Бунтовщикам положено наказание

За окнами кабинета выла метель, бросая пригоршни колючего снега в массивные стекла. Николай Павлович ненавидел этот звук. Он напоминал ему свист картечи на Сенатской площади и те страшные, рваные крики, которые до сих пор преследовали его в редкие минуты забытья. Каждый удар ветра в окно казался ему эхом того дня, когда тяжесть империи окончательно легла на его плечи, придавливая к земле сильнее любого гранитного постамента. Он сидел за столом, почти не моргая, глядя на ровные строчки допросов. Перед ним были имена людей, которых он знал, с которыми беседовал на балах, чью честь когда-то считал незыблемой. Теперь они были лишь буквами на бумаге, изнанкой его новой, холодной жизни. Николай потëр виски. Воротник мундира казался удавкой. Кабинет давил на него мертвенным светом лампы и тишиной, от которой закладывало уши. Тот кавалергард с горящим взглядом казался ему теперь чужаком, призраком из другой жизни. Он снова взял перо, пытаясь сосредоточиться на рапорте генерала Левашова, но строчки плыли. Сквозь гул метели и шорох бумаг в его сознании всплывал совсем другой звук. Топот копыт по мягкой, прогретой солнцем земле. Смех — дерзкий, гортанный, не похожий на жеманное хихиканье петербургских дам. Запах разгорячëнной конской кожи и полевых трав. *** Пыль из-под копыт взметалась золотистым облаком в лучах заходящего солнца. Николай летел на своем вороном иноходце, чувствуя, как ветер бьет в лицо, срывая напускную строгость. Рядом, почти стремя в стремя, неслась Милена. Её амазонка была испачкана травой, волосы выбились из-под шляпки, а в глазах горел тот самый черногорский вызов, который он так полюбил. — Не отставайте, Ваше Высочество! — крикнула она, перекрывая гул ветра, и пришпорила коня, уходя в отрыв. Николай прищурился. Внутри него проснулся азарт молодого офицера, а не обременëнного волнениями великого князя. Он сжал бока коня, сливаясь с ним в одно целое. Мышцы вороного перекатывались под кожей, как литая сталь. Он настиг её у самой кромки леса. Резко, по-кавалерийски, Николай заложил вираж, преграждая ей путь. Кони захрапели, вставая на дыбы, взрывая копытами дерн. Милена резко натянула поводья, её грудь бурно вздымалась от скачки, а лицо раскраснелось. Николай возвышался над ней, как грозное божество в сияющем мундире. Его перчатки впились в поводья, вены на шее напряглись. Он смотрел на неё сверху вниз взором, который сейчас стал взглядом хищника. — Вы слишком дерзки, Милена, — выдохнул он, и голос его прозвучал низко, вибрируя от физического напряжения. — Вы думали, я позволю вам уйти? Он направил своего коня вплотную к её лошади, так, что их колени соприкоснулись. Не спуская с неё глаз, Николай протянул руку и властно перехватил её поводья, заставляя смотреть только на него. — В Черногории, говорят, невест крадут на скаку? — Николай чуть склонился в седле, и она почувствовала запах его дорогого табака и разгорячëнной кожи. — Так вот, Милена... Считайте, что я вас похитил. Официально. Перед лицом этого неба и этой земли. Милена дерзко вскинула подбородок, её пальцы судорожно сжали хлыстик: — Похитить меня легко, государь. А сможете ли удержать? Вместо ответа Николай вдруг отпустил поводья и, перегнувшись из седла с невероятной грацией и уверенностью, обхватил её за затылок, притягивая к себе. Это был поцелуй со вкусом дорожной пыли, азарта и абсолютной власти. Он целовал её прямо там, на лошадях, которые нервно переступали копытами, чувствуя дикое напряжение своих всадников. Милена замерла, её пальцы впились в его жёсткий воротник-стойку. В тот момент Николай не был ни великим князем, ни наследником рода Романова, он был кавалергардом, который только что взял неприступную крепость. — Удержу, — прошептал он ей в самые губы, когда они наконец отстранились. — Клянусь честью офицера. *** В это же время в личных покоях императрицы Милена резко открыла глаза. Сон слетел мгновенно, оставив после себя лишь тревожное послевкусие. Она потянулась рукой к соседней половине широкой кровати, но наткнулась лишь на холодный шёлк простыней. Пусто. Опять. Милена вздохнула, садясь в постели и кутаясь в тонкую батистовую сорочку. После четырнадцатого числа тишина в спальне пугала её. Стоило ей остаться одной, как воображение рисовало серую площадь, дым и Николая — бледного, со стальным взглядом, стоящего перед каре из мятежных полков. Ей до сих пор казалось, что пуля, которая могла оборвать его жизнь, застряла где-то у неё под сердцем, мешая дышать полной грудью. Метель за окном бесновалась, словно пытаясь выломать рамы. Милена поëжилась. Ей было не просто страшно — ей было невыносимо одиноко в этом каменном мешке Зимнего дворца. Николай уходил в свои бумаги, в свои допросы, в свою бесконечную ответственность, и она чувствовала, как он отдаляется, превращаясь в ту самую ледяную статую, которой его всегда считал свет. Но сегодня... Сегодня внутри неё, вопреки страху и слабости после болезни, шевельнулось что-то иное. Гордое, южное, черногорское. То самое озорство, которое когда-то заставляло её пускать лошадь в галоп без оглядки на этикет. Ей вдруг до боли захотелось почувствовать его — не императора, не главнокомандующего, а Никса. Живого, злого, страстного. Своего. Милена соскользнула с кровати. Босые ноги коснулись ворсистого ковра. Она накинула на плечи тяжелый синий халат, но не стала застëгивать его до конца. Распущенные чёрные волосы волной легли на плечи. Она знала, что он там. За тремя дверями, в кабинете, среди своих мёртвых бумаг. И она знала, что он будет в ярости, если она прервëт его работу. Эта мысль не напугала её. Напротив. По телу прошла сладкая дрожь предвкушения. Милена подошла к зеркалу, покусала губы, чтобы они стали ярче, и в её глазах зажëгся тот самый, незабытый вызов. Она направилась к дверям кабинета. ...дверь она приоткрыла так, будто пришла на казнь. На самую желанную в мире казнь! Ведь разве на другую идут с улыбкой? Тихий скрип петель потонул в завывании вьюги, но Николай даже не поднял головы. Он сидел неподвижно, как изваяние, вытесанное из серого камня, и только кончик его пера, застывший над бумагой, подрагивал от едва уловимого напряжения. — Никс, — позвала она. Голос Милены прозвучал мягко, с той самой вкрадчивой хрипотцой, которую она привезла с собой с далёких гор. — Уже три часа пополуночи. Ты обещал врачам... Ты обещал мне, что этот февраль не убьёт тебя окончательно. Император не шелохнулся. Его взгляд был прикован к строчкам допроса, словно он пытался найти в них оправдание собственной бессоннице. — Врачи не управляют государством, Милена, — его голос был сухим и холодным, как лёд на Неве. — Беспечность правителей доводит до заговоров. Если я сейчас закрою глаза, я проснусь в стране, которой больше нет. Иди спать. Тебе вредно волноваться, ты сама едва оправилась после тех страшных дней. Он произнёс это, даже не взглянув на неё. Это ледяное равнодушие, эта стена государственного долга, которую он воздвиг между ними, обожгли Милену сильнее ярости. В ней вспыхнуло нечто дикое, яростное, не знающее страха перед авторитетами. Она сделала несколько быстрых шагов, и полы её тяжелого синего халата зашуршали по ковру. Милена подошла к самому столу. Она видела его профиль — острый, хищный, застывший. Ей захотелось сорвать эту маску самодержца, увидеть в этих глазах хотя бы искру прежнего азарта. Одним резким движением Милена запрыгнула на край массивного дубового стола, прямо на разложенные указы и доклады. Шёлковая ткань зашуршала по пергаменту, скрывая под собой сухие канцелярские тайны. Николай замер. Перо в его руке хрустнуло. Он медленно поднял взгляд, и Милена увидела, как его губы сжались в тонкую, опасно-красноречивую линию. На его лбу вздулась жилка. Это был взгляд человека, чей личный алтарь только что осквернили. — Слезай, — выдохнул он. В этом слове было столько подавленного гнева, что воздух в кабинете, казалось, наэлектризовался. — Сейчас же. Ты ведёшь себя как капризная девчонка. Милена почувствовала, как внутри всё затрепетало. Она нарвалась. Она перешла черту, за которой заканчивался любящий муж и начинался Император Всероссийский Николай I, человек, который не прощал неповиновения. — А ты ведёшь себя как старик, Никс, — дерзко бросила она, хотя сердце уже колотилось о рёбра, как пойманная птица. — Ты думаешь, это игра, Милена? — его голос стал угрожающе-тихим, вибрирующим. — Думаешь, я всё тот же мальчишка-кавалергард, которого можно взять на слабо, обогнав его лошадь? Милена не шелохнулась. Она знала этого человека как никто другой. Знала, что за его ледяной маской скрывается вулкан, который сейчас готов был взорваться. Она вызывающе улыбнулась, медленно проведя ладонью по сукну его сюртука, прямо над сердцем, которое билось гулко и часто. — Помнишь всё ещë.. Я думаю, что ты замёрз, Никс. Твоё сердце превращается в кусок гранита. Ты приказываешь всем, но забыл, что значит.. По-настоящему подчинять. Николай резко подался вперёд. — Подчинять? — он почти прорычал это ей в губы. — Ты хочешь увидеть, как я подчиняю, принцесса? Ты сорвала мне работу, ты оскорбила мой приказ. В моем полку за такое полагается гауптвахта. Но для тебя у меня будут другие меры. Милена попыталась соскочить со стола, решив, что её миссия по пробуждению выполнена и пора спасаться бегством, но было поздно. Едва её босые ноги коснулись пола, огромная ладонь Николая железным кольцом сомкнулась на её талии. Вторая рука перехватила её запястья, сведя их вместе одним плавным движением. Милена вскрикнула не от боли, а от внезапной вспышки возбуждения, которое прошило её по позвоночнику насквозь. Николай развернул её спиной к себе, не выпуская запястий. Он толкнул её вперёд, обратно к столу, заваленному допросами. — Вниз, — скомандовал он. Это был голос самодержца, не терпящий возражений. Голос человека, который привык, что по его слову затихают площади. — Живо. Милена подчинилась, упираясь ладонями в прохладное дерево стола, чувствуя под пальцами шероховатость бумаг, которые она только что пыталась спрятать. Край столешницы больно врезался в бёдра, но жар, исходящий от стоящего сзади Николая, перекрывал всё. В тишине кабинета, нарушаемой лишь воем вьюги, раздался отчётливый, металлический лязг. Николай расстëгивал пряжку своего тяжёлого офицерского ремня. Звук прозвучал как выстрел в тишине парадного зала. — Ты хотела пламени, Милена? — Николай наклонился, прижимаясь всем своим огромным, горячим телом к её спине, сминая бархат халата и тонкий батист сорочки. Его губы коснулись её обнаженной шеи; властно, с притязанием хищника, нашедшего свою добычу. — Ты его получишь. Но завтра ты не сможешь сидеть в седле. Он обхватил прохладными пальцами еë подбородок, повернул голову набок, заставляя её скосить взор и посмотреть на него снизу вверх. В его зрачках, обычно стальных, сейчас плескалось тёмное, первобытное олово. — Скажи: «Простите, государь». — Потребовал он, и Милена почувствовала, как по ногам разливается томительная слабость. — Никогда, — выдохнула она, хотя её тело уже предательски выгибалось навстречу его рукам. — Что же, моя маленькая бунтарка, — пророкотал Николай прямо ей в затылок, и Милена почувствовала, как его горячее дыхание опалило кожу. — Вы так нарывались на экзекуцию, и вы её получите. Прямо на этих важных государственных бумагах, которые вы так не уважаете. Милена замерла, вжавшись ладонями в столешницу. Кожа на щеках горела, а сердце бухало в рёбра, как полковой барабан. Николай не шутил. Он издевался над ней. Медленно, со вкусом, наслаждаясь её беспомощностью под его огромными ладонями. В тишине кабинета свистнул воздух. Ремень опустился на обтянутые тонким батистом ягодицы. Звук был хлëстким, коротким, унизительно-звонким. Милена вскрикнула, скорее от неожиданности и вспышки острого, жгучего наслаждения, чем от настоящей боли. Ноги на мгновение подогнулись, и она едва не соскользнула со стола, но Николай железной рукой прижал её поясницу к дубовой поверхности. — Один. За неуважение к императорскому указу, — сухо констатировал он, откладывая ремень в сторону. Милена едва успела выдохнуть, как на то же место опустилась его широкая, тяжёлая ладонь. Шлепок вышел сочным, жарким. Затем ещë один. Николай жалел свою черногорскую принцессу, заменив жёсткую кожу ремня теплом собственной кожи, но от этого порка не становилась менее интимной. С каждым ударом ладони по её телу разливался вязкий, тягучий жар. Милена лишь прерывисто дышала, уткнувшись лбом в какой-то рапорт, и её пальцы судорожно сминали края документов. Она не протестовала. Напротив, её тело само выгибалось навстречу его руке, требуя больше этой властной ласки. — Довольно, — выдохнул Николай. Его голос окончательно потерял официальную сталь, став низким и хриплым. Он рывком задрал полы её халата и сорочки. Огромный, горячий, он вошёл в неё одним мощным движением, заставив Милену всхлипнуть и запрокинуть голову. Это было почти грубо, по-солдатски прямолинейно, но именно этого она и добивалась. Николай брал свою крепость со всей страстью человека, который слишком долго сдерживал себя. Доведённый до предела её непокорностью и близостью этого хрупкого, но такого сильного тела, Николай кончил быстро, с коротким, яростным рыком, сокрушившим тишину кабинета. Он замер на мгновение, тяжело навалившись на её спину, но не отстранился. Несмотря на собственную разрядку, он не забыл о своей бунтовщице. Его рука скользнула между её бедер, находя влажный, пульсирующий центр еë естества. Милена зажмурилась, чувствуя, как пальцы мужа методично и нежно доводят её до пика. Когда её накрыла мощная, сладкая волна оргазма, она едва не лишилась чувств, растворяясь в запахе его табака, мундира и этой внезапной тишины, в которой больше не было места страху. Николай медленно отстранился, поправляя мундир. Его лицо снова стало строгим, но в глубине глаз еще дрожали затухающие искры. — Надеюсь, ты теперь довольна, черногорская бунтовщица? — он помог ей подняться со стола и заботливо запахнул на ней халат. — Иди спать. Немедленно. Милена кивнула, чувствуя приятную тяжесть в конечностях и блаженную пустоту в голове. Метель за окном выть не прекратила, но теперь разморенный мозг попросту не регистрировал эти звуки. Перед тем, как она дошла до двери, Николай вдруг сделал шаг к ней и, на мгновение утратив свою императорскую невозмутимость, тихо спросил: — Я не причинил тебе боль? В его глазах промелькнула такая искренняя забота и почти мальчишеская тревога, что Милена не выдержала. Она обернулась и одарила его своей самой лукавой улыбкой. — Только ту самую боль, за которой я пришла, Ваше Величество. Остаток той ночи Милене не снилась ни метель, ни площадь, ни мятежные каре. Она спала безмятежно, только ухмыляясь с хитринкой сквозь сон: есть всё же способ отвлечь Императора Всероссийского от его великих государственных дел, есть.