Как бы я тебя любил

      Писать Питеру теперь труднее, каждое слово дается Эдмунду с трудом, он параноидально перечитывает написанное по несколько раз, сверяясь со смыслами, ища опасные намеки, часто переписывает и, вконец измученный, отправляет, чтобы тут же начать новое письмо. Он дотошно делится всем, описывает свою учебу, сестер, дядю, даже Кассандру упоминает, хотя та сама пишет Питеру. Так легче — делиться с Питером чем-то будничным, обычным, словно он рядом, все еще учится, все еще на острове. Эдмунд пишет ему каждый день, маниакально выписывая свои будни и переживания на бумаге, ему так легче дышать и проще жить. Питер отвечает примерно на каждое десятое письмо, учитывая сложившиеся обстоятельства, все те чувства между ними и службу, он делает это с завидной регулярностью.       Эдмунд вконец замыкается, становится изгоем в собственном классе, но это его совсем не волнует: что для разбитого сердца одиночество?       Он кое-как оканчивает учебный год и с облегчением выдыхает, когда по возвращению в Лондон не находит в доме дяди Кассандру. Без Питера она не осмеливается жить с ними. Это могло бы добить Эдмунда, уничтожить остатки тонкой хрупкой надежды, но он совсем не удивляется, когда в один из июньских вечеров к ним наведываются Барнсы всем семейством, чтобы в торжественной обстановке сообщить о беременности Кассандры.       — Касси, мы так счастливы за вас, — вздыхает Маргарет.       — Все верно, нечего тянуть, не пристало хорошему офицеру короны быть бездетным, — поддакивает важно Чарльз. — А Кассандра будет прекрасной матерью, — добавляет он весомо, поглядывая на дочь с гордостью. Что же Питер?        — Очень рад, отец, — с какой-то пассивностью, покорностью отвечает Кассандра. В ее тонких пальцах дрожит бокал с водой.       — О, не волнуйся, дорогая, — подхватывает Маргарет, замечая дрожь. — Это токсикоз, должно быть. Меня с вами тоже всю трясло и подташнивало.       Люси вклинивается в беседу, с искренним детским восторгом убеждая всех, каким замечательным, лучшим на свете отцом будет Питер. Эдмунд в этом даже не сомневается, учитывая их прошлое.       Ему в этот момент даже не больно, свою боль он уже отгоревал. Теперь на сердце бесконечная тоска и острая зависть Кассандре. Ей-богу, иногда он ловит себя на сумасшедших мыслях о том, что, будь он сестрой Питера, они могли бы сбежать, как мама, и завести свою семью вдали ото всех, и прожили бы счастливо. Его даже не смущает факт инцеста, напротив, это родство будто еще больше сплочает, сближает их, давая гарантию, что тогда-то бы Питер точно никуда от него не делся.       Он даже понимает Кассандру, она смущена и в некотором смысле, кажется, опечалена тем, что все так быстро случилось, что мужа рядом нет, когда все внимание обращено к ней. Оттого и дрожит рука, и, может быть, ей даже немного стыдно за поспешность с ребёнком.       Смогла ли, успела ли она почувствовать его любовь? Так думает Эдмунд, бросая на нее быстрый взгляд. Любил ли он ее? Или просто сделал то, что полагается молодоженам? Как он смог?.. Здесь Эд слегка качает головой, стряхивая опасные мысли.       Потом Каспиан делает предложение Сьюзен, и она, конечно, соглашается, счастливая и сияющая. Эдмунд завидует им: им-то хорошо, они не родные друг другу в самом прямом смысле, они мужчина и женщина, у них все, как полагается, как и должно быть, и они точно будут счастливы, и у них тоже будут дети, а он наверняка обречен на одиночество или нелюбимую жену.       Боже мой, как же тошно, думает Эдмунд. На этом ужине ему хочется одного: поскорее убраться к себе и писать-писать Питеру обо всем на свете, только бы почувствовать тонкую-тонкую ниточку между ними, пульсацию жизни в себе от понимания, что Питер все ещё где-то есть, и пусть он женат и у него будет ребенок, он все еще брат и друг, и это самое важное, что теперь осталось у Эдмунда.       Питер пишет ему о дрожащем от жары воздухе, о потрясающих закатах и огромном солнце, о гигантских баобабах, ши и похожих на грибы акациях, о том, как от сухости трескаются губы и кожа, об учениях и офицерском составе. Его Африка полна романтики и в то же время совершенно обыденна, в его рутине так же много муштры, как и всю его жизнь, но теперь он чувствует себя свободным. Кажется, он искренне радуется беременности Кассандры, когда упоминает об этом в очередном письме.       Эдмунд с его писем будто получает себе кусочек Питера, будто тоже вдыхает пыльный раскаленный воздух, тоже принимает быстрый уличный душ и муштрует солдат. Он читает транскрипцию незнакомых слов с улыбкой, представляя, как брат с усилием пережевывает эти звуки. Смеется байкам Питера, со слезами умиляется от маленького снимка, где Питер белозубо улыбается, расслабленно привалившись к каменной стене, а перед ним вальяжно развалился прямо на земле взвод солдат. Он так хорош и органичен в форме, что Эдмунда невольно берет гордость.       Этим летом Эдмунд отказывается от поездки на виллу в Абруццо, поэтому Люси уезжает с дядей одна. Сьюзен с Каспианом и Барнсами отправляются на две недели в Сицилию. Кассандра остается в Лондоне, и Эдмунд наведывается к ней целых три раза за эти четырнадцать дней без родни. Им обоим неловко, но между ними есть что-то общее, тонкое понимание, почти звериное чутье схожести в чувствах к одному мужчине.       Они читают письма Питера Кассандре, свои письма Эдмунд бережет от посторонних глаз. Он все пытается понять, есть ли что-то между ними, кроме договоренности между Барнсами и дядей Асланом. Со смутным отвращением к себе он понимает, что вполне способен на притворное дружелюбие, если перед ним стоит цель. Однако Кассандра действительно вызывает в нем сочувствие. Она тоже брошена и одинока, как и Эдмунд, поэтому визиты к ней не так тяготят его, как он думал сначала.       Эдмунд убеждается с горькой радостью, что Питер жену не любит, но от этого на сердце почему-то не легче.       Все оставшееся лето девочки и Эд то и дело ездят к Барнсам, они пытаются дружить с Кассандрой, но та отстраняется. Она молчалива и бледна, беременность дается ей нелегко. Каспиан порхает вокруг Сьюзен, а Эдмунд старается быть дружелюбнее, хотя присутствовать в сложившейся компании ему очень трудно. Он не знает, о чем говорить с Каспианом, не знает, как не жалеть Кассандру, не знает, как вообще вести себя с ними естественно. Он чувствует себя изгоем. Без Питера он даже не ощущает некоей общности с сестрами. Хотя они по-прежнему близки, теперь общих тем становится катастрофически мало. Сьюзен влюблена, она думает о замужестве и будущей семье, Люси увлечена всеми этими разговорами, она охотно, с детской непосредственностью поддерживает Кассандру, со страстью вместе с сестрой готовится к свадьбе. Каспиан, хоть и ровесник Питера, но с ним Эдмунду труднее всего — тот кажется не таким взрослым, как Питер, но и для Эда он слишком далек. Каспиан честолюбив и стремится к карьерным высотам, он много общается с дядей Асланом, и школьник Эдмунд ему совсем не интересен. Он обаятельно вежлив, но не более. Болтовню девочек он тоже не слушает, а только влюблено улыбается, глядя на Сьюзен.       Поэтому Эдмунд все чаще отказывается от визитов к Барнсам, он плотнее берется за учебу и, как ни странно, сближается с дядей.       С Асланом они часто говорят вечерами. По обыкновению Эдмунд, утомленный учебой, но все ещё стремящийся к ней, только чтобы не думать о Питере и своей незавидной доле, стучится в кабинет дяди. Он садится в кресло, дядя медленно тянет ирландский виски, и они обсуждают политику и дела на заводах. Даже летом горничная разжигает камин, и кабинет дяди наполняется уютным теплом, становится немного душно, но это приятно: в сгущающихся сумерках, не включая электрический свет, довольствуясь переменчивым свечением от огня, просто говорить о понятных вещах. Привычно, комфортно поскрипывают кожаные кресла, шуршат бумаги и газеты, запах корицы, которую горничная подбрасывает в огонь, смешивается с ароматом виски и кофе, который Эдмунд вопреки здравому смыслу пьет на ночь. Он находит в деловом общении с дядей умиротворение, отдушину, это спасает его от отравляющих мыслей о любви к Питеру.       — Что ты думаешь о ситуации в Судане? — спрашивает его однажды дядя, когда Эдмунд читает заметку в газете.       — Кажется, наше господство в Африке подошло к концу, — говорит Эдмунд, представляя Питера на фоне саванны и грибовидных акаций.       — Питер ничего не пишет о политической стороне службы, — хмыкает дядя. — Что ж, верно. Надеюсь, он вернется в звании лейтенанта. Быстрое продвижении по службе сыграет хорошую роль в нашей империи. Питер говорил тебе что-нибудь о своих планах?        — Почему ты спрашиваешь, дядя? — уточняет Эдмунд осторожно.       — Ты же знаешь, твой брат — упрямый осел. Я просто пытаюсь удачно бросить карты на стол. Раз уж он решил строить военную карьеру не в штабе, то что мне остается? Хм… Надо использовать его военный опыт… О, а опыта он там наберется.       Аслан внимательно смотрит на Эдмунда, отчего тот едва выдерживает его строгий пронизывающий взгляд.       — А ты, Эдмунд, чего ты хочешь?       Эдмунд молчит, он не знает, что ответить. Правду по определению он не может раскрыть, ее, правду, знают только двое — он и Питер. И эта правда только для них двоих, это несбыточная мечта, сладкая греза, как предутренний блаженный сон.       — Я бы хотел сразу после окончания школы приступить к практике в управлении, дядя. Буду совмещать с учебой в университете.       — Похвально такое рвение, сынок, — дядя с интересом оглядывает его. — Скажи мне честно, Эдмунд, почему?       Эдмунд даже теряется на миг. Он не понимает, что дядя хочет от него услышать.       — Ты никогда не стремился к учебе и власти, все делал, конечно, но ты не был увлечен. Почему ты передумал? — в лоб спрашивает дядя, крутя в пальцах стакан с виски.       — Это единственное будущее, которое я могу себе представить, — уклончиво отвечает Эдмунд. Он честен настолько, насколько вообще может в сложившихся обстоятельствах. — Ты готовил нас, меня, к нему с двенадцати лет, и я будто сросся с ним.       Дядя хмурится. Эдмунд спешит объясниться, чтобы не навлечь на себя лишние вопросы и давление.       — Мне спокойно, что мое будущее определено, дядя. Я хочу этим заниматься. Я не очень силен в общении, но здесь, когда все сводится к выполнению единых задач, мне понятно, что нужно говорить и как действовать. Поэтому да, я хочу управлять твоей империей. Тем более, это семейное дело, и я горжусь им.        — Что ж, может, это и к лучшему, что ты не стремишься к власти. Может, ты станешь трезво оценивать риски и шансы. А может, однажды и влюбишься в наше дело. ***       Сьюзен расстроена, что Питера не будет на ее свадьбе, но Каспиан уговаривает обвенчаться до Рождества. Он нетерпелив и настойчив, отчего Сью покоряется. В начале лета она была настроена дождаться Питера, это не укладывалось в ее голове — как можно сыграть свадьбу без Питера, без старшего брата, без одного из самых любимых дорогих ей людей. Но Каспиан стремится поскорее сыграть свадьбу, поскорее получить наследство и продолжить дело отца. Вот уж кто честолюбив, думает Эдмунд.       Эту свадьбу он переживает спокойно, он рад за сестру и теперь танцует с Люси не потому что та просит, а потому что он сам хочет. Ему немного жаль Кассандру, ей неловко быть одной с уже довольно большим животом. Мистер Барнс сопровождает ее, но Эдмунд всей душой чувствует, как ей тяжко и стыдно без мужа, будто Питер бросил ее, оставив на растерзание сплетен и сутолок. Он даже предлагает ей потанцевать, но та отказывается, прячась за болью в пояснице. На самом деле Эдмунд чувствует, что неприятен ей.       Торжество проходит по тому же сценарию, что и свадьба Питера. Что-то эхом, оттолоском похожего праздника болью режет сердце Эдмунда, но теперь он ловит себя на мысли, что искренне счастлив за Сьюзен, и ему приятно смотреть на воодушевление Люси, ведь та тоже мечтает о муже и красивой свадьбе. Без Питера немного легче справляться, ведь ему не приходится отводить глаза, потому что брат был бы вынужден находиться рядом с женой. И все же на общем фото Эдмунд по какой-то причине становится рядом с Кассандрой, ему, вопреки злорадству, хочется ее поддержать, он подает ей руку, как подал бы Питер, и она неожиданно принимает ее. Им обоим грустно и одиноко без Питера. И они оба чувствуют себя ненужными на этом празднике.       Кассандра рано уезжает, Эдмунд провожает ее до машины (водитель Барнсов прождал весь вечер), на прощание почему-то спрашивает.       — Как ты себя чувствуешь?       — Неважно, — отвечает она, придерживаясь за живот. — Малыш разбушевался… А ты? — добавляет она со странным выражением лица.       — Рад за Сью и твоего брата, но мне отчего-то грустно, — честно говорит Эдмунд, глядя в ее темные печальные глаза.       Кассандра несколько подурнела в беременности, и от этого в глазах Эдмунда кажется… жалкой. Таким же жалким он чувствует и себя: ну что за нелепость на свадьбе родной сестры страдать от любви к собственному брату?! Как какой-то прокаженный, больной, неправильный, он портит всю идиллию этого зимнего торжества.       Такой же неуместной и неправильной кажется Кассандра, одна, беременная, словно брошенная мужем, одинокая и несчастная.       — Мне тоже грустно без него, — говорит она и садится в машину. В ее взгляде шоколадных блестящих глаз Эдмунду чудится понимание.       Он закрывает дверь за ней, машет на прощание и в панике пытается отдышаться, просто стоя на месте и бездумно глядя вслед удаляющемуся форду.       Как она может знать? ***       В конце декабря Кассандра рожает девочку, на две недели раньше срока, на сутки дольше, чем должна была. Роды тяжелые, но встречают ее всем разношерстным семейством, но все еще без Питера.       Питер возвращается в начале января. Он сразу же перевозит жену и дочь в особняк дяди, такой правильный примерный семьянин.       Он много возится с дочерью, с благоговением носит ее на руках и часами (без шуток) укачивает.       Эдмунд сталкивается с ним ночами в коридорах, когда Питер выносит дочь из супружеской спальни и тихо ходит по спящему дому, укачивая малышку. И это даже не благородство в нем, хотя он старается облегчить Кассандре материнство, просто он так любит свою крохотную дочурку, что готов ухаживать за ней больше матери.       В третью ночь, когда за окнами бушует январская метель, они сидят перед тлеющим камином в гостиной, свет из коридора мягко освещает пространство за их спинами, уютно тикают настенные часы, в углу стоит елка, еще больше и пышнее прошлогодней. Питер в домашней пижаме, похудевший, жилистый и какой-то острый, со все ещё шелушащейся кожей на лице и ладонях. Эдмунд молча присаживается рядом, когда видит брата с малышкой на руках.       В эти ночи после возвращения брата он боится спать, прислушивается к шорохам и шагам, ведь только так может побыть с Питером наедине.       Поэтому в эту, третью ночь после его возвращения, наконец-то решается выйти. Он боится того, что может произойти между ними, и еще больше боится, что это не произойдет, ведь крохотная дочурка на руках Питера как будто делит их жизни на до и после.       Эдмунду страшно смотреть на Питера, он так боится спугнуть этот момент, поэтому осторожно кладет голову ему на плечо, слушает его размеренное дыхание и сопение малышки на руках.       — Мы решили назвать ее Пенелопой, — тихо говорит Питер. — Моя маленькая Пенни. Никогда не думал, что у меня может быть такой ангел..... Как ты, Эдс? — спрашивает он тише, со всей нерастраченной нежностью. Он аккуратно перекладывает малышку на одну руку, свободной обнимая Эдмунда за плечи.       — Все хорошо, Пит, — отвечает Эдмунд, прикрывая глаза.       В объятиях Питера так благостно, так спокойно, так правильно. И, хоть наверху спит чутким сном его жена, а дядя ночами часто просыпается, он ни за что на свете по своей воле не оторвется от брата. — Я писал тебе обо всем, так что и рассказать нечего. — Теперь ты вернулся, и это главное.       — Эд, — шепчет Питер с горечью в голосе. — Не надо.       — Не буду, — обещает Эдмунд и крепко зажмуривается, потому что нечаянные предательские слезы жгут глаза.       Хоть обещание и легко сорвалось с губ, Эдмунд на самом деле отчаянно желает поделиться всем тем, что чувствует. Он так тосковал, так горевал, что видеть Питера сейчас, прикасаться к нему, настоящему, живому — чудесно, волшебно, будто в ту ночь накануне сочельника год назад. Он хочет сказать ему: «Милый мой, любимый мой, Питер, Пит… Ты вернулся, и я счастлив просто оттого, что ты жив. Знаю, в газетах и малой толики того, что было на самом деле, не писали, но мне кажется, ты пережил что-то страшное, к чему, возможно, не был готов. Так позволь мне побыть рядом, позволь утешить тебя, если хочешь, выслушать тебя, если хочешь, помолчать с тобой, если хочешь… Если не хочешь, то позволь мне сказать тебе о том, как сильно я ждал тебя, какой серой казалась мне жизнь без тебя, как я ушел с головой в учебу, только бы не думать о том, что теперь ты так далеко от меня, (что разрывается сердце), — физически и, наверное, помыслами… Я рад, что у тебя родилась дочь, но я не могу смириться с твоей женой. Мне больно видеть, что теперь ты ее, их. Я словно осиротел без тебя, лишился души и сердца, потерял смысл… Я желаю тебе только хорошего. Пит, это правда, но на самом деле, я желаю тебе хорошего со мной… Прости, что я так жалок, низок, так изуродован своим запретным желанием… Если такого твое решение, то позволь, прошу тебя, молю, позволь быть рядом, сидеть иногда вот так в тишине, смотреть на тебя, дышать одним воздухом… Питер, мой дорогой, любимый, прошу, говори со мной, молчи со мной, только не бросай».       Эдмунд хочет так много сказать ему, освободиться от этой какофонии чувств, от тревожного ожидания, от нетерпения снова почувствовать близость брата, какой бы она ни была…       От маленькой Пенелопы сладко и фантомно пахнем молоком, от Питера — мылом и дымом дядиных сигар, а еще горечью саванны и южным палящим солнцем, и порохом внезапного боя, и первым в жизни страхом смерти.       — Расскажи мне, что там было? Через что ты прошел, Питер? — наконец, вслух просит Эдмунд и долго ждет, пока брат решится ответить.       В тишине проходят целые жизни, кажется, будто Питер дремлет, согретый малышкой и братом под боком, он словно немного расслабляется, выдыхает, и Эдмунд уже не ждет ответа, наслаждаясь его присутствием. Да, теперь присутствие Питера рядом — уже такая роскошь, что надеяться на большее страшно.       — Не сейчас, Эдс, не сейчас, — голос Питера чуть резче, чем сонная мягкая немая близость между ними.       И они сидят так, слушая тиканье часов и дыхание друг друга, почти дремлют в блажном покое, пока осторожные шаги Кассандры не стихают за спиной.       Питер мягко убирает руку с плеч Эдмунда, смотрит на жену уверенно, в то время как Эдмунд почему-то краснеет и тушуется.       — Пенни не просыпалась? — спрашивает шепотом Кассандра, зябко кутаясь в халат.       Она бледна и растрепана, все еще дурна и слаба.       Эдмунд разрывается между завистью и жалостью к ней.       — Нет, я ее уложу, иди, — Питер говорит твердо, но все-таки поднимается и идет следом.       Эдмунд до утра сидит на диване, в тишине и темноте, не в силах справиться с тем, что Питер выбрал не его. Он думал, что понял это, пережил, вроде бы даже примирился, но как это больно, когда Питер уходит к своей семье, в которой Эдмунду не место. ***       Следующим же вечером, когда дядя с Люси уходят в театр, а Питер отвозит Кассандру с малышкой к Барнсам, где теперь поселилась Сьюзен, Эдмунд вежливо ссылается на головную боль (потому что он действительно большую часть рождественских каникул посвящает учебе) и остается дома.       Ему невыносима вся эта семейная идиллия, все эти рафинированные разговоры о детях и совместном бизнесе. И пусть кто-то счастлив в этом семейном ореоле — Сьюзен и Каспиан, кажется, действительно счастливы, — Эдмунду тошно, ведь его семья — это Питер и сестры.       Они так быстро выросли, что он оказался совершенно не готов к этой новой реальности, в которой у Питера уже, Боже, есть дочь, и не за горами у Сьюзен тоже скоро будет малыш.       Он читает Карла Маркса, сидя в горячей ванной. Коммунизм ему мало интересен, но старые профессора настаивают на том, как «важно знать идеологию союзников». Хоть война и закончилась десять лет назад, и тогдашние союзники теперь скорее латентные враги, он просто делает свою работу. Учеба для Эдмунда — работа, и он рад погрузиться в нее, чтобы снова не начать проваливаться в мутные бдения о брате.       Горячая вода расслабляет тело, книга — разум, и он почти дремлет в объятиях политической экономии, но смутное чувство маячит на границе сознания, словно за ним кто-то наблюдает.       Питер обнаруживает себя сам, когда прочищает горло в дверях ванной.       Эдмунд вскидывается и с удивлением натыкается на стальные глаза брата, прислонившегося к косяку двери. На его лице задумчивое выражение, в изгибе губ — печальная улыбка.       — Привет, — говорит он тихо, интимно, как будто между ними нет его жены и новорожденной дочери.       — Привет, — в тон ему шепчет Эдмунд и откладывает книгу на стоящую рядом с ванной полку. — Я думал, ты побудешь у Барнсов.       — Я хотел побыть с тобой, — прямо признается Питер, и это так честно, так открыто, что под ложечкой у Эдмунда щемит от нежности.       — Что ты сказал своей жене? — с едкой нотой спрашивает Эдмунд, не в силах удержаться от этой шпильки.       — Сказал, что соскучился по брату и хочу провести с ним время, ведь именно поэтому вчера ночью мы оказались вместе. — Питер обескураживает его своей прямолинейностью, но смысл все равно двоится, расслаивается, ускользает, становясь недосказанностью.       Эдмунд смотрит на его заострившееся похудевшее лицо и словно слегка запавшие глаза, пытаясь разгадать замысел. Он взволнован и обескуражен, и очень счастлив, что в этот вечер Питер выбрал его, чтобы это ни значило.       — Х-хочешь, — заикаясь, начинает робко, на пробу продираясь сквозь собственное волнение и трепет. — Хочешь принять ванну?       Эдмунд понимает, как это звучит — прямое приглашение, согласие на все, что захочет Питер, — но по-другому не может. Эта любовь сильнее него, сильнее его воли и совести. Он толкает на грех и Питера, или Питер толкает на грех его, когда вот так вваливается в ванную и смотрит так пристально, так долго?.. Что же они делают, думает Эдмунд, когда легко кивает на воду.       Он все еще надеется, что Питер рассмеется и попросит его освободить место, слить воду и просто посидеть рядом, но тот, не размениваясь на слова и даже лишние движения, начинает по-военному быстро и отточено раздеваться.       В этот раз темнота не скрывает желания, не сглаживает намерения.       Между ними все чисто и прозрачно. Кристальная ясность и честность обрушиваются на Эдмунда, как лавина, он задыхается, он почти умирает от понимания — это между ними, это правда.       Он не может отвести глаза, и пусть его щеки кричаще красные, он все равно наблюдает, как обнажается дюйм за дюймом кожа Питера. Он полувозбужден, и это почему-то ранит Эдмунда: ну как же несправедливо, ведь Питер не его!       Питер непривычно жилистый и контрастный, белая кожа тела, рук и ног резкой линией обрывается на шее и запястьях. На службе было не до загара. Его волосы выглядят чуть темнее, видно, он почти не снимал фуражку. Свежий андеркат как-то неуместно смотрится с двухдневной щетиной, но все равно для Эдмунда Питер красив, ослепительно прекрасен, великолепен. Даже толстая точка шрама на левом плече и кривая линия на боку не портят его. А ведь Питер ни словом не обмолвился о ранениях…       — Постой, — говорит Эдмунд, когда Питер, совершенно обнаженный, без стеснения и неловкости подходит к нему, даже не прикрываясь, словно Адам в Эдемовом саду. — Я немного спущу воду. Остыло… Н-наверное, будет лучше, когда вода горячая, и…       — Да, спасибо, — обрывает его Питер, и сам дергает за цепочку с пробкой.       Эдмунд от такого развития событий теряется, едва не дрожит, почему-то встает и быстро вылазит из ванной, надевает халат и страшно суетится, стараясь сделать вид, что все хорошо, он просто готовит ванну для брата.       Вода быстро убывает. Эдмунд бросается к полке за мылом и мочалкой, хватается за полотенце, чтобы повесить рядом, не в силах остановиться и взглянуть на брата.       Тот ловит его за предплечье, мягко, но с силой тянет к себе, обнимает, прижимая спиной к своей груди, обхватывает поперек торса руками и слегка покачивается в произвольном ритме, укачивая их обоих. В ярком электрическом свете, в белизне новой плитки все так странно четко, страшно правдиво.       — Почему ты взволнован, Эдс? — шепчет он на ухо все так же интимно, по-родному мягко.       — Я не знаю… — едва выговаривает Эдмунд, почти задыхаясь в его руках. — Я не переживу, если что-то… Между нами… А потом ты скажешь, что это пройдет, и тебе нужно к семье… Я не переживу, Питер… Не надо…       — Да, да, ты прав, я сам вчера сказал тебе то же самое, — в голосе Питера повисает свинцовая тяжесть. — Я такой ублюдок… Прости меня, малыш.       — Простой, Пит, я не о том… — Говорить так трудно, ведь это самые важные слова. — Просто не говори мне, что это пройдет, не кайся, не прощайся… Будь со мной… Просто будь…       Поцелуй в шею прерывает Эдмунда. Питер так нежен, так аккуратен, будто прикасается к святыне. Он дает прочувствовать свое возбуждение, плотно прижимаясь сзади и медленно вышеловывает шею Эдмунда. От прикосновений сухих губ в обрамлении щетины щекочушее удовольствие разливается по шее, гусиной кожей оседает предчувствием экстаза во всем теле.       — Я так скучал по тебе, Эдс, так хотел тебя… Ты мне снился все время… — Между гипнотическими поцелуями шепчет он, прикусывает ухо и гладит торс сквозь плотный махровый халат.       — Питер, — молит Эдмунд и сам не понимает, о чем именно. Его разрывает от желания и сомнений.       — Если не хочешь, если страшно — не будем, — спокойно, уверенно произносит Питер, обрывая поцелуи, но не отнимая рук от тела брата. — Прости, прости меня… Нет, Эдс, не прощай, — шепчет он доверительно, со строгой нотой в понизившемся голосе, уже потерявший мимолетное опьянение от близости Эдмунда. — Ты посидишь со мной? — вдруг спрашивает он с тревогой.        — Пит… — Эдмунд зажмуривается, потому что все так быстро меняется, ему страшно, но и Питеру страшно тоже, и от этого знания внутри все замирает. — Я побуду с тобой... Давай… Давай ты примешь ванну, я принесу тебе чай, и ты расскажешь мне все, что захочешь рассказать, хорошо?        — Хорошо, — тяжесть в голосе сменяется смирением, Питер роняет голову ему на плечо и несколько секунд просто прижимает к себе, потом резко опускает руки, и Эдмунд сбегает на кухню.       Мокрые босые ноги холодит, но Эдмунд не обращает внимания. Поставив чайник, он умывается холодной водой, пытаясь сбить болезненный стыдный румянец с щек. В груди сердце ходит ходуном, он совершенно растерян, и смущен, и напуган. Невозможное желание скручивает низ живота тугой спиралью, он бы позволил Питеру все — буквально все, — но ему так невыносимо страшно, ведь тот снова уйдет к своей семье, а Эдмунду останутся только разъедающие душу воспоминання и боль, что в этом мире они никогда не смогут открыто любить друг друга. Ну зачем ему рисковать репутацией Питера? А своей зачем рисковать? И, Боже милостивый, думает Эдмунд, это так несправедливо, бесчестно, так отвратительно, что его тошнит.       Почему все прекрасное в его жизни связано с Питером? Почему это прекрасное так отвратительно?       Тяжко выдыхая, Эдмунд смаргивает злые слезы и с любовью заваривает для Питера крепкий черный чай с молоком, как тому нравится.       Он возвращается в ванну, успокоившийся, взвешенный, подавленный и все равно радостный, что дом пуст, и они могут просто побыть вдвоем.       Ставит поднос поперек ванной и становится на колени в изголовье.       — Можно я помою тебе голову? — спрашивает он вкрадчиво.       Питер молча кивает. Он бездумно смотрит вперед, откинувшись на кромку ванной, руки расслабленно лежат на бортиках. Горячка внезапного возбуждения сошла с его лица. Он выглядит виноватым.       — Только мылом, Эд, хорошо? Я так привык еще с приюта, и там, в Африке, тоже было только мыло.       — Расскажи, что там было? Откуда эти шрамы? — мягко просит Эдмунд, принимаясь за его голову. Он пропускает сквозь пальцы короткие волосы, складывает ладони ковшом и увлажняет, аккуратно мылит и долго-долго массирует кожу головы Питера, стараясь передать свою любовь и нежность через эти ласковые прикосновения.       Питер сначала молчит, затем, наконец, отвечает.       — Хоть соглашение о независимости Судана и было подписано в 54-м, войска выводили постепенно. Местные просто хотели ускорить процесс. Это, — он указывает на плечо, — сквозной огнестрел, мы тогда усмиряли мятеж. А это, — Питер кивает под воду, на левый бок, — случилось, когда напали на наш склад. Там все еще страшный голод. Я бросился помогать своим солдатам, и один местный пырнул меня ножом. Ничего серьезного, только мышцу порвал, и все.       — Говоришь так спокойно.       — В этом нет героизма. Я просто нес службу. Эпоха колонизации Африки закончена для Британии. Я застал времена упадка, и это, — он снова кивает вниз, на шрамы, — всего лишь исполнение долга. За плечо мне дали лейтенанта, — он усмехается. — Сказали, что я неплохо сымпровизировал в той операции. За бок — неделю в лазарете.       — Ты не сказал, когда заканчивается твоя увольнительная, — с опаской подмечает Эдмунд.       — В феврале я отправляюсь на Ближний Восток, — тихо отвечает Питер. — Прошу, Эдс, не спрашивай. Я не могу распространяться.       — Кассандра знает?       — Столько же, сколько и ты.       Эдмунд тяжело вздыхает.       — От кого ты сбегаешь, Питер? — спрашивает он, мягко поглаживая его коротко стриженые виски.       Усмехнувшись, Питер оборачивается, расплескивая воду вокруг.       — Если бы было можно, я бы остался с тобой, малыш, — неожиданно чувственно признается Питер. В его стальных глазах нежность, он мягко улыбается. — Так что бегу я только от себя, но от себя не убежишь, верно?       — Верно, — шепчет Эдмунд, глядя ему в глаза, поддаваясь их строгой магнетической силе. — Обещай, что быстро вернешься, что будешь писать.       — Обещаю, — клянется Питер и откидывает голову назад, с томительным ожиданием глядя на губы Эдмунда.       Тот не может не поддаться, поэтому коротко целует его, неосторожно жалясь о колкость щетины, отчего по телу прокатывается дрожь желания.       Они так возмутительно близко, так удачно одни в целом доме, остается только сделать шаг навстречу…       Но Эдмунд отстраняется, помогает Питеру выполоскать волосы, потом обтирает его полотенцем и повязывает на бедрах. С легким румянцем не отказывая себе в этой близости, смотрит и знает, что тот тоже наслаждается им. Наконец, Питер тянет его к зеркалу, встает позади и снова обнимает.       — Хочу запомнить, какой ты в моих руках, — шепчет он на ухо, бесстыдными шалыми глазами разглядывая Эдмунда в отражении.       Эдмунду немного неловко, ведь он так встрепан, раскрасневшийся, смущенный, в этом дурацком толстом халате. Другое дело Питер — высокий, статный, что и шрамы скорее украшают его, чем портят. Его разобрано-возбужденный взгляд пронизывает насквозь: Эдмунд плавится в этом ощущении желанности и любви.       — Эдс, ты такой красивый, — очень серьезно и жарко произносит Питер и, горячими пальцами повернув его за подбородок к себе, целует жадно и глубоко.       Краем глаза Эдмунд ловит в отражении это Питерово движение, то, как он подается к нему вниз, как бросается на губы. Это гибкое движение хищника, звериное стремительное падение к жертве эхом прошлогоднего экстатического напряжения дрожью охватывают тело Эдмунда. Он сладко выдыхает и подается навстречу, стараясь вложить в этот поцелуй все, что не случилось между ними этим январским вечером. Ему хочется вцепиться в сухие бицепсы брата, прижаться к нему, почувствовать его страсть, заняться любовью прямо здесь, на влажной холодной плитке, кричать в голос и биться в экстазе от запретного единения. Хочется, чтобы Питер понял, как сильно Эдмунд любит его, как наслаждается своей властью над братом и принимает его власть в ответ, подчиняется, отдается, дышит, живет для него.       Опьяневший, он внезапно понимает, что снова смотрит на отражение в зеркале. Питер поддерживает его под подбородком, обнимая пальцами шею, другой рукой прижимает к своей груди за талию. В его расширенных зрачках что-то острое и живое горит, так что жар расходится по спине Эдмунда.       Он видит свои покрасневшие, вмиг опухшие губы, мутные глаза с призывной поволокой неосознанной сексуальности, небрежную черную челку, контрастную на белой коже. Смуглые жесткие пальцы брата на своей тонкой бледной шее в обладающем, оберегающем жесте привязанности легко-легко поглаживают натянутые жилы. Кажется, Эдмунд начинает понимать, что видит Питер, когда смотрит на него.       — Видишь теперь? — хрипло спрашивает Питер и, не отводя взгляда с отраженных глаз Эдмунда, чувственно и медленно целует его шею. — Как бы я тебя любил, малыш, — с затаенной болью и несдерживаемой страстью шепчет он, а затем резко выходит, оставляя Эдмунда собирать горящими губами его тающий жарко-мыльный след в остывающем влажном воздухе.