Гетерохромия судьбы

Эстель Гилл Коукворт обладал удивительной способностью вымывать краски из всего живого. Свинцовое небо здесь словно давило на крыши, а дым от фабричных труб, похожий на грязную вату, застревал в кронах редких деревьев. Даже река, протекающая через город, казалась не водой, а густым, темным маслом, лениво огибающим кирпичные стены Паучьего тупика. Мы жили здесь уже три года. Три года я была миссис Гилл, вдовой, которая умеет молчать, смешивать порошки и возвращать мертвым лицам на фотографиях иллюзию жизни. Мое утро начиналось задолго до фабричного гудка. В нашей узкой комнате всегда было прохладно — уголь стоил дорого, и мы экономили. Я смотрела на спящего Элише. В свои три года он был похож на маленького эльфа, случайно забытого в мире людей. Его волосы, рассыпавшиеся по подушке, сияли в полумраке так ярко, что казалось, они сами излучают свет. Платина и серебро. Он проснулся без звука. Элише никогда не плакал по утрам, не звал меня. Он просто открывал глаза и садился, ожидая. — Доброе утро, елед-шели, — шептала я, целуя его в лоб. Один глаз — бездонная синева, другой — расплавленное золото. Этот взгляд по-прежнему пугал соседей, но для меня он был маяком. Мы шли на работу по Милл-Роуд. Прохожие — работяги в кепках, женщины с авоськами — сторонились нас. Я привыкла к шепоткам: «Ведьмин сын», «Белая ворона». Я лишь крепче сжимала маленькую ладошку Элише. Он шел рядом с достоинством маленького принца, не обращая внимания на грязь под ногами и косые взгляды. «Аптека Гринберга» располагалась на углу, зажатая между пабом и лавкой мясника. Это было мое царство. Едва звякнул колокольчик над дверью, меня окутал привычный, успокаивающий запах: камфора, сушеная ромашка, спирт и сладковатый дух солодки. — Шалом, Эстер, — прокряхтел мистер Гринберг, старый аптекарь. — Доброе утро, мистер Гринберг. Сегодня снова обещали дождь. Мои будни были расписаны по минутам. Пока Элише сидел в подсобке, выстраивая сложные башни из пустых коробочек от пилюль, он мог заниматься этим часами, в полной тишине, я вставала за прилавок. Работа помогала не думать. Руки помнили движения. Я взвешивала на латунных весах унции висмута для желудочных порошков, разливала по темным склянкам касторку и сироп от кашля с кодеином. — Мне бы что-нибудь от нервов, миссис Гилл, — просила миссис Тэтчер с соседней улицы, нервно теребя платок. — Настойка валерианы и бромид, — отвечала я, подписывая этикетку каллиграфическим почерком, оставшимся у меня со времен художественной школы. — И постарайтесь спать с открытой форточкой. Иногда в аптеку заходили те, кого местные старались не замечать. Около полудня колокольчик звякнул тихо, почти жалобно. Вошла женщина. Худая, с острыми чертами лица и длинными черными волосами, стянутыми в тугой пучок. Она была похожа на натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Я знала её — она жила в конце нашего Паучьего тупика, прямо напротив нашего дома. Эйлин Снейп. Она подошла к прилавку, стараясь не поднимать глаз. На её запястье, выглядывающем из-под рукава старого пальто, темнел свежий синяк. — Мне нужна арника, — голос у нее был глухой, трескучий. — И… что-нибудь заживляющее. Я молча достала баночку с мазью на основе арники и добавила флакон с экстрактом гамамелиса. — Это поможет снять отек, — тихо сказала я, глядя не на синяк, а ей в глаза. — Если прикладывать холод, пройдет быстрее. В этот момент из подсобки вышел Элише. Он нес в руках очередную книгу выданную Сарой. Эйлин дернулась, словно от удара током. Она уставилась на моего сына. В её черных глазах, обычно потухших, вдруг вспыхнул странный, жадный огонь узнавания. Она смотрела не на его странные волосы, а в его глаза. Особенно в золотой. — Он… — начала она, и её губы дрогнули. — Он видит? — Он видит всё, что нужно, мэм, — твердо ответила я, инстинктивно заслоняя собой сына. Эйлин медленно кивнула, положила монеты на прилавок и, схватив лекарства, выбежала на улицу, словно за ней гнались демоны. — Странная женщина, — пробормотал мистер Гринберг, выходя из лаборатории. — Муж у неё — зверь. Жаль мальчишку, Северуса. Вечером, когда аптека закрывалась, начиналась моя вторая жизнь. Мы возвращались домой, я готовила простой ужин, а потом раскладывала на столе свои инструменты: тончайшие кисти, баночки с разведенной акварелью и ретушные карандаши. Свет керосиновой лампы выхватывал из темноты лица незнакомцев. Я брала заказы на реставрацию старых снимков. Элише рос и денег стало не хватать. А люди даже в Коукворте хотели помнить своих близких красивыми, а не стертыми временем. Я закрашивала трещины на эмульсии, убирала пятна сырости. Но больше всего мне платили за «оживление». Я раскрашивала черно-белые фото. Румянец на щеки, голубизну в глаза, золото на пуговицы мундиров. — Мама, почему ты делаешь их цветными? — спросил однажды Элише. Его голос был тихим, но чистым, с интонациями взрослого человека. — Потому что мир не должен быть серым, Элише, — ответила я, макая кисть в кармин. — Людям нужна надежда, что жизнь может быть яркой. Он подошел и положил палец на фотографию, где я как раз раскрашивала букет роз в руках невесты. — Здесь не хватает желтого, — серьезно сказал он. И стоило ему коснуться бумаги, как серое пятно на лепестке само собой, без моей кисти, налилось теплым, солнечным цветом. Краска не просто легла сверху — она словно проступила изнутри бумаги. Я замерла, глядя то на фото, то на сына. — Ты прав, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Так гораздо лучше. Мой сын был волшебником. Я знала это. Та жидкость, Pura Sanguinis, дала ему не только жизнь, но и силу, природу которой я не понимала. В Коукворте, среди дыма и нищеты, магия пряталась по углам, как испуганный зверь. Я убрала кисти, взяла Элише на руки и подошла к окну. В доме напротив, в окнах Снейпов, горел тусклый свет, и слышались крики. — Мы справимся, — прошептала я в платиновую макушку сына. — Пока у нас есть наши краски, мы не исчезнем в этой серости. Элише прижался ко мне, и я почувствовала, как от него исходит тепло, похожее на солнечный свет, которого так не хватало этому городу. Завтра будет новый день. Я снова надену маску миссис Гилл, буду продавать аспирин и молчать, охраняя наше маленькое, хрупкое чудо.