбежал из церкви и принялся помогать отряду Птачека уводить раненых. Когда с этим было покончено, оценив обстановку, рыцарь решил отправиться прямиком на площадь.       — Помогите отодвинуть тележку! — крикнул он двум солдатам, не успевшим схватиться за арбалеты.       Каменная арка была заставлена мешками, но основной преградой была телега, загруженная углём. Судя по всему, до начала атаки местный углежог привез его на продажу, но теперь это уже не имело значения. Неизвестно, остался ли бедолага вообще жив.       Навалившись втроём, юноши сдвинули преграду ровно настолько, чтобы человек смог пройти.       Индржих вытащил отцовский меч, готовый броситься в бой…       — Индро! — голос Яна задержал его на мгновение. Мгновение, которое обоим показалось вечностью. Птачек стоял далеко, и вокруг было много людей. Сейчас они могли себе позволить лишь переглянуться.       Они не раз сражались бок о бок. Но каждая битва легко могла стать последней.       Окликнув своего рыцаря, Ян многое хотел сказать. Чтобы он был осторожен, чтобы обязательно вернулся, чтобы не смел умирать…       Но, отринув страх, пан напомнил себе, что удача непременно благоволит смелым.       — Разорви их крестьянские жопы! — с напускной весёлостью закричал Птачек, словно вновь находился на трибунах Кутна-горского турнира и его Индро вот-вот станет чемпионом.       Индржих тепло улыбнулся в ответ и уверенно кивнул.       Когда приказывает пан — ослушаться никак не можно!       Первые минуты на поле боя были настоящим хаосом из звуков и красок. Пламя, дым, пурпурные и жёлтые знамёна, кровь — всё это мельтешило перед глазами как адское месиво.       Индржих пообещал себе, что в этой битве не имеет права на ошибку. Когда-то, в час нужды, Ратае стал приютом для всех жителей Скалицы. Слабый юный подмастерье кузнеца не сумел защитить родную деревню от захватчика. Но теперь оруженосец липского пана, сын королевского гетмана и мастер фехтовальной школы Куттенберга не позволит Сигизмундовым недобиткам творить, что им вздумается. Пока он жив, новообретённый дом не падёт.       Арбалетные болты свистели. Выстрелы ручниц были слышны всё реже. Звон клинков теперь заполнил почти всё пространство.       Индро двигался осторожно, наносил удары в слабые места, не оставляя оппонентам шанса на выживание. Убивая одного за другим, ловил себя на мыслях о том, как же омерзительно, что приходится проливать кровь там, где когда-то они с Яном пели пьяные песни до утра, где он покупал еду у торговцев, где просто жил свою обычную мирную жизнь…       Но оттого жалость к врагу улетучивалась, в нём всё сильнее пробуждалась холодная злость, которая удивительном образом будто придавала сил.       Знакомая отборная брань послышалась совсем рядом, и Индржих обернулся.       Пан Бернард сражался с несколькими противниками сразу, что не было проблемой для прожжённого боями воина. Кричал он скорее для поднятия боевого духа.       Но сотник не заметил третьего врага, что уверенно подбирался к нему со спины.       — Осторожно! — воскликнул Индро, ринувшись на подмогу.       Покончив со своими соперниками, Бернард обернулся как раз в тот момент, когда вражеская крыса подняла над ним клинок — увернуться было невозможно.       Но неожиданно хлёстким мощным ударом двуручного меча голова разбойника была сметена с плеч. Мерзкий горячий фонтан чужой крови забрызгал сотнику всё лицо.       Индржих тяжело дышал, широко распахнув глаза. Он не ожидал, что удар получится столь сильным — действовал на чистом адреналине. И в общем-то, результат вышел весьма впечатляющим.       В душе Бернард, может, и разделял его чувства, но, смахивая с лица чужую кровь, старик лишь кисло пробормотал:       — Не обольщайся, ты всё-равно дурень криворукий.       Подобная фраза от вечно брюзжащего учителя звучала как скрытая похвала, и Индржих не сумел сдержать улыбки.       — Всегда пожалуйста, мастер Бернард!       Но вскоре битва начала затягиваться, и для веселья места не осталось вовсе.       Воины Ратае понесли значительные потери, в то время как враг всё продолжал прибывать. Рыночная площадь была залита кровью. Даже самые опытные солдаты начали терять силы под вражеским натиском.       Шмуэль сражался наравне со всеми, несмотря на то, что совсем недавно серьёзно повредил ногу. Но сколь хороши бы ни были его боевые навыки, от шальной стрелы никто не защищён.       Арбалетный болт прилетел ему в плечо, и от неожиданности юноша не удержался на ногах. К счастью, судя по всему, выстрел не задел кость, тем не менее, пусть и через доспех, боль была весьма ощутимой.       Но хуже всего было то, что подняться сразу ему не удалось. Погибнуть, будучи затоптанным на поле боя — смерть до ужаса скверная.       Когда раненный обессиленный солдат постепенно начал смирятся со своей судьбой, кто-то вдруг приподнял его за здоровую руку, помогая снова встать на ноги.       — Держись! Я не позволю тебе помереть здесь! — Индржих закинул руку брата себе на шею, оттаскивая его в сторону церкви.       Шмуэль слабо улыбнулся, хотел сказать что-то колко-остроумное, но от усталости мысли путались, и он лишь тяжело выдохнул:       — Да уж, курва, не хотелось бы…       Когда до церковной арки оставались считанные шаги, Индро обернулся, чтобы бегло осмотреть поле битвы.       В этот момент его взгляд уловил знакомые доспехи на другом конце рыночной площади. Белая бригантина — такого цвета, на котором кровь убиенных врагов видна лучше всего.       Эрик проткнул мечом очередного солдата Ратае и на мгновение остановился, перевести дух.       Их взгляды пересеклись.       Предводитель разбойников застыл, но затем улыбнулся победным оскалом и поднял свой меч в немой угрозе.       Дым и пепел от сгоревшей баррикады, запах серы от пороха из ручниц, безумная улыбка врага, с головы до ног покрытого кровью твоих товарищей — картина будто прямиком из адского пекла.       Но Индржих его не боялся.       Рыцарь буквально ощущал, как всё нутро пылает ненавистью и отвращением.       Сегодня они сразятся снова, и один из них наконец-то умрет.       Неожиданно вдали раздался оглушительный взрыв, каких не бывало прежде.       Солдаты с обеих сторон прекратили борьбу. Все, включая Индро и Эрика, ошарашенно уставились в сторону замка.       Огромный столб чёрного дыма возвышался над Пиркштайном.

***

      — Сука!       Серебряный кубок с грохотом отлетел от стены, красное вино разбрызгалось по полу.       Сорвавшись, сидящий во главе стола в главном зале Пиркштайна Микулаш нервно запустил руку в волосы под слегка съехавший на бок пурпурный шаперон, раздумывая, что делать дальше. Он держал у сломанного носа платок, кровь всё никак не хотела останавливаться, выбешивая его ещё сильнее.       Рядовой солдат, что пришел доложить об обстановке на поле боя, стоял спокойно, ожидая приказа. К переменчивому характеру пана многие из них уже давно привыкли.       — Собирайте всё, что осталось в лагере! До последней крошки, ты понял меня?! Я не позволю этой сволочи растратить остатки моих денег впустую!       Да, именно денег. Порох, на который он пустил с трудом добытое Кутна-горское серебро, всё ещё можно было продать! Или использовать иначе. Грабить торговцев на дорогах и то было бы эффективнее. А большей радостью бы было и вовсе спустить его на шлюх! Всё лучше, чем вестись на уговоры этого безродного выродка!       Но теперь поздно посыпать голову пеплом. Сейчас важно хотя бы сохранить то, что осталось.       Принимая приказ, солдат учтиво поклонился и ушёл.       Оставшись в одиночестве, Микулаш подвинул к себе кувшин с вином, собираясь заливать свое горе прямо из него.       Но вдруг странный хлюпающий звук из коридора заставил его напрячься. Когда с глухим грохотом доспехов что-то упало на пол, Цуль вскочил на ноги, выжидающе глядя на дверь в напряжении.       В пировальный зал вошли трое разбойников.       Их предводитель шагал медленно и расслабленно, точно явился в гости к старому другу.       Лишь только окровавленный кинжал в его руке свидетельствовал о недобрых намерениях.       — Куда-то собрались, милостивый пан? — с ядовитой учтивостью протянул Куно, стирая с лезвия кровь солдата.       Булыга и Повеса были самыми угрюмыми членами его банды, и сейчас они стояли за спиной атамана точно жуткие статуи демонов.       — Ты… — Микулаш удивлённо распахнул глаза, и голос его дрогнул: — Если ещё жив, значит, предал нас.       Цуль почувствовал, как у него начали дрожать руки, и резко выпрямился в благородной позе, сцепляя ладони за спиной. Перед паном словно стояли озлобленные дворовые псы — он всеми силами старался не выдать свой страх.       Продолжил говорить, изображая высокомерие:       — Я не удивлён. Рихвальд и его сраная команда перебежчиков. Глупо было ждать от тебя какого-то благородства. Такой человек никогда не…       — Да-да-да, избавь меня, — Куно махнул рукой, бесцеремонно его затыкая, затем лениво оглядел зал. — Значит, это и есть тот самый Пиркштайн… Признаться, от резиденции липских панов я ждал большего.       На бессмысленный бубнёж разбойника пан не ответил. Его дыхание сбилось, и нервный взгляд то и дело скользил в сторону выхода.       Куно медленно подошёл ближе, губы сжаты в издевательской ухмылке, а глаза следят пристально, будто хищник приметил жертву. Разбойник протянул руку, и Цуль дёрнулся, готовясь защищаться.       Но барон Рихвальд лишь взял со стола кувшин с красным вином. И, тихо хмыкнув, принялся медленно его поглощать, не отводя взгляда от старого приятеля. Понимая, что над ним откровенно издеваются, Микулаш сжал челюсть до зубного скрежета.       — Пришёл клянчить монетку? — злобно выплюнул пан.       Нехотя оторвавшись от напитка, Куно лишь пожал плечами:       — Хватаюсь за шанс на искупление.       Цуль нахмурился. Подобный ответ не имел для него смысла.       — Что ты…       Прерывая пана на полуслове, где-то на улице резко раздался оглушительный взрыв. Стены замка сотряслись от его силы. С потолка посыпалась каменная крошка.       Ошарашенный Цуль бросился к окну, выходящему за пределы замковой территории, где как раз располагался его лагерь.       Клуб дыма, чёрный и густой как грозовое облако, застилал обзор. Когда ядовитая дымка постепенно начала рассеиваться, поднимаясь в небеса, он увидел, как по лагерю метались, словно обезумевшие муравьи, солдаты. Вмиг стало понятно, что именно произошло. Цуль вцепился руками в холодный камень, чтобы не рухнуть.       Кто-то взорвал пороховой склад.       — Видишь ли, мои парни и правда тупые ублюдки, настоящие отбросы… — издевательски спокойно протянул Рихвальд. — Но даже таким людям не придётся по душе, если бросить их на верную смерть. Они ведь, знаешь, весьма хороши в своём ремесле. И очень преданы. По приказу способны на любую жестокость.       Деньги. Сила. Гарантия завтрашнего дня. Все это сгорело. Стало перлом, что медленно падал подобно чёрному снегу. Микулаш опустил голову. По телу прошлась крупная дрожь.       В конце концов шок сменился всепоглощающим гневом.       Пан сорвался с места — бросился на Куно с голыми руками, намереваясь вцепится в лицо.       — Поганая тварь.!       Разбойник отреагировал молниеносно — с размаху приложил его серебряным кувшином по морде.       Молодой Цуль с глухим звуком свалился на пол, точно мешок с навозом. Его дурная голова не выдержала несколько ударов за день, и в итоге шляхтич потерял сознание.       Куно досадно цыкнул, но лишь от того, что часть вина разбрызгалась по полу во время удара.       Перешагнув через бездыханное тело, Рихвальд уселся на кресло пана во главе стола.       Закинув ноги на столешницу, вновь пригубил вина из кувшина.       — Монастырское. Отличный букет.       Рихвальд выглядел как довольный кот, объевшийся сметаны, но друзья не разделяли его воодушевления.       Скрестив руки, Повеса угрюмо пробормотал:       — Ага. Попроси бочонок у Радцига, если он не прикажет отрубить тебе башку.       Атаман закатил глаза и тяжело выдохнул:       — Вот умеешь настроение испортить…

***

      — Матерь Божья! Я размышлял о смерти меж женских ножек, но представлялась она иначе! — нервно воскликнул отец Богута, после того как с улицы послышался один-единственный громкий взрыв. Звук был такой, точно сама земля разверзлась, не иначе как открывая портал в ад.       Воздух в церкви будто пропитался запахом крови и страха. Стенания раненых сливались с причитаниями женщин и тихим бормотанием молитв. В полумраке крестьяне, что прижимались к своим семьям, были похожи на живых мертвецов.       Но крики пани Житки были страшнее всех звуков битвы снаружи.       Старух-повитух рядом не было, в итоге роды пришлось принимать священнику. И нельзя сказать, что его это шибко радовало. Но Богута старался держать себя в руках. Действовал осторожно, напряжённо следил за процессом, периодически отдавая сухие команды.       В какой-то момент, устало выдохнув, он машинально вытер рукавом лоб от пота, но ряса уже вся была в крови, которая теперь размазалась и по его лицу. Когда святой отец это осознал, его едва не стошнило.       Со стрессом Богута предпочел справляться привычным для него способом — выпивкой. Позволив себе мгновение слабости, потянулся к фляге на поясе и прямо под вопли роженицы принялся жадными глотками поглощать остатки вина.       Когда из оловянного сосуда вытекли последние капли, священник раздосадованно воскликнул:       — Вот дерьмо!       — Что?! Что случилось?! — Пани Анета сидела на коленях рядом со своей подругой, непрерывно держа её за руку. У всех нервы были на пределе, и подобные возгласы от того, кто принимал роды, перепугали её ни на шутку.       Убирая флягу на место, святой отец виновато пробормотал:       — Да просто… Вино закончилось…       На миг застыв от возмущения, Анета яростно зашипела:       — Бога ради! Ты же священник! Разве сейчас вообще время для этого?! Соберись, старик!       Богута был грешником, но не идиотом. Сам прекрасно понимал, что поступает неправильно, и без всяких споров незамедлительно снова принялся за работу.       Но перед этим слегка оскорблённо всё-же пробурчал себе под нос:       — Я вообще-то в самом расцвете сил…       Житка уже почти не кричала, тихо хрипела, когда силы начали её покидать. Анета в отчаянии читала молитву, смешивая её слова с ласковыми утешениями:       — Ну же, родная… Совсем немного осталось! — Её слезы капали на их сцепленные ладони.       — Не могу… Я… Больше не могу…       Губы девушки стали синими. Влажное от пота и слёз лицо растеряло всякие краски. Она была похожа на страдающего призрака, который всё никак не мог окончательно умереть…       Собрав по крупицам остатки воли, Житка напряглась, тужилась, сжимая зубы до боли, которая уже не казалась ощутимой…       Вдруг Богута ахнул в изумлении.       Крови стало значительно больше.       Но Анета видела перед собой только ладонь названной сестры, что резко обмякла в её руке. Лицо Житки стало пугающе спокойным.       В это время ворота церкви распахнулись, до чёртиков перепугав и так взвинченных крестьян. К счастью, то оказался не враг.       В помещение шумной птицей влетел пан Птачек.       — Отступают! Сволочи, отступают! — радостно завопил пан, оглядывая своих подданных.       Вошедший следом Индржих в перепачканном кровью доспехе считал, что слишком рано вселять в людей надежду.       — Но мы не знаем, надолго ли, так что…       — Пусть только посмеют снова сунуться, я…       В моменте у Яна перехватило дыхание, когда вдали со стороны алтаря он вдруг услышал тихий хриплый плач младенца.       Пан резко обернулся на звук, арбалет из его рук с грохотом свалился на пол.        Индржих и сам почувствовал, как мурашки прошлись по спине. Двое друзей застыли посреди зала, ошеломлённо глядя в одну точку.       Священник, держащий в руках вопящий сверток белой ткани, весело заворчал:       — Ну, пан? До второго пришествия там стоять будешь или хоть одним глазком на сына поглядишь?       Новость радостным шёпотом прокатилась по церкви: «Мальчик… Родился мальчик… Наследник…»       Оруженосцу пришлось слегка подтолкнуть своего господина, чтобы тот пришёл в себя.       Они подошли ближе. Индро мельком глянул на роженицу.       Пани Анета, вся в слезах, сидела вплотную, обнимая Житку за плечи. Обе устало улыбались. Судя по простыне, которой были укрыты ноги ратаевской паночки, она потеряла много крови. И тем не менее была в сознании. Жива. С остальным разберутся лекари. Осталось только до них добраться…       — Мой… — тихо пробормотал Птачек начало фразы, не заканчивая её.       Он глупо улыбался, не в силах отвести взгляда от хрупкого вопящего комочка. Пока совсем непонятно, на кого малыш похож. Только появившись на свет, он больше смахивал на большую фиолетовую лягушку с едва различимым светлым пушком на голове.       Но это была его лягушка. Его семья. Его наследие.       Его малыш Гинце.       Пан пока боялся прикасаться к ребёнку. Но глаза у Птачека были на мокром месте, и на эмоциях затряслись руки.       Индро умилился его реакции и, улыбаясь, похлопал новоиспечённого папашу по плечу.       Неожиданно тот от переизбытка чувств, резко обернулся и прямо при всех накинулся на него с объятиями.       Держа на руках новорожденного, Богута удивлённо смотрел, как пан Ян обнимает своего оруженосца, затем перевёл взгляд на пани Житку, практически лежащую на руках её близкой подруги.       Что-то во всём этом было в корне неправильно.       — Ну вот, — с усталой усмешкой прохрипел священник так, чтобы слышали только Анета и Житка. — Мучаешься, рожаешь. А он к мужику обниматься лезет. И где, спрашивается, благодарность, а?       И впервые за многие часы страданий в церкви раздался слабый хриплый, но самый искренний смех.

***

      Шмуэль сидел на земле у церковный ворот, медленно приходя в себя. Плечо отзывалось болью при каждом неосторожном движении, но эта боль служила напоминанием о том, что он ещё жив.       В целом, он мог бы даже ненадолго прикрыть глаза и прикорнуть, воспользовавшись долгожданным моментом затишья и безопасности. Если бы не этот жуткий непрекращающийся гул в ушах после всех тех выстрелов на площади…       И два незнакомых ему чересчур радостных дурня, что бегали с арбалетами вдоль забора и вопили как умалишённые.       — Мы победили! Победили! — весело кричал Матуш.       — Ты видел, как я выстрелил ему прямо в башку?! — вторил ему Фрицек.       — После такого пан будет умолять, чтоб мы согласились пойти к нему на службу!       — Там, глядишь, через пару лет и сотником станешь!       — А бывает так, чтоб два сотника сразу?!       Шмуэль бросил на парочку угрюмый взгляд, уже хотел рявкнуть, чтобы заткнулись. Но вдруг за забором послышалась странная возня, за которой последовали крики и знакомый звон металла.       Судя по всему, отступление врага было временным, они лишь перегруппировались.       — Эй! — крикнул Шмуэль двум солдатам, медленно поднимаясь ноги и вновь хватаясь за оружие.       Но за собственным смехом дурни его не услышали.       — И Скалицу пережили! И Ратае освободили!       — Клянусь, друже, мы бессмертны!       Неожиданно с площади через забор перелетело что-то размером с крупное яблоко и упало прямо под ноги нерадивых солдат. Это был глиняный сосуд, из которого торчал небольшой фитилёк.       Шмуэль подобного прежде не видел, но сразу сообразил, что это.       — Бегите! — только и успел вскрикнуть он.       Пороховая бомба взорвалась раньше, чем они его услышали. Парней отбросило в стороны. Подобные взрывы стали слышны с площади и со стороны забаррикадированной арки.       Шмуэль грязно выругался, когда увидел, как на территорию церкви, отталкивая телегу, начали пробираться вражеские солдаты.       Птачек, Индро, а с ними и Богута, наконец взявшийся за свой старый меч, выбежали на улицу.       — Курва мать… Фрицек? Фрицек! — с трудом поднимаясь на ноги и держась за голову, оглушенный Матуш увидел лучшего друга в бессознательном состоянии.       — Уведи его отсюда! Быстро! — обеспокоенно закричал Индржих, не сводя взгляда с вражеских солдат, которых становилось всё больше.       В итоге собралось около десяти человек. В пурпурных знаменах, с оружием наготове. С самодовольными, но не менее уставшими от битвы лицами.       Места было немного, по всей территории были расставлены кресты и надгробия, сражаться, да и вообще быстро передвигаться на подобном пространстве будет нелегко. Но сейчас они были единственной защитой для всех тех людей, что ждали спасения в церкви.       Индро вспомнил те страшные горы сожжённых трупов скалицких крестьян в церквушке Ровны, и пальцы непроизвольно сильнее сжали рукоять двуручного меча.       Подобное не должно повториться.       — Решили затеять драку прямо на кладбище? Совсем ничего святого нет… — грустно усмехнулся Шмуэль, принимая боевую стойку.       — Зато как все передохнут, далеко тащить не придется, — весело отвечал ему отец Богута.       Птачек сделал шаг вперёд из их общей линии, выставил мечти, оглядывая врагов, воскликнул:       — На что уставились, а? За дело, мать вашу!       Принимая его призыв к бою, рыцари бросились в атаку.       Схватка продолжилась с новыми силами. Кто-то защищал невинных из соображений чести и долга, кто-то спасал свою семью, для кого-то в этой битве важны были деньги.       Матуш волочил увесистую тушу лучшего друга за руки по земле, чтобы спрятать его в дровеннике, в котором ещё недавно они были пленниками.       Шмуэль и Богута боролись из последних сил, с трудом уворачиваясь от тяжёлых ударов. Один был ранен, второй не мог сосредоточиться без привычной дозы живительного напитка.       Индро и Птачек же сражались так, точно от их победы зависела судьба целого мира.       Постепенно они сравнялись по количеству с врагом, но арка каменного забора теперь была полностью открыта, солдаты Цуля получали подкрепление.       Пан Бернард верховодил в битве на торговой площади. И, сражаясь на территории церкви, сложно было оценить, как там обстоят дела. Были слышны только вопли солдат и взрывы причудливых глиняных бомб. Судя по всему, это та часть пороха, которая не хранилась на складе в лагере. То, что успели вывезти в город непосредственно из самого Пиркштайна.       Индро неистово бил клинком, загоняя в угол очередного противника, но сам лишь напряжённо думал о том, как выбраться из сложившейся ситуации. Что придумать, чтобы переломить ход битвы? Сил недостаточно. Враг не отступил. Потеряв порох, они решили закончить начатое, чтобы не уходить с пустыми руками, решили разграбить весь город!       Как им противостоять?       Что же делать?       Тревожная мысль била набатом по голове, но страх придавал силы его ударам.       Оппонент Индржиха споткнулся об один из кладбищенских крестов и свалился на землю. Индро поднял меч, намереваясь добить врага, но его клинок встретил лезвие чужого — кто-то отбил его удар сбоку.       Резко отступая на шаг назад, Индржих обернулся на источник новой угрозы. Их взгляды пересеклись, и сердце пропустило удар.       Эрик. Уставший, побитый как собака. Но с улыбкой безумца и с не менее безумными намерениями.       Он выставил оружие вперёд и завопил:       — Не представляешь, как сильно я этого ждал!       Индро криво усмехнулся и, пожимая плечами, ответил на приветствие с издёвкой:       — Обняться хочешь?       То, что старый враг не воспринимает его всерьёз, задевало за живое, пусть даже Эрик не хотел признаваться в этом самому себе. Месть была смыслом его жизни последний год. И сейчас от переизбытка эмоций буквально начали дрожать руки.       — Убийца! В этот раз сбежать у тебя не выйдет! Сегодня ты сдохнешь, поганый бастард! Сегодня уничтожу всё, что тебе дорого. Заставлю смотреть. А потом собственными руками вырву сердце из груди!       Его вопли на грани истерики привлекали внимание сражающихся рядом солдат. Даже союзников Эрика смущало его странное поведение.       Индржих же решил воспользоваться советом, который когда-то ему дал Ян Жижка: «Биться с Эриком будет проще, если вывести его из себя».       — Весьма поэтичные угрозы для деревенщины вроде тебя. Неужто любовник научил читать перед смертью?       Оскорбление прилетело как плевок в лицо. И обезумевший от скорби наёмник окончательно слетел с катушек.       — Не смей даже упоминать его, гнида!       В это мгновение битва вокруг будто перестала существовать.       Дальнейший бой для двоих превратился в их личную дуэль.       Эрик бил со всей дури, не затыкаясь ни на минуту.       — Как тебе мой подарок, а? Понравилось наблюдать за смертью собственного отродья? О да, слухи быстро расходятся! Каково это, знать, что он умер по твоей вине?       Индржих не прислушивался к его жалкому лепету, старался сосредоточиться на ударах. Он точно знал, что малыш Ольдржих сейчас в безопасности, а остальное не имело значения.       — Птачек визжал как девка каждый раз, когда я резал его! Молил о пощаде! Жаль, что тебя там не было. Но не волнуйся! Сегодня ты увидишь, как я вспорю ему брюхо!       Индро искал слабые места в его движениях и параллельно пытался удержаться на ногах, чтоб не свалиться на чужую могилу.       — Я сожгу этот город и вас всех вместе с ним!       Эрик резко налетел на него всем телом, но Индржих успел отскочить. Безумный солдат навалился на могильный крест, спотыкаясь, в буквальном смысле чуть не упал лицом грязь.       Индро едва не засмеялся в голос, глядя как тот, еле удержав равновесие, вскакивает на ноги, красный как рак от возмущения и злобы.       — Несёшь чушь, слюной брызжешь, но все твои угрозы пусты. Выше головы не прыгнешь, мы ведь уже проходили через это, Эрик! Но я готов повторить: ты всего лишь шлюха дохлого наёмника.       На это солдат ничего не ответил. Но взгляд его моментально потемнел. Дыхание было столь частым и прерывистым, что он напоминал загнанного агрессивного быка.       Эрик резко сорвался с места с хриплым ревом. Мечи соперников встретились, но ни один из них не отступил. Металл жалобно скрипел, когда клинки скрестились, а их хозяева смотрели в глаза друг друга, ведя ментальную борьбу.       — Думал, месть — это привилегия, доступная лишь тебе?! — у Эрика срывался голос, но он продолжал кричать. — Иштван! Маркварт! Ты по колено в крови, ничем меня не лучше!       — Они лишили меня семьи.       — Иштван был моей семьёй!       — Он убил твоих родителей!       — Всё ложь! Грязная ложь!       Индро сжимал челюсть, скрипя зубами, еле выдерживая напор безумца. Но в его лице рыцарь вдруг заметил нечто странное. Белки Эрика были красными от напряжения, казалось, от переполняющей его злобы вена на лбу сейчас лопнет, но… По тому, как он хмурился, как едва заметно тряслись его губы и влага собиралась в уголках глаз — стало ясно, отчаяния там намного больше, чем злобы.       Он будто глядел на собственное отражение несколько лет назад. Точно такое же отчаяние было в нём, когда на руинах Скалицы пытался похоронить своих родителей.       Пробудившийся в душе проблеск сочувствия к врагу для Индржиха стал неприятной неожиданностью. Он ударил Эрика ногой в живот, отпихивая от себя подальше.       Бригантина разбойника смягчила удар, и он лишь отступил на несколько шагов.       — Но ведь ты знаешь, что это не так! — Индро попытался воззвать к его разуму. — Наверняка знаешь! Всё понимаешь, но боишься признать! Все эти годы он использовал тебя, Бог знает, для каких целей! Ты был его жертвой больше, чем кто-либо другой!       Эрик застыл на мгновение. Внутри что-то вспыхнуло, будто отголосок старых воспоминаний. Смешанные чувства, сомнения и страх точно укололи его иголкой.       Но все эти чувства он быстро подавил. Воспоминания померкли, и перед глазами снова стоял лишь враг. Мерзкий ублюдок, лишивший его всего, что когда-то было дорого!       Эрик вздрогнул, очнувшись от моментного оцепенения, и снова закричал:       — Заткнись! Сучий выблядок!       Индро тяжело выдохнул. И, разочарованно качая головой, окончательно отринул всякое сочувствие.       — Мне почти жаль тебя. Но сегодня ты не уйдёшь отсюда живым. Больше нет.       — Я вырежу его имя на твоём лице!

***

      Костница на территории церкви не была полноценным зданием. Это было маленькое сооружение не больше двух метров в длину и вширь, напоминавшее скромный загон для свиньи или сенник, с соломенной крышей, что держалась на четырёх тонких балках по краям.       На полтора метра доверху она была забита останками более неизвестных людей, бережно сложенными из уважения к их душам. Стенки костницы из старых хлипких досок удерживали внутри всё, что осталось от их бренных тел…       Пока туша одного из ныне живых не свалилась прямо на них, разламывая хрупкое ограждение собственными рёбрами.       — Курва мааать…       Матуш скрючился и хрипло простонал от боли, но как только открыл глаза и понял, что лежит в куче чужих костей, от ужаса мигом взял себя в руки.       Так уж вышло, что во вражеском войске с некоторых пор они с Фрицеком считаются предателями. И сейчас солдаты Цуля желали расправиться с ним с особой жестокостью.       Матуш успел спрятать беззащитного друга, но ему самому пришлось хвататься за меч. Деревенский парень сражался хуже знатной девки. Двое солдат обступили его, и бежать было некуда. В процессе жалких попыток отбиваться его зашвырнули спиной прямо в костницу.       — Тащи его, ну! — заворчал один из разбойников, подталкивая своего дружка.       Когда Матуш почувствовал, как его тянут за ногу, вне себя от паники парень начал швырять во врагов черепа покойников.       — Господь помилуй! — втайне юноша искренне переживал, как бы не попасть за это в ад. — Иисусе! Святые! Дева ма…ма… МАТЬ ВАШУ! СПАСИТЕ! КТО-НИБУДЬ!       — Ай! — Один из осколков костяшек весьма удачно прилетел разбойнику прямо в глаз. — Ах ты ж ёбаный..!       Растеряв терпение, солдат отпустил ногу предателя и решил просто зарубить его мечом прямо так. Но не успел он поднять клинок, как наконечник чужого оружия вылез из его брюха — кто-то проткнул его со спины!       Ошалевший взглядом Матуш наблюдал, как злодей харкает кровью и его туша падает на землю. Затем, ловко орудуя мечом, спаситель покончил и со вторым разбойником.       Запыхавшись, герой остановился ненадолго и поглядел на паренька с усмешкой.       — Аминь, — улыбнулся вовремя подоспевший на помощь отец Богута. — Смотри, не обоссысь, сын мой.       Подобное напутствие от священнослужителя окончательно лишило парня дара речи. Но дожидаться ответа Богута не стал. Перехватив оружие поудобнее, снова бросился в бой.       В это время у прохода на площадь Шмуэль отшатнулся от очередного нападавшего, позволив его бездыханному телу грузно рухнуть в грязь.        Тяжело дыша, весь в крови, он сделал рывок и упёрся здоровым плечом в грубый камень арки.       Торговая площадь перед его глазами кишела разбойниками Цуля. Остатки пороха были растрачены — они больше не использовали бомбы. Но задавливали числом точно тараканы, методично уничтожали последние островки обороны.       Было ясно как день — в этой битве защитники Ратае потерпели поражение.       Но старый сотник Бернард, не сдаваясь, кричал как дикий медведь:       — Стоять! Чтоб вас черти драли! Стоять, я сказал! — его хриплый рёв пробивался сквозь грохот сражения, поддерживая молодых солдат, чтобы у них был шанс хотя бы на достойную смерть в бою.       Шмуэль тяжело выдохнул. Нужно было собраться, но он чертовски устал…       И всё-же ему пришлось снова искать в себе силы, потому как, подняв глаза, он заметил, как группа из пяти вражеских воинов продвигается с площади к нему навстречу.       Пальцы судорожно сжали рукоять клинка. Шмуэль выпрямился, готовясь своим телом защищать проход к церкви. И тут раздался грохот.       Это был не взрыв. Шум был едва слышен, но явно приближался, становясь всё громче.       Шмуэль было решил, что это просто звон в его ушах, но разбойники вдруг остановились буквально в трёх метрах от него и уставились в сторону Верхнего замка.       — Это ещё что за нахер?       — Кажись, самоубивец какой-то.       С другого конца города подобно дикому вихрю неслась странная повозка. Тройка лошадей тащила её прямо на поле битвы, не снижая безумной скорости.       Лязгая и громыхая, повозка пронеслась к самому краю площади, затем возница натянул поводья что было сил. Со скрежетом колёс тяжёлая конструкция развернулась поперёк улицы, там, где раньше была ныне разрушенная баррикада, перекрывая путь в сердце города.       Битва не останавливалась. Но те, кто стоял ближе, враги и друзья, всё-же замерли в изумлении, глядя на необычный сюрприз. И удивительным здесь была не сама повозка, но её странная конструкция.        Она была длиннее обычной телеги, да и вообще представляла собой скорее огромный ящик на колёсах. Его высокая боковая стена была смастерена из толстых досок, в которых зияли небольшого размера аккуратные прорези точно мелкие оконца.       Воспользовавшись всеобщим замешательством, возница, не теряя времени, перерубил постромки, давая волю лошадям. И запрыгнул назад, прячась за высокой стеной повозки.       Шмуэль замер. Сердце в груди дёрнулось в робкой надежде.       Он узнал эту конструкцию!       Точнее, прежде не видел, но они обсуждали подобное со старым другом…       — Жижка! — крикнул Шмуэль во всё горло — Ты?!       Несколько мгновений ничего не происходило. Все, кто стоял рядом, застыли в напряжении.       Вдруг сверху, из-за стены повозки высунулась чья-то голова в закрытом шлеме.       — А ты думал мамаша твоя?! — также громко отвечал знакомый голос и затем, отдал приказ — За работу, парни! ОГОНЬ!       В прорезях, одно за другим, общим строем показались дула заряжённых ручниц.

***

      Темнота и эта ужасная пульсация в ушах. Он будто снова в том тесном ящике, но в этот раз никто не придёт его спасти. Кровь вновь растекается мерзкой лужей. Но теперь это его кровь.       Чья же она была тогда?       Сомнение пришло слишком поздно. До полного осознания было ещё далеко. Реальность была столь пугающей, что проще было убить самого себя прямо на месте. Если в его душе что-то и оставалось, боль медленно выжигала последние крохи. Капля прокатилась по щеке. Слеза или кровь — Эрик уже не знал.       Медленно открывая глаза, он глядел на яркое голубое небо, возможно, в последний раз. И теперь сомневался даже в его реальности.       Он лежал в окружении чужих могил. Солдаты сражались совсем рядом, но Эрик слышал только тихие шаги своего заклятого врага.       Убийца снова стоит перед ним. Не ухмыляется, смотрит прямо, глазами холодными, как это голубое небо. Молодой юноша, совсем не похожий на чудовище.       Прямо как в тот день?       С хлюпающим звуком лезвие вошло в плоть, Эрик тихо завыл.       Индржих глядел на его лицо безотрывно, надавливая на меч что было сил. Кровь растекалась, будто охотник разделывал тушу животного. Индро не желал оставлять и шанса на спасение.       — …почему… — хриплый болезненный шепот наемника едва был слышен. — Почему он рассказал тебе? Почему именно тебе…       Лезвие вырвалось из тела, кровь брызнула Индржиху на лицо.       Не дрогнув, он отвечал спокойно:       — Пытался манипулировать мной. Прямо перед тем, как я скинул его из окна той башни. Он умолял меня сохранить тебе жизнь. — Индро бросил взгляд на острие меча, по которому медленно стекали красные полосы, нахмурился, душа сочувствие в зародыше. — Но во всём, что случилось сегодня, виноват ты сам. Я больше никому не позволю угрожать моей семье.       Сын кузнеца поднял оружие лезвием вниз, чтобы нанести последний, смертельный удар. Иштван давно мёртв, а его поганое влияние окончательно развеется вместе с прахом Эрика.       Вдруг с площади, на которой становилось тихо, снова послышались выстрелы. То были не бомбы, а залпы ручниц. Индржих отвлёкся, бросил взгляд в сторону арки.       Десятки солдат Цуля хлынули на территорию церкви, отталкивая друг друга, но не чтобы сражаться с ними, а… Чтобы спрятаться за каменным забором?       В моменте разбойников стало слишком много, в таком количестве, как ни старайся, их не победить! В панике Индро пытался найти взглядом Птачека…       И тут над церковным кладбищем раздался громкий рёв:       — Горите, ублюдки!       Выкатывая перед собой тяжёлую бочку, из дровенника выбежал одинокий побитый солдат. Из его левого уха шла кровь, во взгляде горел безумный огонек, такой же, каким полыхал торчащий из бочонка фетиль.       Оттолкнув бочку в толпу Цулевых солдат, парень отпрыгнул в сторону.       Ему было неведомо, что такого количества пороха достаточно, чтобы пострадали все.       — Фрицек!       — Сраный идиот!       Кто именно кричал, уже было неясно — резко раздался оглушительный взрыв. Индржиха отбросило в сторону раньше, чем это произошло. Он не сразу сообразил, что случилось.       Лёжа лицом вниз, он еле поднял голову с земли, борясь с ужасным звоном в ушах. Отплёвываясь от песка, с трудом присел, чтобы оглянуться.       Там, где ещё минуту назад была толпа врагов, теперь зияла чёрная дымящаяся промоина.        Тех, кто стоял ближе всего, разорвало на куски. Кому-то оторвало конечности, но они были ещё живы. Некоторых же просто отбросило в стороны. На кладбище больше не было тех, кто способен продолжать бой. Лишь поваленные кресты, смерть и разруха.       Индржих собирался подняться на ноги, как вдруг увидел лежащее совсем рядом тело в полном боевом доспехе.       Рыцарь лежал неподвижно, его голова вплотную у каменного надгробия — судя по всему, он ударился при падении. Индро аккуратно повернул его, чтобы взглянуть на лицо, и от ужаса едва не рехнулся.       — Ян!       Индржиха не отбрасывало взрывной волной, это Птачек кинулся его спасти! Ледяная паника буквально схватила его за горло.       Судорожно снимая с себя боевые перчатки, он прощупал пульс на шее пана. Жив.       — Очнись! Просыпайся, слышишь?! Чёрт бы тебя побрал! Птачек! — Индро тряс друга за плечо, хлопал по щекам и молился всем, кого мог вспомнить.       Всё вокруг резко перестало иметь значение.       Оглушенный взрывом и паникой, Кобылов бастард не заметил движения у себя за спиной.       Буквально в пяти шагах от него Эрик медленно поднимался на ноги, опираясь на свой меч. Кровь из живота стекала по ногам, во рту был её привкус.        Несмотря на то, что от взрыва он почти не пострадал, Эрик умрёт, это лишь вопрос времени.       Злость и отчаяние придали ему сил. Стиснув зубы, нетвёрдой поступью он двинулся в сторону церкви.       Если и отправляться на тот свет, то он непременно заберёт с собой всё, что им дорого.

***

      Женщины, дети, раненные солдаты — никто не решился, да и не смог бы ничего сделать, когда разъярённый рыцарь в полном доспехе ворвался в здание церкви.       С оружием в руках, весь в крови, грязи и в саже, прерывисто дышал из-за боли от ранения — он был похож на существо из преисподней. Но особенно пугающим был его бешеный взгляд, когда он крутил головой, ища кого-то среди измученных страхом людей.       Из конца зала послышался тихий детский плач, и Эрик незамедлительно двинулся ему навстречу.       Приближающийся грохот его доспехов отзывался усиливающимся биением сердца у Анеты, которая, конечно же, его узнала.        Обессиленная и бледная, Житка лежала рядом, держа на руках своего первенца. Потеряв много крови, сейчас она была не в состоянии даже встать.       Бежать было некуда, и они не сумели бы.       В панике Анета вскочила и бросила в него первое, что попало под руку — маленькую глиняную чашу, которая сразу же развалилась, треснувшись о его нагрудник.       Эрик даже не сбавил шага, шёл прямо на них, не говоря ни слова.       — Ты не тронешь их! Нет! — В порыве отчаяния хрупкая девушка яростно бросилась на воина с голыми руками. Намереваясь оттолкнуть его, задержать, выцарапать глаза, сделать хоть что-нибудь…       Но Эрик не собирался тратить время попусту, чувствовал, как силы постепенно его покидают.       Одной рукой он оттащил от себя девушку за волосы, и острием меча почти у самой рукояти резким движением рассёк ей горло.       А затем отшвырнул как ненужную вещь.       Тело упало прямо рядом с Житкой. Капля крови брызнула ей на лицо.       Оцепенело она повернула голову в сторону, чтобы взглянуть в глаза своей названной сестры.       Всё произошло слишком быстро.       Никаких прощаний. Только хрип и судороги.       Анета захлёбывалась. А затем обмякла.       Житка не видела, как рука в латной перчатке вцепилась в маленький сверток на её груди. Не почувствовала, как собственные пальцы разжались. Ощутила лишь, как исчезает тепло.       Эрик ушёл, прижимая к груди пищащего младенца. Люди вокруг кричали и плакали. Но для хозяйки Ратае внешний мир начал стремительно отдаляться, заглушаемый гулом в ушах.       Хрупкий рассудок надломился окончательно.

***

      Индро облегчённо выдохнул, когда Птачек наконец-то открыл глаза.        Его славный пан был всё-ещё жив и пребывал в относительном порядке, а вот сам рыцарь от страха едва не отправился к праотцам.       Лёжа на чужой могиле, весь в земле, Ян слегка повертел головой, медленно соображая, что вообще случилось, но тут же зашипел, когда острая боль пронзила виски.       — …скажи, что мы победили, выжрали всё вино из подвалов ратуши и поэтому у меня так башка трещит…       Индржиху было совсем не до шуток.       — Придурок.       — Эй, ты как смеешь с паном так… — Шутливая строгость резко испарилась, когда Птачек глянул в сторону церкви. — Индро… Индро!       Оруженосец проследил за взглядом своего господина, когда тот в панике начал лупить его по локтю. К своему ужасу он увидел, как недобитый Эрик выбегает из церкви с пищащим свёртком в руках и мчится в сторону лестниц, что вели на крепостную стену, возведённую вокруг всего Ратае.       — Ублюдок! — Тотчас выхватив клинок, Индржих бросился вслед за ним.       Эрик бежал вглубь города по крепостной стене насколько хватало сил, не глядя, не думая о конце пути. Каменные зубцы мельтешили один за другим. Плач ребенка бил по нервам, которые и так были на переделе.       Говорят, что перед самой смертью вся жизнь проносится перед глазами. Но за пульсацией в ушах Эрик слышал лишь обрывки старых фраз, заглушаемые его собственными мыслями.       «Никто не знает нас настоящими, кроме нас самих…»       Для него он всегда был настоящим! Он не мог лгать!       Иштван был всем. Никого другого. Не было семьи. Друзей. Любимых.       Никто был не нужен!       И лжи между ними не было!       В конце концов у Эрика был только он…       «Верно. Я много чего говорил.»       «Мой глупый, глупый мальчик…»       «Баба кинулась на меч ради сундука…»       Кто произносил эту фразу? Когда вообще она звучала?              Тогда… В темноте. Когда Иштван пришёл, чтобы его спасти…       Кто же тогда был чудовищем?       Кто на самом деле убил его родителей?       «Мы оба знаем, кому во лжи равных не было…» — самоуверенный, но уставший от пыток голос молодого Птачека перекликался с издёвкой бастарда Кобылы перед их первой дуэлью в пустом лагере Сигизмунда. — «Ты всё равно один. Совсем один.»       — Эрик! Остановись!       Наёмник преодолел полпути до Верхнего замка, когда Индржих наконец его догнал.       Резко обернувшись, Эрик выставил вперёд меч, что держал в левой руке.        — Назад! — Парень уже не мог стоять прямо из-за ранения, кровь тонкими струйками начала вытекать из его рта, полусгорбленный, он походил на дикаря, что пытался отбиваться железной палкой, правой рукой сильнее прижимая к себе украденного младенца. — Я убью его! Сброшу со стены! Он разобьётся о камни! Разобьётся точно как…       — Послушай меня!       — Я сделаю это! Просто потому что могу! Чтобы вы оба видели! Чтобы вы оба..!       …чтобы страдали так же, как страдал я!       Побитый Птачек доковылял вслед за Индржихом и встал за его спиной. Еле держал меч, но глядел на разбойника так, точно готов был забить его голыми руками.       Новоиспечённый отец не сдерживал криков:       — Ты больной сукин сын! Он едва на свет появился!       Индро пытался воззвать к остаткам его совести:       — Этот ребёнок ничего тебе не сделал! Он ни в чём не виноват!       Невинным ребёнком когда-то был и он сам.       Осознание наконец пришло. Прошлось мерзкими ледяными мурашками под кожей.       Иштван ведь действительно… убил его родителей?       Убил их, а затем забрал дитя в качестве личного трофея. Воспитал, как было угодно ему, использовал во всех смыслах. Как боевого пса. Покорного слугу. Любовника.       Привычная картина мира, что строилась по крупицам из лживых манипуляций самого близкого на свете человека, рушилась, а вместе с ней и его тело.       — Невиновных не бывает… — кричать Эрик уже не мог. От боли хотелось выть. Но его спокойная хриплая речь прерывалась, потому как воздуха уже не хватало. — Это лишь вопрос времени… Как много лет пройдёт, прежде чем он начнёт убивать? Лгать… Когда вырежет какую-нибудь деревню ради денег или власти? Когда породит ещё больше сирот, жаждущих мести… Всё это… Эта грязь… Бесконечная круговерть ненависти, в которой смысла нет… Во всём этом смысла нет… Во всём…       Новорожденный всё продолжал кричать. Намереваясь завершить начатое, Эрик выставил вперед правую руку — одно движение, и белая простыня полетит в пропасть.       — Нет!       Индро и Ян кинулись вперёд, чтобы остановить безумца. И тут…       …арбалетный болт просвистел с бешеной скоростью.       Эрик дёрнулся, выронил меч и инстинктивно потянул руки к пробитому горлу.       Индржих действовал молниеносно.       Резко подбежал к наёмнику, вцепился в белую ткань что было сил и отпихнул задыхающегося Эрика ногой.       Навалившись спиной на каменные зубцы, разбойник открывал и закрывал рот, глядел бешеными глазами в непонимании.       Не теряя времени, Птачек подбежал к нему, и — подобно тому, как защищал от вражеских солдат стены Сухдола — схватил Эрика за ноги и, навалившись вперёд, перекинул его через щель между зубцов, сбрасывая в обрыв с крепостной стены.       Хлюпающий звук. Глухие удары доспехов о камни.       Ян и Индро, прижимающий к груди пищащего Гинце, тяжело дыша, уставились вниз, глядя на труп своего врага.       Эрик умер. Ушёл в мир иной, подобно Иштвану Тоту.       Всё случилось слишком быстро. Ошалело переглянувшись, парни отошли к другому краю, посмотрели в сторону города, откуда прилетел спасительный арбалетный болт.        Там, за жилым домом, стоя прямо посреди улицы, им устало помахал Шмуэль.       Жест был столь будничным, совершенно неподходящим под всю развернувшуюся трагедию, что друзья едва не рассмеялись в голос.       Индро подошёл к Яну почти вплотную и осторожно передал ему ребёнка.       Какая дикость, что именно при подобных обстоятельствах отец впервые взял на руки своего сына.       С трудом переводя дыхание после пережитого безумия, рыцари соприкоснулись лбами, металл шлемов издал характерных глухой стук.       Оба прикрыли глаза. Под плач младенца их сердца стучали так, словно они наперегонки пробежали половину Богемии.       Этот момент не был проявлением романтических чувств. То была глубокая привязанность, любовь в её чистом проявлении. Оба устали, вымотаны эмоционально и физически, так, как только на войне бывает.       И каждый безумно счастлив, что другой остался жив.       — Твой братец… Может забирать себе один из моих замков…       — Он точно потребует самый большой.       Стоя в одиночестве посреди пыльной улицы, Шмуэль выронил из рук арбалет.              Запыхавшись, согнулся, опираясь ладонями о колени.       По чистой случайности в пылу сражения на площади он бросил взгляд в сторону церкви и увидел, как прямо за ней по крепостной стене бежит Эрик.       Случайно обнаружил арбалет у одного из мёртвых разбойников под ногами. Сумел вырваться из основной гущи сражения, сумел добежать, несмотря на больную ногу.       И совершенно случайно сумел попасть ублюдку прямо в горло, несмотря на огромное расстояние.       Паны Ратае теперь должны ему не меньше чем грёбаный замок!       Немного придя в себя, Шмуэль выпрямился, от усталости чувствуя себя древним старцем.       Вдруг он услышал, как на рыночной площади крики людей будто стали громче, и раздался тревожный звон колокола.       Со стороны Пиркштайна, сминая солдат на своём пути, на площадь ворвалась кавалькада конных всадников.       Знакомые знамена возвышались над их предводителями — белые лилии на красном полотне Тальмберга, чёрные ветви на жёлтых полях Ратае и золотая скала на бело-серебряном холсте Скалицы, пересечённом кроваво-красной линией.       Жижка не был единственным, кто прибыл на помощь! Гануш и Радциг вернулись домой!       — Ziwn! Очень вовремя!

***

      Кровопролитная битва наконец была окончена. Защитники Ратае одержали победу.       На задымленной площади местами всё ещё были слышны стоны поверженных воинов, тех, кто, к своему несчастью, пока оставался жив.       Новоприбывшие солдаты пана Гануша разбирали завалы сгоревшего мусора, что был выставлен стеной, защищающей его подданных. На повозки грузили тела врагов, доспехи и поломанные знамена. В общем-то, трудились, чтобы вновь придать родному городу божеский вид.       Гануш из Липы стоял посреди всего этого безобразия, грозно уперев руки в бока. Не отрывал взгляда от разорённой мастерской бронника, при этом бубнил под нос ругательства, каких постыдился бы всякий сапожник.       Расслабленно опустив ладонь на навершие меча, что висел у него на поясе, пан Радциг встал рядом со старым другом и проследил за его взглядом.       — Сучьи дети, разворотили мою любимую лавку!       — А едва не разворотили целый регион. Нам в пору радоваться.       — Порадуюсь, когда увижу зачинщиков в лапах палача! — раздражённо выдыхая, Гануш потер лоб, чувствуя острую нехватку в целом бочонке монастырского вина. — Стоило уехать ненадолго, как тут же повылезали, гниды! Вот так оставишь Птачека одного, как сразу все пойдёт по…       — Дядя…       Робкий призыв знакомого голоса за их спинами заставил мужчин обернуться. Ян и Индро, потрёпанные битвой, медленно плелись по площади, разглядывая разруху вокруг. Следом за ними ковылял Шмуэль точно в таком же побитом состоянии.       Гануш ещё не был стар. Но его родительское сердце всё же дрогнуло, отозвалось пощипыванием в носу и влагой в уголках глаз, когда на руках племянника он увидел спокойно спящего младенца и, подойдя ближе, слегка отодвинул простыню, чтобы получше разглядеть его лицо.       — Ну вылитый ты, поганец, — проворчал пан в притворной строгости.       Ян ответил ему тёплой усталой улыбкой, и все прошлые обиды растворились в их мягком смехе.       Пан Радциг переглянулся со своим сыном, оба приветственно кивнули друг другу, и этого было достаточно. Несмотря на холодность последней встречи, оба были рады друг друга видеть, но разговоры по душам следовало оставить на потом.       Семейное воссоединение было прервано громкой перепалкой пленённых наёмников:       — Послужили за правое дело, сука! — возмущался о своём положении Ян Бртник.       — А я говорил! Надо было при первой возможности тикать, но нет же! — вторил его недовольству Стефан Летка.       Повеса холодно сплюнул.       — Закройте рты. Не до вашей болтовни сейчас.       Ратаевская тюрьма располагалась прямо под зданием ратуши. Конвой Ганушевых солдат через торговую площадь вёл взятых под стражу преступников в темницы.       Когда армия спасения буквально смяла под собой, уничтожив окончательно, вражеский лагерь под стенами замка, они сумели вновь взять Пиркштайн под контроль.       Всех, кто находился в крепости, пленили без разбора, включая Микулаша Цуля, Куно из Рихвальда и всех его людей.       Молодой пан Цуль не был готов смириться со своей судьбой. Как только заметил Гануша и Радцига, тут же ринулся к ним навстречу, да с такой прытью, что солдаты едва сумели его удержать.       Со связанными руками, разбитым лицом и диким взглядом — он выглядел столь жалко, что напоминал потрёпанного нищего, пытающегося броситься им под ноги, выпрашивая монету.       — Я благородных кровей! Я шляхтич! Вы не имеете права казнить меня! Не можете! — парень кричал, глядя прямо на Радцига, потому как еще с детства помнил его лицо. Для пана Кобылы же юноша был незнаком, тем не менее по его одежде и отличительным знакам было ясно, к какой семье он принадлежит, и ничего хорошего это не сулило. — Или гетман Кобыла вдруг провозгласил себя самим королём?! Неужели крови моего рода на твоих руках недостаточно?! А Липским панам закон не писан?!       От подобной наглости Гануш незамедлительно вскипел:       — Ты кем себя возомнил, сучёныш?!       Но Радциг тут же остановил его:       — Спокойно, друг.       Во времена мирные в ситуациях менее критичных, коли семья лиходействующего имела в государстве вес — деньги, земли и влияние — необходимо было направлять королю прошение о дозволении виновного казнить.       Сейчас же, когда страна переживает глубокий политический кризис, у Вацлава точно есть дела важнее наказаний давно опороченных и забытых всеми вельмож. Тем более, весьма сомнительно, что за Цуля-безземельного кто-то возжелает вступиться или хотя бы оплатить выкуп.       Чудно, что юноша сам того не скумекал. Хватался за любую возможность в страхе за свою жизнь или был еще глупее своего отца? Теперь уже неважно. За свои деяния он будет казнён. Но сейчас, когда все устали, не было нужды закатывать сцен.       Радциг отдал конвою распоряжение:       — Посадите молодого пана в отдельную темницу. Мы вернёмся к этому вопросу позже.       Посчитав, что его слова возымели вес, Цуль победно оскалился:       — То-то же!       Солдаты подтолкнули его вперёд, намереваясь увести, как вдруг рот раскрыл другой преступник, что плёлся чуть поодаль:       — То есть моих парней на плаху, а этот кусок дерьма будет жить?       Куно замысла Радцига не сразумел, и подобная несправедливость его коробила.       Старые друзья переглянулись. Посторонним эмоций было не считать. Только они оба видели в глазах друг друга разочарование, вину и отголосок давно увядшей печали.       — Вы все умрёте, как того заслужили! — грубо отвечал пан Гануш.       Радциг же сохранял привычное спокойствие.       — Как верно подметил пан Цуль, он является шляхтичем. Их семья ранее уже понесла наказание иного рода и за иные деяния. Для справедливой кары законный король теперь должен решать его судьбу. А тебе же, мой друг, уже давно подписан смертный приговор. Как и всем твоим людям.       Барон Рихвальд перевёл взгляд на стоящего чуть поодаль Индржиха, который обещал ему помилование в обмен на помощь, но тот лишь виновато отвёл взгляд.        Куно не злился на юнца, ведь и сам когда-то его предал. Но по всему выходит так, что его использовали. Опять.       Укол старой обиды развязал ему язык, ядовитая речь постепенно переходила в крик:       — Да брось, Радциг. Я же был тебе полезен. Заставь меня ещё поработать за бесплатно. Отправь на очередную миссию, где грозит верная смерть. Ты же так это любишь, правда? Строить из себя праведника и манипулировать жизнями других!       От этих слов по телу Индржиха галопом прошлись неприятные мурашки. Юный рыцарь напряжённо сжал губы, потому как в глубине души считал, что в этом есть зерно истины.       — Мне нечего тебе сказать, — холодно ответил пан, затем махнул рукой солдатам, чтобы преступника увели.       Глядя, как Радциг поворачивается к нему спиной, слыша, как Цуль злорадствует в тихой усмешке — Куно не смог этого стерпеть.       И он решил…       — К дьяволу!       Руки разбойника были связаны, вокруг стражники, и всё-равно никто не успел среагировать, когда он бросился вперед и выхватил кинжал с пояса одного из Ратаевских воинов.       Затем абсолютно молча, со скоростью дикого кота Рихвальд накинулся на молодого пана Цуля, сбивая с ног.       Свалившись на землю под его весом, перепуганный Микулаш пытался защититься, завопил, прикрываясь руками, но это ему не помогло.       Удар за ударом — кинжал протыкал плоть точно масло.       Род Цулей из Остршедека оборвался самым нелицеприятным образом.       Все вокруг ошарашенно стояли столбом. И, придя в себя первым, пан Гануш рявкнул командным тоном:       — Да уведите уже его отсюда, чтоб вас! Сраные идиоты!       Солдаты тут же очнулись от оцепенения и кинулись на преступника.       Сидя на коленях, Куно запрокинул голову. Его лицо было в крови, но он победно улыбался.       Он поднял руки и разжал ладони, бросая оружие и полностью сдаваясь на милость стражи. Когда его силой подняли на ноги, барон Рихвальд лишь бросил последний взгляд в сторону Радцига.              Старого друга, который, возможно, им никогда и не был.       Приговоренных разбойников наконец увели в темницы.       Не было смысла проверять, есть ли пульс у пострадавшего Цуля. Даже если добрые христиане и захотели бы ему помочь, кроваво-красная картина перед глазами была весьма красноречива.       Индржих бросил взгляд в сторону ратаевской тюрьмы, ощущая, как чувство вины разрастается внутри всё сильнее.       Пусть головой и понимал, что Куно из Рихвальда сочувствия не достоин.       — Курва, он… Он ведь просто сволочь. Бросил меня умирать. Затем едва не убил сам, и всё равно… Почему-то мне его жаль.       — Исключительно плохих людей не бывает, Индро. Все они так или иначе жертвы обстоятельств. Но важно помнить, что жизнь подкидывает испытания абсолютно каждому. К сожалению, не всякий способен пережить боль достойно и при этом остаться человеком, — устало выдохнув, Радциг с тяжёлым сердцем посмотрел на труп молодого мужчины в пурпурных одеждах. — Наёмники видят правосудие по-своему.       Также глядя на убиенного, пан Гануш лишь скривился от отвращения и сплюнул в сторону.       — Что посеешь, то и пожнёшь! Закон божий и человечий для всех един!       Тяжёлые шаги приближающегося человека в полном доспехе сменились за глухую усмешку из-под закрытого забрала боевого шлема:       — Вы же всё равно не собирались отправлять его в монастырь, правда? — Ян Жижка шел в сопровождении Мусы из Мали.        Тот напряжённо оглядывался по сторонам, оценивая, сколько работы ему предстоит. Лекарь в сражении не участвовал, и вообще, в своей привычной одежде был похож на заморского торгаша, который не пойми откуда взялся посреди поля боя.       В отличие от Мусы, ощущая вкус победы, Жижка был в приподнятом настроении. Привычным жестом расслабленно закинул себе булаву на плечо, прежде чем наконец поднял забрало шлема.       — Безумно рад встрече, панове!       Когда все защитники города собрались в одном месте, наконец пришло время обсудить, что, курва мать, вообще произошло!       А вышло оно так, что фортуна впервые по-настоящему им благоволила!       Когда Птачека пленили, пан Бернард незамедлительно отправил гонца в Прагу. Юнец, к счастью, остался жив и с задачей своей справился. Более того, он столкнулся с панами, когда они уже были на пути домой!       Как известно, Гануш и Радциг ранее отбыли на переговоры с панским союзом о возможном освобождении короля Вацлава.        С тяжёлыми сердцами союзники законного государя гадали, какие требования будут выставлены их противниками. Затянется ли война, или бессмысленному кровопролитию настал конец?       И вот, в Праге они сели за стол переговоров. Все напряжены, каждый ждёт подвоха, солдаты за городскими стенами ожидают приказов, какими они будут — зависит от итогов текущей сделки.       Маркграф Йост Люксембургский, кузен пленённого короля, сидит во главе стола, спокойно пьёт вино из кубка. Будто находится на пиру в кругу близких друзей, а не вельможных стервятников, что ради власти готовы вцепиться друг другу в глотки.       Обсуждение зашло в тупик. Никто не был готов идти на уступки.       А затем распахнулась дверь. Все взгляды устремились на того, кто посмел их столь бесцеремонно прервать, и в этот момент члены панского союза поняли, что потерпели сокрушительное поражение…       На переговоры об освобождении короля Вацлава — он явился собственной персоной! В сопровождении героев, что тайно организовали его спасение: Иоанн из Лихтенштейна и пан Гинек Кунштатский по прозвищу «Сухой Чёрт».       — Все ждали от меня радикальных действий. Но Йост опять решил, что он умнее всех. Назначить посланником генерала повстанцев, отвлечь внимание вражеских соглядатаев на моё бездействие и отправить своего человека вызволять короля из тюрьмы. Умно, ничего не скажешь, — в голосе Жижки явно была слышна неприязнь к моравскому маркграфу, а ещё досада оттого, что в спасении короля ему досталась второстепенная роль.       Он сам столкнулся с людьми Радцига и Гануша, когда направлялся в Прагу. Маленькая группа передвигалась быстрее, а потому, взяв с собой с десяток молодцов, он сумел добраться в Ратае раньше остальных.       Индржих всё ещё находился под впечатлением от услышанной истории. С непосредственностью деревенского мальчишки, далекого от политики, он уточнил:       — Отвлечь внимание? Это как же?       Пан Птачек, как всегда, пришёл на помощь своему временами не очень сообразительному оруженосцу:       — Индро, подумай! Что может быть приметнее, чем одноглазый мужик, странствующий в компании грудастой красотки, злобного еврея и… Иностранца?       Юноша задумался о том дне, когда в Ратае впервые приехал Муса из Мали, и вдруг всё встало на места.       — Ха. И правда.       Упомянутый иностранец скрестил руки на груди и скептически приподнял брови.       — То, что наш друг является одним из самых разыскиваемых преступников во всей Богемии, мы, конечно, во внимание не берём? Понял.       Жижка весело махнул рукой:       — Ах, репутация впереди меня бежит.       Новости были прекрасные! Законный король наконец-то спасён! Узурпатор сбежал, и теперь всё точно будет иначе!       Индржих улыбался своим мыслям, но слишком устал, чтобы отразить радость иначе. Юноша поглядел на Птачека и досадно покачал головой.       — Выходит, мы всё самое интересное пропустили!       Услышав это, пан Гануш фыркнул и развёл руками, театрально оглядываясь.       — А тебе здесь приключений не хватило, мать твою за ногу?! — затем он усмехнулся. — Но, должен признать, не ожидал от юного Лихтенштейна подобной прыти!       — Ben zona! — Несмотря на всеобщую радость, услышав, что произошло, Шмуэль отчего-то резко помрачнел. — Отправил меня в эту дыру, а сам бросился геройствовать, чтоб его!       — Эй! — справедливо возмутился Птачек на правах молодого хозяина этой самой «дыры».       — А ведь говорил мне, что собирается отходить от дел, — Индро посмеивался, глядя на недовольное лицо своего пана.       Радциг разумно заключил:       — Бывших шпионов не бывает. — Затем пан Кобыла задумчиво оглянулся — А где же наша красавица Катерина?       Жижка, прежде невозмутимый, на мгновение будто проглотил язык. Когда обращённые на него взгляды стали неловкими, пришлось-таки подбирать слова:       — А… Она в порядке. Да. Мы решили, что лучше ей пока держаться от опасностей подальше.       Индро нахмурился в беспокойстве.       — Что-то случилось?       Жижка открывал и закрывал рот, словно на ходу пытался придумать, что на это ответить.       Спасая своего товарища, Муса из Мали похлопал его по плечу и вышел вперёд.       Говорил невозмутимо, но выглядел при этом довольным, как объевшийся сметаны кот:       — Ситуация нестрашная, но достаточно волнительная. Благодаря моим исключительным медицинским навыкам, вовремя удалось определить, что наша Катерина на раннем сроке ожидания дитя.       На мгновение повисла тишина, затем общим хором раздалось:       — Что?!       Посмеиваясь, пан Радциг похлопал Индржиха по плечу.       — Хах! Сынок! Гляжу, решил-таки воспользоваться моим советом!       — Индро! Ты?! — Птачек так на него поглядел, что сын кузнеца и сам едва не поверил в свою виновность.       Ну нет, второй подобной новости он бы не вынес!       — Я?! Н-но… Да когда бы?! Я здесь ни при чём!       Жижка поднял руку в примирительном жесте:       — Спокойно, друзья. Наш малец действительно к этому отношения не имеет…       Мужчины не сразу сообразили, что он имеет в виду, но, когда пришло осознание, улыбки расцвели на лицах.       Пан Гануш рассмеялся громче всех:       — Жижка! Ах ты ж, искуситель одноглазый! И когда успел только?!       Воин явно почувствовал себя неловко, но всеми силами старался сохранять невозмутимый вид.       — Было время. Кхм. Прошу, давайте обсудим что-нибудь другое.       Когда усмешки наконец стихли, пан Радциг задумчиво поглядел на своего сына, будто принимая для себя какое-то решение.       — Да… Да, обсудить есть что.       Пан Кобыла прокашлялся, явно собирался что-то сказать, но речь его была прервана, когда на площадь прямо к ним выбежал отец Богута, да с таким лицом, точно спасался от пожара.       — Панове! Друзья! Рад всех видеть живыми, да благословит Вас Господь! — Священник остановился на мгновение, чтоб отдышаться. — Но времени нет! В церкви срочно требуется присутствие лекаря!       Уточнять, что именно случилось — он не стал, а остальные не стали спрашивать. Пострадавших было много, и наверняка помощь требовалась кому-то из раненных солдат.       — Я уже иду, — незамедлительно ответил Муса, но, вместо того чтобы сразу проследовать за святым отцом, сперва подошёл к Птачеку и протянул руки к мирно спящему младенцу. — Позволишь?       Первым порывом пан Ян неосознанно сильнее прижал к себе ребёнка.       Его сын едва появился на свет, и тут же его едва не отняли. Страх возможной потери всё ещё был силён, перед глазами всё ещё было озлобленное лицо Эрика.       Но, разумеется, малышу нужен был должный уход, и находиться сейчас он должен подле своей матери.       Борясь с самим собой, пан всё же кивнул и осторожно передал сына лекарю.       Когда Муса и Богута направились в сторону церкви, Птачек провожал их обеспокоенным взглядом. Видя это, Индржих положил ладонь ему на плечо и тепло улыбнулся, перетягивая внимание Яна на себя. Все тревоги остались позади, теперь им больше ничто не угрожает.       — Индро, нам нужно поговорить, — прервал тишину пан Радциг.       От того, с какой серьёзностью прозвучал его голос, Индржиху стало не по себе, и он неосознанно выпрямился, ожидая услышать очередной приказ.       — Конечно, пан. Мы можем отойти… Куда-нибудь.       — Нет. В этот раз я желаю, чтобы все слышали.       Стальные нотки в его тоне отсекали возможность любых пререканий. Индро напряжённо сжал губы, готовясь покорно слушать.       Ян стоял подле него, с другой стороны был Шмуэль, Жижка и Гануш за спиной Радцига — все внимательно следили за происходящим.       Глядя в глаза своему сыну, пан Кобыла начал речь издалека:       — Как тебе, должно быть, уже известно, мой род был благородным. Но мы всегда относились к слоям низшей знати. — Индржих нахмурился, виня себя за то, что так и не нашёл времени как следует пролистать ту чёртову книжку. — И высокого положения я добился своими силами. Привык выжимать из возможностей всё без остатка, делать больше, чем необходимо для достижения цели, часто не щадя себя и… Признаю, возможно я не всегда относился к тебе справедливо. — Когда Радциг помедлил, подбирая слова, стало слышно, как усмехается пан Гануш, поскольку он всегда считал, что мальчишке дозволяется больше положенного. — Наверное, видел в тебе продолжение себя самого и действовал в привычной манере. Не задумываясь о том, как именно ты мог чувствовать себя в подобном положении… Но сейчас время пришло наконец признать тебя отдельной личностью. Признать тебя тем, кто ты есть. Ты мой сын. Единственный сын. — Из внутреннего кармана походной куртки пан вытащил небольшой свиток с красной сургучной печатью и протянул его Индржиху. — Этим документом наш милостивый король в награду за заслуги перед государством признает твою легитимность. Как и я признавал всегда, пусть и не заявлял об этом публично. И что самое важное, долгое время скрывал это от тебя самого. Надеюсь, ты сможешь меня за это простить. — Не до конца осознавая, что именно происходит, Индро принял свиток из рук отца, не раскрывая его, оцепенело глядел на королевскую печать. — Ты будешь официально посвящён в рыцари. Сможешь носить мою фамилию и даже создать свой собственный герб, но… К сожалению, исходя из особенностей твоего происхождения, я не смогу завещать тебе свои владения, хоть сейчас от них и так мало что осталось… И шляхтичем ты не станешь, покуда не найдётся благородная дама, с которой ты бы мог вступить в брак. Но, уверяю тебя, со временем я смогу это устроить, и…       — Полагаю, это проблемой не будет.       Знакомый женский голос прервал Радцига на полуслове. Оцепеневший Индро не сразу услышал приближающийся стук копыт. Он, как и все присутствующие, обернулся на звук.       Около десятка тальмбергских всадников тихим ходом вели лошадей на торговую площадь от самого Пиркштайна. Индржих удивлённо вздохнул.       Значит, ему не показалось! Красные знамена действительно мелькали под конец битвы!       — Пани Стефания?! Что вы здесь делаете?       Женщина ехала впереди всей процессии. Сидела боком на белом жеребце, в своём привычном красно-зелёном платье. Невооружённым глазом было видно, как неуютно она себя чувствует. Как ей жутко от вида мертвых людей и разрухи вокруг.       — Беру контроль над своей жизнью. — Сжимая поводья сильнее, чем следовало бы, пани выпрямилась и постаралась учтиво улыбнуться. — Мой сын едва не погиб. Негоже прятаться за стенами, боясь призраков из дней давно минувших, когда союзники вынуждены в одиночку бороться с общим врагом. Но, разумеется, лично я держалась от битвы в стороне. Любой злодей не страшен, когда рядом столь благородный и верный защитник.       Всадники расступились, и вперёд выехал пожилой рыцарь на буром жеребце.       — Пани, прошу… Вы вгоняете меня в краску.       Увидев знакомое лицо, Индржих радостно воскликнул:       — Пан Борек! Вы живы!       — Сплюнь, парень! Я пока помирать не собираюсь! — грозно прохрипел старый воин, слезая со своего коня. Пригладив свои пышные седые усы, тальмбергский сотник подошёл ближе к паночке, учтиво помогая ей спешится.       Затем продолжил ворчать:       — Жаль только, что не довелось собственными руками задавить ту гниду, из-за которого наших парней перебили в лесу! Притворился нищим бродягой и завёл нас в ловушку! Если б нас не застали врасплох, мы бы покончили с ними прямо там, ничего бы этого не было! И наш добрый пан…       Радциг поспешил его успокоить:       — Не будь к себе слишком строг, друг мой. Никто не мог этого предвидеть.       Борек замолчал, но на его лице отразилась тень непрожитой скорби.       Стефания дотронулась ладонью до плеча сотника, переживая вместе с ним эту боль.       Затем она вышла вперёд, оглядывая присутствующих.       Несмотря на явное волнение, её взгляд больше не был похож на взгляд жертвы. Пани говорила медленно и спокойно, уверенность теперь звучала в её словах:       — Пан Радциг, Индржих… Готовы ли вы принять моё предложение? Согласитесь ли вы… Объединить наш род и взять Тальмберг под свою защиту, покуда наследник Дивиша не вошёл в года?       Подобное предложение стало, мягко говоря, неожиданным. История вершилась на глазах. Люди вокруг начали шептаться.       Пан Радциг не ответил на её вопрос, лишь вопросительно посмотрел на своего сына. Взгляды всех присутствующих разом устремились на него.       Всё развивалось слишком стремительно!        Индро будто снова находился на поле боя, в ушах опять был слышен звон. Взгляд бешено бегал по стоящим рядом друзьям. Отец, пан Гануш, пан Борек… Ян.       Птачек колебался, но в итоге лишь тепло улыбнулся и кивнул ему. Сказать что-то прямо он бы сейчас посмел.       Осознав вдруг, что с этим решением никто ему не поможет, Индро вновь перевёл взгляд на пани Тальмберга.       — Пани Стефания, я… Я…       — Не будь идиотом, парень! — бесцеремонно взревел пан Гануш, совершенно не понимая его душевных терзаний. — Хватайся за шанс, пока судьба тебе улыбается!       Видя его замешательство, пан Радциг решил прийти на помощь своему сыну:       — Ситуация приобретает интересный оборот. Предлагаю нам всем вместе обсудить это немного позже. На праздничном пиру в Верхнем замке, как считаешь, пан Гануш?       Липский пан вновь громогласно рассмеялся:       — О, непременно! Нам всем определённо есть что отпраздновать!       Неожиданно для всех, Гануш вдруг схватил Птачека за локоть и поволок в сторону.       — Ай! Дядя, что..?       Липский пан вскочил на деревянный помост, рванув Яна за собой так, что тот едва не споткнулся.       Наконец отпустив ошарашенного племянника, он упёр руки в бока и, высоко подняв голову, официальным тоном обратился к снующим по площади людям, что разгребали беспорядок.       — Слушайте все! Славные жители Ратае! Герои, что сумели сегодня отстоять наш дом! Слушайте же! Ибо я, пан Гануш из Липы, стою здесь перед вами! И мне есть что сказать!       Голос его звучал столь грозно, что и мёртвые едва не поднялись на ноги. Птачек потирал ушибленное плечо, стоя за спиной своего дяди, и совершенно не понимал, что, чёрт возьми, вообще происходит.       — Ну?! Быстрее! Давайте все сюда!       Люди побросали работу, удивлённо поднимали головы и постепенно стягивались к деревянному настилу посреди площади. Ещё недавно на этом месте захватчик раскидывался угрозами, а теперь их пан, кажется, собирается произнести победную речь.       Вскоре собралась небольшая толпа — Индржих, его отец и боевые товарищи теперь были её частью. Стоя в первом ряду, все с интересом приготовились слушать.       — Сегодня, добрые люди, я хочу, чтобы вы спросили себя: каким должен быть настоящий пан? Достаточно ли просто родиться в золотой колыбели? От рождения получить громкое имя и расхаживать в шелках, пока другие гнут спины в полях? — Гануш помедлил, оглянулся на ошарашенного племянника, будто решая, следует ли переходить невидимую черту, а затем вновь обратился к народу: — Вы все знаете, каким бывает наш панич. Видит Бог, я пытался вырастить его достойным человеком, пытался закрывать глаза на всяческие беспутства… Но молодая кровь кипит. Да что тут скажешь, ведь он рос на ваших глазах! Я знаю, что не многие ждут с надеждой того дня, когда мне придётся вас покинуть. Знаю, что туманное будущее пугает… Но сегодня этот повеса, этот бездельник, этот наглый… — пан выдохнул, успокаивая себя, и снова гордо поднял голову. — Сегодня он взял в руки меч. И вовсе не для того, чтобы красоваться им перед девками.       Гануш вдруг замолчал, запустил руку за пазуху и вытащил свиток, точно такой же, какой был у пана Радцига.       Птачек, который всё это время не мог понять, отчего его решили публично унизить, выпучил глаза и почти перестал дышать.       — Настоящий пан не прячется за спинами подданных, когда беда приходит в их общий дом! Он ведёт своё войско сражаться, даже когда шансов на спасение нет! Он ставит на кон свою жизнь! И сегодня вы все прекрасно видели, каков он, наш панич! — Оторвав сургучную печать, Гануш развернул документ и выставил его на всеобщее обозрение. — В этой грамоте стоят подписи каждого шляхтича, что были отобраны ещё самим паном Ежеком! Каждый из них официально подтвердил притязания молодого наследника! Пан Птачек из Пиркштайна, давно достигший нужного возраста, наконец вступит в права владения городом!       Индржих искренне улыбался, глядя на ошеломлённого Яна.       «Им не слишком по нраву ехать через полстраны, чтобы подтвердить притязания недоросля, » — так с грустью говорил ему Птачек ещё полтора года назад. Теперь же Индро был не в силах даже представить, что он испытывает в данный момент.       Люди начали обсуждать нежданную новость, толпа одобрительно загудела.       — Но, конечно, я останусь подле него, сколько потребуется. Буду помогать и поддерживать на всех этапах этого нелёгкого пути. — Гануш снова посмотрел на племянника с вызовом и усмешкой, но тот лишь тихо смеялся, в шоке, не веря, что это действительно происходит.       Гануш продолжил:       — Да будет вам известно, добрые люди! Документ заверен лично королём Вацлавом! Да! Вы всё услышали правильно! Наш славный король наконец-то обрёл свободу!       И в этот момент толпа взорвалась ликованием. Люди перекрикивали друг друга. Плакали, молились, смеялись.       «Значит, войне конец пришёл?»       «Слава тебе, Господи!»       «Наш панич! Я всегда знал, что от него ещё будет толк! Сердце-то у него доброе!»       Индржих стоял посреди этого бедлама, с теплотой на сердце глядя, как Гануш пожимает руку племяннику.       Индро вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал, как пани Стефания, стоя совсем рядом, вдруг взяла его за руку.       Кажется, только теперь он окончательно осознал, насколько огромные перемены их ждут впереди…