О ценности семьи и сиротах войны

      Посреди дороги, недалеко от Тальмбергского леса, раненый солдат в цветах Скалицы пытался ползти — до последнего цеплялся за жизнь среди трупов своих товарищей.       Он слышал неизбежно приближающиеся шаги за спиной, и от отчаяния слёзы потекли рекой, пальцы впивались в сырую землю.       — А ну-ка, лежать! — весело хохотнул где-то позади грубый голос. Клинок рассёк воздух и с размаху врезался в спину солдата. С уродливым всхлипом жизнь оборвалась.       Решив на этом не останавливаться, наёмник ударил тесаком еще раз, а затем ещё и ещё, создавая настоящее кровавое месиво.       На помощь брату явился Пётр, подойдя ближе, он одним грубым ударом отрубил трупу голову.       Затем, совсем не испытывая мук совести, братья, больше походившие на двух огромных тупых медведей, обряжённых в доспехи, начали, смеясь, бросаться головой рыцаря — будто дети, играющие с мячиком из козьей кожи.       В какой-то момент Ян, самый бессовестный из братьев, заметил проходящего мимо Стефана. Кивнув Петру, чтобы тот наблюдал, он с размаху швырнул отрубленной головой в их боевого товарища.       Лучник с навыками вора обладал отличной реакцией. Красный байкокет едва не слетел с его головы, когда он дёрнулся, машинально ловя летящий в него груз.       — Курва! — Разглядев, что поймал, Стефан брезгливо отшвырнул голову рыцаря в сторону. Братья-медведи заржали, точно дикие кони.       — Вы что творите?! Черти поганые! — возмущался Стефан, пытаясь оттереть размазавшуюся по одежде кровь, отчего цвет его и так красного гамбезона стал более глубоким.       — Выполняем приказ! — сквозь смех ответил Петр, буднично пожимая плечами.       Куно из Рихвальда держался на расстоянии, прислонившись к дереву и скрестив руки, задумчиво разглядывал беспорядок, учинённый его людьми. Некогда представитель одного из уважаемых шляхетких родов, ныне барон-разбойник, повидал огромное количество дерьма за свою жизнь.       Он вовсе не чурался убийств — в конце концов он никогда не был хорошим человеком, а для наёмника излишняя чувствительность неплохо бьёт по карману. Так уж повелось, либо он и его люди — либо отряд этих жалких ублюдков. Мир жесток, таковы принципы выживания в нём. И всё это давно он принял как данность, но…       Но. Сейчас он безразлично глядел, как гербовые цвета пана Радцига Кобылы темнеют от крови его солдат. Кобылы — человека, который когда-то спас его от эшафота, которого когда-то он мог называть своим другом…       Которого предал.       Или, быть может, это Радциг предал его первым? Разве не Радциг отправлял его раз за разом на передовую, манипулируя остатками его чести, заставлял Куно рисковать головой и жизнями его людей задарма? Разве за годы безвозмездной службы не заслужил он честной оплаты своего труда?       Нет уж, Куно не сомневался — его совесть была чиста!       И всё же что-то во всём происходящем не давало ему покоя.       — Мне всё это не нравится. — Повеса, как всегда, суровый и хмурый, подобрался к атаману со спины. Говорил тихо, чтобы остальные не услышали. — А ты знаешь, если мне кто-то не нравится, в итоге я всегда оказываюсь прав — и эти двое доверия не внушают.       Куно не обернулся, продолжил задумчиво рассматривать побоище.       Разумеется, Повеса не имел в виду Петра и Яна. Братья Бртники пусть и были жестоки, но лишь оттого, что с младенчества воспитывались в разбойничьих шайках, да и в его банде парни состояли уже будто целую вечность. Туповатые, но чрезвычайно покорные — они были способны на любую жестокость по приказу.       Проблема была в тех, кто эти приказы отдает.       — Должны ли мы рисковать серебром оттого, что у тебя яйца сжались от страха? — Куно оставался невозмутим, большим пальцем почёсывал свою короткую светлую бороду. — Что, понравилось быть нищим? Так полюбился вкус походной похлебки из крапивы и дерьма?       Понимая, что слушать его не станут, Повеса лишь покачал головой.       — Надеюсь, её вкус не будет последним, что мы вспомним, стоя на эшафоте. — Молодой черноволосый мужчина раздражённо сплюнул себе под ноги.       И затем побрел обратно глубже в лес — как всегда, старался держаться на небольшом расстоянии.       Куно не стал провожать друга взглядом.       Вместо этого его взгляд зацепился за небольшую горку трупов — куда они складывали тела, которые, согласно указаниям, еще предстояло порубить на части. Рядом на коленях стоял Булыга. Их товарищ в чёрных одеждах, пусть и не мог произнести ни слова, после того как палач отрезал ему язык, всё же возносил немую молитву, провожая бедолаг в последний путь.       Напускной святостью нервировал своего атамана.       Когда голова многострадального Скалицкого рыцаря прилетела ему под ноги — Куно лишь тяжело выдохнул, а затем раздражённо пнул её подальше. Проклиная, на чём свет стоит, весь поганый род Цулей.

***

      Гости были в ужасном состоянии, поэтому с расспросами было решено подождать до утра. Всех четверых накормили, напоили, предоставили им ночлег, а с первыми петухами Жижку повели за стол переговоров.       В главном зале Верхнего замка, где вечером проходил пир, с утра снова собрались старшие паны и Птачек. Дабы не тратить время зря, Катерина помогала Жижке обработать раны прямо там, никто не возражал. Куда больше все были заинтересованы рассказом о том, что же с ними приключилось.       — Скажу прямо, всё это было похоже на настоящее месиво, — сурово начал атаман, не собираясь церемониться. — У них не было шансов.       — Так и у нас тоже! — прервала его раздражённая Катерина и сильнее натянула ткань повязки, отчего мужчина болезненно зашипел. — Вовремя решил героя из себя строить! Два солдата, баба и лекарь — против до зубов вооружённого отряда, ну прямо команда мечты! Ты же видел, их было уже не спасти! Там и так оставалось полторы калеки! — Девушка осеклась, понимая, что, возможно, сболтнула лишнего, и виновато взглянула на Кобылу. — Прошу прощения, пан.       Как оказалось, когда Жижка со своими людьми направлялся в Ратае, по пути они встретили ужасающую картину: группа неизвестных бандитов вырезала скалицких дозорных, которые должны был блюсти порядок на землях пана Радцига.       Воинственный атаман пытался им помочь да только зря рисковал головой — помогать было уже некому. И сами они чудом унесли ноги.       — Не беспокойся, милая дева, в твоих словах есть доля истины. — Кобыла был напряжён и подавлен, но отвечал как всегда учтиво. По крайней мере, теперь стало известно, куда начали пропадать его подданные.       Гануш покачал головой и снова наполнил свой кубок вином.       — Так подставляться было опрометчиво, и всё же вы живы. Сумели выбраться и дали знать, что случилось с нашими людьми. — Пан из Липы задумчиво нахмурился, оценивая про себя, чем это всё может обернуться. — Те мерзавцы выступали под чьим-то знаменем?       Катерина закончила с повязками и оставила мужчин обсуждать дела.       Надев наконец рубашку и вытянув ноги, Ян Жижка смог расслабиться в кресле.       — Оружие и броня точно не как у нищих разбойников. Но если и были какие-то опознавательные знаки, в темноте было сложно разглядеть. — Мужчина задумчиво пригладил свои черные усы. — И все же… Тела они рубили нещадно, будто демонстративно, словно кричали о намерениях. На вашем месте я бы расценивал это как угрозу.       Кобыла тяжело выдохнул, но никак не ответил.       Птачек прокомментировал за него:       — Святые подштанники… — Подперев щёку кулаком, Ян, до этого молча наблюдавший, теперь старался игнорировать злой взгляд своего дяди. — Похоже, вы нажили себе суровых врагов, пан Радциг. Есть какие-то идеи, кто бы это мог быть?       Скалицкий пан весело хмыкнул.       — В наши то времена, пан Птачек? Проще сказать, кто моей смерти не желает. По пальцам пересчитать можно.       Гануш нетерпеливо постучал пальцами по столу.       Осушив кубок, пан отставил его в сторону.       — Все это безусловно ужасно, и требуется немедленно принять соответствующие меры. Но как же так получилось, что вы оказались в наших краях?       На это Ян Жижка лишь улыбнулся. Мужчина выпрямился и окинул собравшихся задумчивым взглядом.       — А насчёт этого, паны, у нас состоится отдельный разговор.

***

      Падать лицом прямо в грязную лужу было неприятно, ещё хуже было при этом выслушивать недовольные крики мастера Бернарда.       — Сучий потрох! — Совершенно не сдерживаясь в выражениях, старик злобно отбросил в сторону деревянный меч. — В следующий раз гляди на соперника, а не на муравьёв под ногами считай, хренов дурень!       Индро давно привык к вспыльчивому характеру старого солдата и не стал на это отвечать. Уроки фехтования с ним никогда не проходили легко. А сегодня, после того как еще до полудня ратаевских и скалицких воинов отправили собирать трупы товарищей, настроение у Бернарда было в разы хуже прежнего.       С трудом поднявшись на ноги из-за ноющей спины и тяжести доспеха, Индржих снял с себя шлем, чтобы наконец отдышаться.       Старик Бернард без прощаний покинул ристалище, что-то злобное бормоча себе под нос. И едва не сбил с ног человека, на которого Индро отвлёкся во время битвы, из-за чего так глупо и бездарно в ней проиграл.       Узнать Шмуэля можно было по зелёному пурпуэну, чёрным аккуратным усам и по вечно будто недовольному сонному лицу, которое сейчас исказилось в веселой усмешке, когда он глядел вслед старому воину-матершиннику.       — Гляжу, ваш сотник не церемонится, а?       Индро устало посмеялся в ответ. Перелез через деревянный забор арены и направился к стоящей рядом бадье.       Он был безусловно рад встрече. Но прежде чем падать друг другу в объятия, стоило сперва оттереть от себя грязь, пот и запах лошадиного дерьма.       — Пан Бернард всегда такой, не обращай внимания. — Рыцарь облегчённо выдохнул, когда наконец ополоснул лицо в холодной чистой воде, ощущая, будто сам Господь его благословил. — Ворчливый старик. Как поговаривают некоторые солдаты: ему бы не помешало вогнать бревно в зад. Или вытащить то, что там уже есть.       Юноши посмотрели друг на друга. Шмуэль скептически приподнял бровь, будто осуждая за идиотскую шутку.       Но затем оба рассмеялись и наконец по-дружески обнялись.       — Рад тебя видеть, брат, — тепло произнес Индро, похлопывая его по плечу. Брат. Для скалицкого сироты иметь возможность называть кого-то подобным образом — само по себе было чем-то неописуемо ценным. Со Шмуэлем они не были братьями по крови, но судьба, как оказалось, штука забавная — никогда не узнаешь, какие сюрпризы тебя поджидают на жизненном пути.       Индржих рос в семье скалицкого кузнеца Мартина и только после смерти родителей узнал, что его настоящим отцом всё это время был королевский гетман Радциг Кобыла. Парень принял этот факт уже давно и постепенно научился жить со статусом благородного бастарда.       Но однажды, чуть больше года назад, когда по зову долга ему пришлось оказаться в Кутна-горе, Индро встретил Шмуэля — настоящего сына его приёмного отца, о котором тот при жизни и не ведал.       История чрезвычайно запутанная для тех, кто слышал её со стороны. Так или иначе, братья не по крови, оба были сыновьями Мартина. И после всех совместно прожитых испытаний на поле боя, безусловно, считали друг друга роднёй.       К сожалению, сколь долгожданной не была их встреча, обстоятельства играли против них.       Пока паны обсуждали сложившуюся ситуацию с Жижкой за закрытыми дверями, Индржих внимательно слушал рассказ брата, когда они шагали по пыльной дороге на пути к корчме близ верхнего ратаевского замка.       Уставший после тренировки, Индро с трудом воспринимал информацию.       — Sakra! Чем больше слушаю, тем меньше вижу во всём этом смысла.       — Не волнуйся, achi , политика никогда не бывает простой.       Каждый в Богемии знает, что законного короля Вацлава уже как несколько лет держат в венском плену по воле его младшего брата-узурпатора, венгерского короля Сигизмунда. Разногласия в августейшем семействе обернулись гражданской войной для их подданных.       Если уж говорить простым языком, Вацлав был ленивым пьяницей, а вспыльчивый Сигизмунд слишком много о себе возомнил. А ещё у королей также имелись двоюродные братья, вовлечённые в семейный конфликт.       Прокоп Моравский — тот, что остался верен Вацлаву и, ему подобно, поплатился за то своей свободой. И Йост Люксембургский — вертлявый сукин сын, который предал своего родного брата Прокопа, позволяя Сигизмунду его пленить, а затем, испугавшись напора, вдруг занял противоположную позицию, возглавляя некогда созванное Прокопом ополчение.       Индржих хорошо помнил Йоста, год назад они действовали сообща, безуспешно пытаясь наладить отношения с пленившим короля панским союзом через пана Отто Бергова.       Тогда из всех злоключений Индро извлёк жестокий урок: благородные особы не интересуются жизнями вшивых крестьян. Война — дело грязное, и всех сук кроет сильнейший кобель.       Вот только Сигизмунд откусил больше, чем смог проглотить.       Когда с Берговым дело не выгорело, в Кутна-горе в составе небольшого отряда под предводительством Яна Жижки из Троцнова, Индро и Птачек стали соучастниками вопиющего преступления — ограбления королевской казны. Но, можно сказать, что преступление таковым не является, если вы грабите узурпатора, присвоившего себе богатства силой. К сожалению, в результате внутренних конфликтов и одного мерзкого предательства банда Жижки по итогу оказалась заперта вместе с добычей в осаждённой пражским ополчением крепости Сухдола.       Недели изнуряющей борьбы привели к потере с трудом добытого серебра.       Успокаивало лишь одно — рыжему ублюдку деньги по итогу тоже не достались.       Не имея возможности платить своему войску, лис, поджав хвост, вернулся обратно в Венгрию. Только для того, чтобы там встретить ворох накопившихся проблем, угрожающих скинуть его августейшее сидалище с очередного трона.       Впрочем, в рассказ о венгерских трудностях Шмуэль углубляться не стал, сразу переходя к делу.       Новость была интересной: Маркграф Йост Люксембугский после долгого затишья объявил о срочном созыве панского совета. Всех верных Вацлову подданных требуют незамедлительно явиться в Прагу.       Судя по всему, по уши погрязнув в проблемах Венгрии, Сигизмунд решил ослабить хватку на Богемии. Узурпатор был готов к переговорам. Более того, он освободил из плена своего кузена Прокопа.       — Они его отпустили? Вот так просто? — в замешательстве переспросил Индро, устало потирая висок.       От всех этих напыщенных титулов, имён и сложностей начинала болеть голова. К счастью, они уже почти подошли к корчме, где их ждала спасительная холодная выпивка.       — Это был жест доброй воли. Но знаешь, как бывает. Сегодня они идут на уступки, а уже завтра пытаются перерезать друг друга. — Шмуэль зло усмехнулся, демонстрируя своё отношение к проблемам королевских особ. — С посланием отправили именно Жижку, чтобы выразить серьёзность намерений. Он — как представитель Сокола из Ламберга, служащего Прокопу, я — как представитель Лихтенштейна, служащего Йосту. Но, знаешь… Это не единственная причина, почему я приехал сюда.       Индро посмотрел на него с удивлением, но Шмуэль не повернулся и пошел вперёд, заходя на территорию корчмы. День был солнечный, погода приятная, а потому посетителей было достаточно. Кто-то играл в кости, кто-то сплетничал, кто-то безбожно напивался.       К счастью, братьям повезло найти свободный столик во дворе.       Когда принесли шнапс, изнурённый после тренировки Индро принялся хлебать будто рыба, годами не имеющая доступа к воде.       Он и не заметил, как был задумчив Шмуэль — будто с трудом собирался с мыслями.       — На самом деле… Знаешь, я бы хотел задержаться подольше, если это возможно, — тихо сказал он, неуверенно прокручивая в руках свою кружку.       Индржих наконец оторвался от напитка и на мгновение впал в ступор.       — Пан Лихтенштейн не будет против? — спросил он, вытирая рукавом рот.       — Нет, Иоанн он… — Шмуэль неловко прокашлялся. — Лихтенштейну известны мои намерения. И мы оба уверены, что Жижка уж точно способен справиться с доставкой послания сам. Тем более он не один.       Невольно вспоминая, какими проблемами обернулась «доставка послания» для них с Птачеком всего год назад, Индро не смог удержаться от смешка.       — Знаешь, иногда это бывает не так просто.       — Таки наслышан, — весело поддержал его брат, которому прекрасно была известна их печальная история, но затем его улыбка будто начала медленно таять. — Я был бы рад… Я бы хотел увидеть своими глазами. Его дом. Даже если там не осталось ничего, кроме одинокой могилы…       Разъяснения не требовались, разумеется, братец имел ввиду их отца — Мартина, и дом, в котором мог бы вырасти Шмуэль, будь судьба хоть чуточку добрей.       Поддавшись порыву, Индро отодвинул свою кружку в сторону и перегнулся через стол, чтобы положить руку на плечо названного брата.       — Мы поедем в Скалицу вместе. Я тебе обещаю.       Уверенность Индржиха вселяла надежду, и на хмуром лице молодого солдата снова появилась улыбка. Он благодарно кивнул.       Семейная идиллия была прервана знакомым голосом одного взбалмошного ратаевского пана:       — Индро!       Птачек завидел своего оруженосца ещё с порога и только успел его позвать, как сразу же привлёк внимание всей корчмы.       Посетители резко стихли и, широко раскрыв глаза, с опаской уставились в сторону входа. Даже заядлые пьяницы будто вмиг протрезвели.       На самом деле главной звездой был не молодой пан, а его необычный спутник. Тюрбан на голове, яркая одежда и удивительно тёмного цвета кожа — всё это вызывало неподдельный интерес и даже страх.       Ян раздражённо закатил глаза и невольно вспылил:       — Господь всемогущий! Ну чего вы уставились? Научитесь уже вести себя по-людски, довольно позорить своего пана! Это наш гость, понятно вам?! Иностранец! Кто последний отвернется — будет ночевать в колодках!       Все резко вернулись к своим делам, всеми силами стараясь делать вид, будто не замечают в комнате слона. Никто не хотел навлекать на себя гнев пана Пиркштайна.       — Ага, я так и думал.       С победоносным видом Птачек широким уверенным шагом направился к столу друзей. Отставной королевский лекарь плёлся за ним словно печальная тень. Когда все наконец расселись, Индро не смог удержаться от смешка.       — Наслаждаешься вниманием, Муса? — весело поинтересовался он, приветственно пожимая старому товарищу руку.       — Как никогда прежде, — тяжело выдохнул лекарь с таким кислым видом, будто только что выпил бочку уксуса. Шмуэль и Птачек сидели напротив друг друга, оба скрестили руки на груди и сверлили друг друга высокомерными взглядами.       Глядя на них, Индржих снова захотел рассмеяться, но сдерживался всеми силами. Нельзя сказать, что его близкие враждовали. На самом деле они были друзьями, особенно после совместных боевых приключений.       Но между этими двумя определенно пробежала какая-то бесноватая кошка.       Первым нарушил тишину Ян не выражающим эмоций тоном:       — Шмуэль. Рад встрече, друг.       — Пан Птачек. Непривычно видеть тебя таким грозным.       — Временами подданным следует указывать на их место. Напоминать, кто здесь главный.       — Несомненно. И как, пан Гануш с этим справляется?       — Ты…       — Еще два шнапса, пожалуйста! — нарочито громко воскликнул Индро, прерывая на корню зарождающийся спор. Птачек определённо хотел сказать что-то колкое и неприличное, но столкнувшись с осуждающим взглядом своего рыцаря, лишь снова закатил глаза и решил-таки промолчать.       — Курва… — тяжело выдохнул Ян, смирившись с поражением в битве, которая не состоялась. — Индро, пока не забыл. Твой отец хочет тебя видеть.       — Что, прямо сейчас?       — Да, дело срочное. Возможно, тебе придётся ехать в Тальмберг.       Уставший Индржих обречённо наблюдал, как служанка наполняет кружки его товарищам.       В такой солнечный день в компании друзей и после нагоняя от Бернарда — совершенно не хотелось думать, какую ещё работу для него придумали паны. Но, кто бы что не говорил, он всегда был ответственным юношей. С огромным усилием, но всё же заставил себя подняться.       Уже собирался уходить, но напоследок окинул скептическим взглядом Шмуэля и Птачека, что не осталось без внимания Мусы и даже повеселило его.       — Не волнуйся, друг, драки не будет. Если что, я всех подлатаю.       — Да вот кабы и правда не пришлось. — Индро снова посмотрел на Птачека, но в ответ получил взгляд, посылающий далеко и надолго.       Усмехнувшись, рыцарь всё-таки отправился заниматься делами.       — Ладно, парни, ещё увидимся.

***

      Индржих едва поспевал за своим отцом, пока они шли по коридору замка Пиркштайн. Радциг был напряжён и серьёзен как никогда. Очевидно, возникшие трудности с неизвестным врагом, что бесчинствовал на его территории, беспокоили. Но хуже всего было то, что все проблемы навалились скопом и сейчас он был не в состоянии предоставить защиту своим людям.       — Индржих, я хочу, чтобы ты незамедлительно отправился в Тальмберг к пану Дивишу. Разъясни ему сложившуюся ситуацию с налётчиками и передай это письмо. — Протянув сыну свиток с печатью панов Липы, Кобыла продолжил: — Пусть соберёт небольшой отряд в дорогу и сразу выезжает. Мы ждать не можем, встретимся с ним по пути.       Когда они подошли к покоям Радцига, Индро встал рядом с дверью к ней спиной, готовый ждать пана снаружи. Юноша даже не задумывался о том, чтобы нарушить границы дозволенного. Но пан Кобыла в отношении сына видел эти границы по-своему. Тем более во взвинченном состоянии ему было не до соблюдения приличий.       — В чем дело, парень? Да не бойся ты, проходи, — усмехнулся Радциг, ободряюще похлопав сына по плечу, а затем вошёл, оставляя дверь открытой.       Неловко переминаясь с ноги на ногу, Индро последовал его примеру.       Разумеется, за год жизни в замке юноша успел изучить его вдоль и поперёк. Вот только из панских спален он разве что бывал в комнате Птачека.       Большая часть Пиркштайна временно была выделена под нужды пана Радцига и его людей в связи с тем, что его собственный замок в Скалице был разграблен, а позже и сожжён мародёрами. Тем не менее личные покои Кобылы были весьма скромны для человека его положения, даже если учитывать, что он просто гость.       Во всяком случае Индро представлял себе комнату Радцига иначе. Всё, что здесь было — это широкая панская кровать с сундуком у изголовья, одно окно и несколько книжных шкафов с письменным столом. Обстановка больше напоминала комнатушку писаря.       Пан Радциг направился прямо к сундуку и принялся копаться в нём, собирая какие-то мелочи в дорогу.       — Передай Дивишу: всех прочих мужчин, способных обращаться с оружием, пусть оставляет в распоряжение сотнику, — продолжил пан, не отрываясь от своего дела. — Неизвестно, где эти мерзавцы ударят в следующий раз. Поэтому ты и Птачек остаётесь здесь. Если что-то случится — на вас вся надежда. По возможности постарайся всё разузнать. Но будьте осторожны, у молодого пана жена вот-вот разродится, Господь помилуй.       Радциг вдруг замолчал и замер у сундука, будто нашёл в нём что-то, о чём давно позабыл. Помедлив в нерешительности, он все-же вытащил свою находку, которая оказалась старой обветшалой книгой, и сел на край кровати, задумчиво её разглядывая.       — Индро, присядь-ка. — Пан похлопал рядом с собой, не глядя на юношу, тот молча последовал приказу. — Возможно, сейчас не самое подходящее время. Но также возможно, что другого времени и не будет. Ты знаешь, что это такое? — Радциг передал книгу в руки своему сыну — Liber Familiaris.       Воспитаннику скалицкого кузнеца латынь давалась нелегко, но стоило открыть первую страницу, и всё стало очевидно.       — Родовая книга?       — Всё верно. Давно хотел показать тебе. Коль ты у нас теперь парень грамотный, я подумал, что тебе будет интересно узнать подробнее о своей…своём… — Кобыла помедлил, не зная, какое слово лучше подобрать.       Индро ничего не ответил, всё также разглядывая первую страницу, где были прописаны годы жизни, владения и подвиги во всех смыслах далёкого для него человека.       Что именно пытался сказать пан Радциг?       Хочет ли он узнать о «своей семье» — так вся его семья погибла вместе со Скалицей. О «своём наследии» — которое никогда ему не достанется? Или о «своём происхождении», о котором каждый второй осведомлённый босяк считает своим долгом ему напомнить?       Впрочем, грех жаловаться. Он всяко живёт лучше многих. А бастард…он бастард и есть.       Индро напряжённо сжал губы и захлопнул книгу, спасая пана от неловких уточнений.       — Спасибо, отец. Это и правда интересно, я обязательно почитаю, когда время будет.       «В перерывах между борьбой за жизнь на поле боя и капризами Птачека», — усмехнулся он про себя, но более ничего не сказал.       Радциг удовлетворённо кивнул.       — У меня нет других детей, и вряд ли уже когда-либо будут. А ты, сынок… Я безмерно рад, что могу называть тебя так, Индро.       Индржих коротко улыбнулся в ответ, не зная, что на это ответить.       В конце концов Радциг Кобыла всю его жизнь воспринимался как существующая где-то в другом — недостижимом для деревенского мальчика мире, фигура благородного пана. Когда такой важный человек вдруг оказывается ближайшим и единственным живым родственником, это ощущается…странно. Несмотря на то, что прошло уже много времени и Индро испытывал благодарность и уважение к благородному отцу, по-настоящему «семейное тепло» прочувствовать не удавалось.       На мгновение повисла неловкая тишина.       — Ты вырос настоящим воином, парень. Столько испытаний преодолел. А скольких злодеев сумел победить! Твоя мама и Мартин, безусловно, были бы горды тобой, в этом я даже не сомневаюсь.       Но Индро слишком хорошо знал свою семью. Помнил, как они к нему относились и чего на самом деле для него желали.       По спине прошёлся мерзкий холодок, когда в мыслях слова Радцига заглушались голосами родителей:       «Любую проблему можно решить словами!»       «Как часто ты зря рисковал своей головой?»       «Как много людей ты погубил?»       — Хах, а вот твой дед наверняка с ума бы сошел, узнай о твоём существовании. Коли б дожил до этого момента, не постеснялся бы и сейчас угрожать мне поркой, — погружаясь в воспоминания, пан не заметил, как меняется лицо его сына — Впрочем, бабка твоя, упокой Господь её душу, всегда умела его утихомирить. Она была потрясающей женщиной. В чём-то они с твоей маменькой схожи… Знаешь, я вот всё думаю, ведь однажды и тебе придется взять в жёны…       — Хватит.       Совершенно не улавливая его настроение, Радциг решил, что ослышался.       — Индро?       Но юноша резко вскочил на ноги и строгим тоном, не глядя своему пану в глаза, начал говорить совершенно обескураживающие вещи:       — Зачем вы это делаете? То есть все эти задушевные речи, вы и я… Оба понимаем, что этому не бывать. Я благодарен вам за всё, что вы сделали для меня, и за то, что рассказали правду. Но мы никогда не будем семьёй. Я простолюдин, вы — мой пан. А подобными разговорами вы только мучаете меня. Моих родителей — моей семьи, больше нет. Нет их. И я не хочу говорить об этом.       Индро отвернулся. Не хотел видеть, как отреагирует Радциг. Нахмурился и потёр переносицу, пытаясь сдерживать яростный поток нахлынувших будто на ровном месте эмоций. Юноша прекрасно понимал, что позже всяко будет корить себя за длинный язык. Но в моменте было сложно себя контролировать.       — Простите, если мои слова прозвучали грубо, я не хотел дерзить вам.       Радциг невыносимо долго молчал, и Индржих снова посмотрел на книгу в своих руках. Первым порывом было бросить её на письменный стол и уйти. Но так грубо отказываться от подарка пана, которому ты служишь, было бы верхом неуважения. А Индро уже и так позволил себе слишком многое.       Сжимая книгу в руке, юный рыцарь всё-же повернулся, глядя в пол, и слегка поклонился.       — Я сейчас же отправлюсь в Тальмберг. — Он помедлил, но решился добавить: — Отец.       Дверь за Индржихом захлопнулась, будто его здесь и не было.       В итоге пан Радциг Кобыла сидел в своих покоях в полном одиночестве, поглощённый воспоминаниями о семье, которая у него когда-то была, и мыслями о сыне, который был всем, что у него осталось.

***

      Собраться быстро не получилось.       Весь Пиркштайн был поднят на уши. Паны готовились к отъезду на переговоры в Прагу — забирая с собой остатки скалицкого гарнизона и половину воинов Ратае, ведь никто не знал наверняка, чем эта поездка может обернуться. А Жижка со своими людьми отправлялся в соседние земли.       Так или иначе всем резко понадобились припасы. Слуги бегали из стороны в сторону, словно начался пожар. То была лишь иллюзия, но казалось, будто народу было больше, чем замок мог уместить.       Когда наконец облачившись в лёгкий пластинчатый доспех, Индржих уже шёл к своей Сивке, тяжёлые мысли понемногу отходили на задний план. Он твёрдо решил, что перед паном Радцигом стоит как следует извиниться, но сейчас для всех будет лучше сосредоточиться на делах. Закинув подарок благородного отца в дорожную сумку на лошади, краем глаза Индро заметил, что у подготовленных повозок с провизией стоят Катерина и Шмуэль, что-то активно обсуждая.       Не сумев обуздать свое любопытство, юноша подошёл ближе.       — Что здесь происходит?       — Изгнание чертей, не иначе, — саркастично улыбаясь, ответил брат, махнув рукой в нужную сторону.       Индро перевёл взгляд и наконец увидел чуть поодаль занятную картину. Муса из Мали, самая интересная персона во всём Ратае на данный момент, был окружён детьми замковой прислуги. Племянник конюха, дочь поварихи и еще пара-тройка мальцов — всем не больше десяти лет и все оставлены без присмотра:       — Дядя, а это правда, что ты в жизни никогда не мылся?       — Нет.       — Я слышал, что его покусали половцы!       — Чушь.       — А мне маменька сказала, что так бывает, если в корчме много сидеть и в кости играть как тятька. Сперва домой синий приходишь, потом чернеешь, а потом из жопы червяки лезут!       — Но я не… — странник из далеких краев обречённо выдохнул, принимая свою беспомощность перед детским воображением — А знаешь, да, так и есть. Шмуэль, Катерина и присоединившийся к ним Индро были не в силах больше сдерживать смех. Опытная шпионка и два закалённых боями солдата хихиками так, будто на мгновение сами снова стали детьми. Тем не менее они старались делать это как можно тише, дабы не ставить друга в неловкое положение.       — Иногда и чертята бывают очаровашками, — тихо пробормотала Катерина, вытирая подступившие от смеха слёзы.       Индро её хорошо услышал и заметил, с каким теплом девушка глядела на детей.       Невольно в памяти всплыло, что рассказывал ему Жижка относительно их первой встречи с Катериной. Про то, что она и сама когда-то была чьей-то матерью и женой, пока однажды война не оставила ее измученной обесчещенной вдовой на обочине дороги с трупом собственного ребёнка на руках.       Индржиху вдруг захотелось её поддержать, он приблизился боком почти вплотную и прошептал на ухо, чтобы Шмуэль не услышал:       — Может быть, ещё не поздно попробовать снова?       Улыбка девушки испарилась в одно мгновение. Напоминание о пережитом будто ударило под дых.       Катерина перевела взгляд на стоящего в стороне Яна Жижку, который перед отъездом обсуждал с панами текущее положение дел. Отпечаток былой боли отразился на лице молодой женщины, но возможно, там было что-то ещё, чего Индро распознать не сумел.       Слова были колкими, но она говорила спокойно, без злости:       — Тебе следует научиться держать язык за зубами, Индро.       Сын кузнеца смутился, когда понял, что его слова оказались совершенно неуместны. Пусть иногда и был дурнем, но искренне ничего плохого не желал.       Юноша уже открыл рот, чтобы пробормотать неловкие извинения, но его перебил знакомый голос приближающегося к ним человека:       — Решили уехать без благословения на дорожку? Как-то не по-христиански!       Набожный, но не особо праведный настоятель Ратаевской церкви в своей уже привычной тёмной рясе и ужасающим запахом спиртного, который можно было почувствовать за километры — Богута, пришёл поприветствовать своих старых друзей.       — Это ли не главный богохульник во всей Богемии? — посмеялся Шмуэль, приветственно пожимая руку приятелю. Но тот не ответил. Разумеется, его вниманием полностью завладела очаровательная молодая женщина.       — Катерина! Всё также прекрасна, как и прежде! — Богута широко развел руки, будто готовясь к объятьям. — А где же остальная шайка? Янош, Кубенка, Сухой Черт?       — Очевидно прячу их между сиськами, — раздражённо взмахнула руками девушка, указывая на свой бюст. — А сам-то как думаешь? Яна отправили сюда, и Гинек остался за главного.       — Ну что ж, на тебя всяко приятнее поглядеть, чем на их пьяные рожи.       — Охладитесь, отче, — закатив глаза так далеко, насколько это вообще было возможно, Катерина ушла заниматься своими делами.       Оставшись в исключительно мужской компании, друзья направились ближе к выходу со внутреннего двора, туда, где Жижка общался с панами. Индро вёл под узды свою лошадку, пока его брат обсуждал со священником, как они оба провели последний год.       Шмуэль был иудеем, но даже ему становилось не по себе оттого, как пренебрежительно Богута относился к заповедям христианской церкви.       — И как после всего, что было, эта ряса на тебе ещё не загорелась? — Юноша припомнил их приключения в Кутна-горе, когда по роковой случайности они стали причиной смерти папского легата.       — Господь милосерден! — Богута перекрестился, благодаря Бога за то, что об их причастности так никто и не узнал. — Ну, так а кто из нас вообще святой? Разве что, наверное, Индро.       Услышав своё имя, сын кузнеца покраснел. На его беду, они уже подошли достаточно близко к панам, и Птачек тоже всё прекрасно расслышал.       — Ха-ха! — наследник Ратае не смог сдержать смех, чем привлёк к себе нежелательное внимание. Никто не должен был узнать, насколько грешен бывает Индро, проводя ночи в покоях своего пана.       — И то верно! — Ян прокашлялся, поймав суровый взгляд своего рыцаря. — Не удивлюсь, если и с женщиной ни разу не был. Так редко моется, что бабы всяко от одного запаха разбегаются.       Индро покачал головой и усмехнулся в ответ:       — Это называется запах мужика, мой пан.       Мужчины весело рассмеялись.       Жижка, Радциг и Гануш с Птачеком покончили с обсуждением дел и присоединились к общей компании.       Шмуэль всё никак не мог утолить своё любопытство:       — Нет, серьёзно, тебя же вроде отлучили от церкви?             — Ну, говоря откровенно, мы с Жижкой зазнакомились, когда меня только собирались отлучить от церкви. Мне, конечно, устроили взбучку за ту пьяную драку с рихтаржем. — Богута скромно отвёл взгляд, на самом деле не испытывая ни капли сожалений. — Но потом, как известно, я помог некому пану с заключением некого брачного договора, а тот милостиво пообещал вверить мне весь Ратаевский приход. Пара добрых слов тут, несколько сотен грошей там, и вот я снова на коне!       Юный пан Пиркштайна одарил священника взглядом, кричащим «гребаный предатель», но никто, кроме Индро, на это внимания не обратил.       — Прежний боров мне всё равно никогда не нравился. — Гануш небрежно махнул рукой. — И я всегда держу своё слово!       Птачек хмыкнул в ответ:       — Не когда дело касается родственников.       — А ты прикусил бы свой поганый язык!       — Друзья! — Пан Радциг, точно голос разума, вырвался вперед, придерживая друга за предплечье, чтобы тот с дуру не бросился на племянника. — К чему же ссориться? Нас ожидает долгий путь, и…       Громогласный рёв стражника у замковых ворот прервал пана на полуслове.       — Посланник из Тальмберга!       Все споры остались позади, когда внимание собравшихся устремилось на всадника в красных знамёнах. Ловко спрыгнув с коня, юноша поприветствовал панов, протягивая письмо.       Гануш, несмотря на возраст и положение, так и не научился читать, что, впрочем, совершенно его не беспокоило — он привычно передал письмо Радцигу, а затем усмехнулся:       — Ха! Однако ж свезло тебе, Индро. Не иначе наш старик мысли научился читать!       Сын кузнеца улыбнулся в ответ, но радости поубавилось, когда он осознал, что лошадь придётся возвращать в конюшню и доспех он нацепил зря.       Кобыла внимательно вчитывался в текст так долго и с таким напряжённым видом, что Липский пан уже начинал нервничать.             — Ну что там? Не томи, ради Христа!             — Послание от пани Стефании. — Радциг помедлил, сам не верил в то, что говорит: — Пан Дивиш мёртв.