Гетерохромия судьбы

Дни потекли своим чередом, но теперь они имели другой вкус — вкус прощания. Я сократила часы в студии, объяснив все боссу, и снова взялась за карандаш. Я ходила в парк и жадно рисовала жизнь, которую скоро должна была покинуть. Я рисовала дворника, сметающего рыжую листву, голубей, дерущихся за крошки с яростью гладиаторов. Рисовала матерей с колясками. Эти женщины, уставшие, но счастливые, казались мне богинями. Младенцы в кружевах были для меня закрытой книгой, той главой, которую мне не суждено прочесть. Однажды, возвращаясь домой, я увидела возле лавки мистера Итана стол. Он был ужасен. Старый, облезлый, с треснувшей дверцей, покрытый слоем городской пыли. Он стоял на улице, словно выброшенный старик, никому не нужный. И в этом столе я увидела себя. Сломанную, треснувшую, изжившую свой век. Мне вдруг нестерпимо захотелось забрать его. Спасти. Дать ему шанс, которого не было у меня. — Мистер Итан! — окликнула я старика. Он продал мне его за символический шиллинг и даже помог затащить в мою комнатушку, вынеся старый, испорченный реактивами после сильного приступа стол. Я принялась за реставрацию с маниакальным упорством. Я мыла его, шкурила, пыталась починить дверцу. Мне казалось, если я исцелю этот стол, я оставлю после себя хоть что-то целое. Я вытащила все ящики, перевернула его вверх тормашками. Одна из ножек казалась странной, более массивной. Там было пространство, скрытая полость, которая никак не поддавалась. Я дергала, крутила, и вдруг острая щепка глубоко вонзилась мне в палец. Кровь — густая, темная — капнула прямо на резной узор ножки. И в ту же секунду раздался тихий щелчок. Секрет открылся. Это было странно, но меня, стоявшую одной ногой в могиле, мало волновали странности. В тайнике лежал лишь маленький флакон и клочок пожелтевшей ткани. Жидкость внутри флакона была завораживающей — чистое, расплавленное золото, сияющее даже в полумраке комнаты. На ткани было написано лишь два слова на латыни: «Pura Sanguinis». «Чистота крови». Или «Чистая кровь». Я долго вертела флакон в руках. Чья-то шутка? Лекарство? Или просто подкрашенная вода? Мистер Итан сказал, что стол попал к нему в 1932 году и с тех пор пылился в углу. Он просто про него забывал, как только отводил взгляд. Казалось, он ждал именно меня. Я долго размышляла, что это за жидкость, так и не решаясь выпить ее. Развязка наступила поздней ночью. Я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Кашель раздирал грудь, словно внутри кто-то проворачивал ржавый нож. Это был самый страшный приступ из всех. Я задыхалась, хватала ртом воздух, но легкие отказывались работать. На губах пузырилась кровь. В голове билась одна мысль: «Это конец. Прямо сейчас». Взгляд упал на прикроватную тумбочку, где в лунном свете поблескивал золотой флакон. Терять было нечего. Хуже уже не будет. Дрожащей рукой я схватила флакон, зубами выдернула пробку и, не давая себе времени на сомнения, выпила содержимое одним глотком. Жидкость не имела вкуса, но она обожгла меня холодом, а затем теплом. Приступ прекратился мгновенно. Словно кто-то выключил боль. Не было ни ангелов, ни света, просто тишина и внезапно навалившаяся свинцовая усталость. Я провалилась в сон, похожий на смерть. Утром я нашла пустой флакон на полу. Значит, не приснилось. Дни складывались в недели. Боль ушла. Кашель исчез. Ко мне вернулся аппетит, щеки порозовели. Я боялась говорить об этом вслух, боялась спугнуть чудо. Зима сменилась весной. Я чувствовала себя… живой. Абсолютно, невероятно живой. Накануне лета, сразу после двадцать четвертого дня рождения, я почувствовала тошноту. Испугавшись, что болезнь вернулась в новой форме, я побежала к врачу. К тому самому доктору, который подписывал мне приговор. Он долго смотрел на мои новые анализы. Снимал очки, протирал их, снова смотрел. — Этого не может быть, — бормотал он. — Рентген чист. Кровь… идеальна. Он смотрел на меня уже не с жалостью, а с подозрением, словно я обманула его, симулируя рак. А потом, после очередной серии тестов, он протянул мне бумаги. В его голосе звенел холод и откровенное презрение. — Мисс Голдберг, вы абсолютно здоровы. Рак исчез. Но… поздравляю, вы беременны. Я замерла. Звуки улицы за окном стихли. Я сидела, словно под толщей воды. — Простите? — переспросила я. — Вы беременны, — жестче повторил он. — Срок около трех недель. Я вышла из кабинета на ватных ногах. Дома я села на матрас и начала истерически смеяться. Смех переходил в рыдания. Я не была замужем. Я никогда не была с мужчиной. Я была девственницей. Откуда? Я достала из ящика пустой флакон. Стекло все так же ловило свет. И тогда я поняла. «Pura Sanguinis». Чистая кровь. Жизнь за жизнь. Моей платой за исцеление, за отсрочку от смерти стал этот ребенок. Ребенок, сотворенный из золотой жидкости и древней магии. Смешно и страшно. Двадцать четыре года. Одинокая еврейка в чопорном Лондоне. Чудом исцелившаяся от рака и беременная неизвестно от кого. Я сжала флакон так, что побелели костяшки пальцев. Врач смотрел на меня как на падшую женщину. Община… что скажет община? Кто поверит в чудо непорочного зачатия в 1959 году? Я положила руку на пока еще плоский живот. Там, внутри, билось сердце. Мой ребенок. Моя тайна. И мое спасение. Что бы ни ждало нас впереди, мы справимся. Ведь мы оба — уже чудо.