Как бы я тебя любил

Рождество проходит в отчуждении, в напряжении между ними. Сестры все чувствуют, но не пытаются разузнать, просто стараются развеселить их обоих. Эдмунд вынужден носить шейный платок, потому что синяк под подбородком говорит сам за себя. Питер смотрит на него как грешник на святыню, и это медленно убивает Эдмунда. Как же несправедливо! Эдмунд даже радуется возвращению в Оксфорд. Он не может говорить с Питером, как прежде, но он отчаянно боится потерять с ним связь окончательно. Видеть в его глазах вину и боль невыносимо. Поэтому он отправляет ему письмо, написанное еще в Лондоне, в первый же день в Оксфорде. Эдмунд корит себя за что, что снова струсил и не вручил письмо лично Питеру. Если бы он осмелился отдать письмо ему прямо в руки, он бы написал его по-другому, честно, откровенно. «Дорогой Питер», начинает Эдмунд. «Пишу тебе, сидя в гостиной перед огромной елкой, которой дядя Аслан шантажирует меня и девочек учиться усерднее даже в законные выходные. Мне кажется, только тебя он считает за взрослого. Люси разворачивает подарки, Сьюзен красуется перед зеркалом в новом платье, дядя, как водится, в своем кабинете. По радио рассказывают рождественские истории. Я пишу за столом, глядя, как ты пытаешься читать. Я хочу предложить тебе сыграть в шахматы, как мы любили раньше, но трушу. Мне страшно услышать твой отказ. Наверное, ты помнишь этот день и этот час. Надеюсь, что помнишь, потому что именно тогда мне показалось, что ты принимал какое-то тяжелое решение. Мне так жаль, что я струсил поговорить с тобой лично, и так страшно, ведь ты наверняка что-то решил для себя. Видит Бог, так уж я устроен, что от переполняющих меня чувств цепенею. Или плачу — но это исключение. И тогда, когда я два раза разревелся при тебе, был исключительный момент. Мне теперь стыдно за ту мою слабость, особенно перед тобой, ведь ты всю жизнь учил меня стойкости именно своим примером. А я, получается, урок не усвоил, не стал мужчиной. А вот ты для меня истинно пример самого мужественного мужчины, которого я когда-либо знал. Это правда, Питер. Прошу тебя поверить мне. Несмотря на стыд, я счастлив, что разделил с тобой свои чувства. Просто знай, что я счастлив». Тут Эдмунд старается выразить все то, что на душе, обтекаемо и в то же время понятно. Он опасается, что письма в военной академии могут вскрываться, и Питер будет осужден. Опять же, никто не гарантирует порядочность его соседей по кампусу. «Мне больно видеть, что ты страдаешь», продолжает Эдмунд, молясь, чтобы Питер понял, что речь о его добровольной вине. «Ты — самый поддерживающий и оберегающий старший брат на свете, и я с гордостью заявляю, что люблю тебя. Надеюсь, что мы останемся друзьями, как прежде (Эдмунд едва не кричит, выводя это слово, ведь оно и близко не про то, что он действительно хочет сказать, но, увы, подходящее слово запретно). И, может, нам снова посчастливится разделить момент искренности, потому что я, несмотря на мою унизительную слабость, был честен с тобой». Питер ему не отвечает, он вообще не пишет Эдмунду. Это больно и обидно: ну как же так? Питер был таким чувственным, таким искренним с ним, а теперь позорно отмалчивается, уже, наверное, все решивший для себя и для Эдмунда. Как же Эдмунд злится на него, мысленно называет трусом, хотя в глубине души таковым брата не считает, просто слишком хорошо его знает: уж если он что-то решил, то никто его не переубедит. А пытаться Эдмунд даже не думает, потому что слишком боится увидеть в стальных глазах брата сожаление. Триместр проходит в тревожном ожидании для Эдмунда, он плохо спит и плохо ест. Дождливая туманная весна как нельзя кстати созвучна его настроению. Он даже с сестрами общается реже обычного, и только отмахивается от их взволнованного внимания. Держать учебу на приличном уровне удается с трудом, он страдает от собственных домыслов и догадок, почти убитый той ночью накануне сочельника. Ну зачем, зачем все это случилось между ними? Он будто откусил кусочек самого желанного торта, едва распробовал вкус, но торт унесли и больше не дадут. В груди тянет куда-то вниз, его прижимает к земле, он разочарован. Наконец, когда уже Эдмунд отчаивается ждать, вечером накануне отъезда на каникулы в Лондон, его вызывают в административный корпус к телефону. Никто и никогда не звонил ему в школу. Дядя справляется о них у учителей, а больше и некому. Слабо держа в руке трубку, Эдмунд равнодушно здоровается, и тут же тревожно вскидывается, когда чуть искаженный помехами голос Питера с той стороны с хрипотцой выговаривает такое нужное, такое желанное «Привет, Эдс». — П-питер, — от волнения заикаясь, выговаривает Эдмунд, весь обращаясь в слух. — Я знаю, ты должен завтра приехать в Лондон, — говорит Питер. — Я уже у дяди, хочу тебя встретить на вокзале. Скажи, на каком поезде ты приедешь? Что-то робкое, хрупкое вздрагивает в груди Эдмунда. Нет, нет, он не должен и сметь надеяться. — Я приеду в полдень, Пит, — отвечает он, едва слыша себя из-за зачастившего сердца. — Хорошо, встречу тебя. Счастливого пути, Эдс, — напутствует Питер и резко вешает трубку, будто боится продлить разговор хоть на слово. За такой резкий обрыв Эдмунд на него не злится, потому что он впервые с Рождества чувствует себя живым, да и говорить в присутствии чопорной дамы-секретаря он не желает. Всю ночь ему снится Питер, который его целует, любит его так, как не успел в ту ночь накануне сочельника. Эдмунд просыпается от позорной подростковой поллюции, но он улыбается, и наконец-то чувствует себя способным жить дальше. Он узнает Питера на перроне мгновенно, за доли секунды угадывая его по кителю и свежей стрижке андеркат, один в один как у отца на последней фотокарточке (в академии их обязывают носить форму и на гражданке, чтобы привыкали к службе). Он так красив, что щемит на сердце тоской и радостью встречи. Питер первым тянется его обнять, но в его объятиях только братское, невинное. Они молчат по дороге, Питер ведет его извилистым путем сквозь толпу и шумную улицу к пижонскому Форду Кастому дяди, припаркованному чуть поодаль от вокзала, зачем-то по-джентльменски открывает дверь с пассажирской стороны, складывает чемодан на заднее сидение, наконец, садится за руль и поворачивается к Эдмунду. — Эдс, хочу, чтобы ты первым узнал, — говорит он слишком спокойно. — О чем? — внутри Эдмунда все обрывается, сжимается и оседает пеплом. Питер вздыхает, отводит глаза. — Я женюсь, Эдмунд. В конце месяца. Он не понимает, что делает, даже не чувствует, но удивляется, когда голову Питера резко отбрасывает назад и влево. Питер держится за щеку и ошеломленно смотрит на брата. И тут Эдмунд чувствует, как горит собственная ладонь. Он в изумлении смотрит, как краснеют и подрагивают пальцы. По руке разливается боль. Они молчат, глядя друг другу в глаза. В напряжении между ними искрит воздух. Эдмунд тяжело дышит, он поражен своим поступком, своей первой пощечиной, ведь даже в школе не дрался. Драться в их семье — прерогатива Питера, а Эд, спокойный и тихий, в некоторой степени робкий, казалось, на такое и вовсе не способен. Что-то меняется в глазах Питера, холодно голубых, со стальным оттенком предгрозового неба, он быстро оглядывается в лобовое стекло, а затем горячо целует Эдмунда, языком врываясь в его рот. Это так грязно, так жарко, так недопустимо, что Эдмунд тает, рассыпается на осколки, вмиг становясь твердым и влажным. Рука брата в его волосах причиняет боль, но эта боль сладкая и желанная. Он стонет в поцелуй, шире размыкает губы, почти кусается, хватается за плечи Питера, ответной страстью молит его передумать, повернуть время вспять и вернуть волшебство между ними. Поцелуй обрывается так же быстро, как и начинается, Питер резко заводит машину и трогается. В молчании Эд пытается отдышаться. Он пьян, ни жив, ни мертв, только губы горят от прикосновений Питера. Вот оно как, смотреть друг другу в глаза, не прикрываясь темнотой и безмолвием, дышать одним воздухом. — Это Кассандра? — спрашивает Эдмунд возмущенно, когда немного успокаивается. — Да. — Ты сделал ей предложение после Рождества? Ты тогда все решил? Отводил глаза, грыз себя, и решил поступить вот так? — Да. — Ведь ты ее не любишь. — Да. — Что да, Питер? — почти кричит Эдмунд. — Да, Эд, да! — кричит в ответ Питер, отрывистыми нервными движениями выкручивая руль. — Я ее не люблю. — Тогда не женись, — тише, слабее молит Эдмунд. — Это уже решено. — Кем решено? Тебя никто не может переспорить, упрямый ты баран, — парирует Эдмунд, глядя на Питера, на его ходящие желваки, на вздувшиеся вены на виске, на нахмуренные светлые брови. — Только не говори мне, что дядя поставил тебе ультиматум. Он не посмеет торговаться наследством, потому что знает, что тебе оно не нужно… Решил сбежать от меня. Ты просто трус, такой же как и я… Но знаешь что, я не боюсь, я готов жить вот так, в тайне, в редких встречах, но зато честно. Понимаешь, Пит, честно перед самим собой и перед тобой. Он так резко тормозит, что их кидает вперед. Эдмунд едва успевает выставить руку вперед, чтобы не разбить себе нос. — Еще скажи, честно перед Богом… Господи, да ты понимаешь, что произошло? Тебе шестнадцать, Эд, — снова своим отцовским не терпящим возражений тоном говорит Питер тише. — В мае будет семнадцать, — перебивает Эдмунд упрямо. Питер игнорирует его пассаж. — Я не могу так поступить с тобой, понимаешь? У тебя все впереди, Эдс, ты еще ребенок. — Ребенок, — фыркает Эдмунд. — Да, ребенок, и я сделал что-то непростительное… Да, ты дал понять, что мне не за что просить прощения, но это не так, — Питер пытливо всматривается ему в глаза. — Ты еще не понял, что я сделал. — Да что ты сделал?! — кричит Эдмунд. — Ты ничего не сделал, а мог! Я так хотел, чтобы ты сделал! Я хотел, Питер! И хочу сейчас и буду хотеть всю жизнь. Я же… Так тебя люблю… — К концу Эдмунд сникает, в мутной предательской слезной пленке пытаясь удержать взгляд брата. — Эдс, — мягко шепчет Питер, гладя его по щеке, отчего тот мигом льнет к ласкающей грубой, но такой нежной ладони. — Я не хочу тебя доломать. Пожалуйста, взгляни на это моими глазами… Я же… Почти сломал тебя… Я поддался, едва сдержался тогда… И сегодня тоже… Прости, малыш, прости меня… Я такой ублюдок… Молча шмыгая носом, снова слабея и раскалываясь на части, Эдмунд ломается от его слов. Из его тела словно вынимают душу раскаленными клещами. — Ты ведь любишь меня, Питер, — пробует он еще раз, жмурясь от боли. От Питера снова, как в Италии, пахнет дядиными крепкими папиросами. Он курит в тайне от Аслана, очень редко, в особенных случаях. Дядя не позволяет курить никому, кроме себя самого. А это значит, что Питер в отчаянном положении. Там, в Италии, он делал это из принципа, от усталости и бессильного гнева на дядю, ведь тоже вкалывал, потакая упрямству Аслана. А теперь он курит от отчаяния? От боли? — Черт возьми, конечно, я тебя люблю! — вскипает Питер, нервно поправляет волосы и обнимает Эдмунда, прижимая к своей груди. Тот больно упирается бедром в рычаг переключения передач, роняет голову брату на плечо и просто дышит мокрой шерстью его жесткой формы, которая пахнет туманным Лондоном, немного бензином и кожей теплого салона. — Это пройдет, Эдс, скоро пройдет, — увещевает его Питер. — Мы переживем. Ты забудешь это мимолетное чувство… Однажды ты встретишь прекрасную девушку и полюбишь ее всем сердцем, а мы с тобой останемся друзьями. Я всегда буду твоим чересчур опекающим старшим братом. И все будет в порядке. — Как же Кассандра? Ты о ней подумал, ублюдок ты упрямый? — слабо возмущается Эдмунд, хватаясь за последнюю соломинку. — Я поговорил с ней открыто и признался, что пока не люблю, — с болью отвечает Питер. — Она сказала, что ее любви хватит на двоих. Этот брак все равно бы продавили, Эд. Иначе и быть не могло. Я просто не стал плыть против течения. Кассандра хорошая девушка, добропорядочная, чистая и любящая, ну как такую не полюбить, правда? — Ты сам себя слышишь, Пит? — сардонически усмехается Эдмунд. — Боже мой… Если случится чудо, и ты правда полюбишь ее, то я буду… нет, я не буду счастлив за вас, но знай, что я всегда буду тебя ждать. — Ох, Эдс, всегда? Правда? — Питер отпускает его и с печальной улыбкой горько усмехается. — Мы оба не знаем, что такое «всегда». Поосторожнее со словами. — А ты поосторожнее с клятвой перед алтарем, — едко бросает Эдмунд и больше до дома дяди не говорит с братом. *** Венчание проходит в небольшой церкви в предместье Лондона. Эдмунд старается держать лицо, но глаза все равно слезятся, он оправдывается перед Люси, что это от счастья за Питера. — Ну конечно, от счастья! — щебечет она. Ей, четырнадцатилетней, еще такой невинной и наивной не постичь его боли, и слава Богу. Меньше всего Эдмунд хотел бы, что бы кто-то из них испытал то, что проживает он. — Вы всегда были ближе друг к другу, чем мы со Сью или с вами… Посмотри, какой Питер красивый, он будто принц, вышедший из сказки, правда? Я бы хотела выйти за похожего на него мужчину, такого же прекрасного и заботливого. Люси так вовлечена и воодушевлена, что не замечает боли в глазах брата. Сьюзен рядом шикает на нее, чтобы не восторгалась так громко. На венчании немного гостей, только близкие и родня. Дядя Аслан выглядит довольным: еще бы, это крупная сделка для него. На нем специально к такому событию сшитый костюм из тонкой итальянской шерсти и кожаные ботинки, от своей новизны характерно скрипящие. Он в свои пятьдесят пять сияет как новенькой фунт. Чарльз и Маргарет Барнс чинно кивают словам священника. Каспиан незаметно приобнимает Сьюзен и от этой вольности выглядит нашкодившим котенком. Дальние родственники Вреды с их сыном Юстасом тихо наблюдают за церемонией. Со стороны Барнсов присутствуют еще какие-то кузены и кузины с родителями, но в целом их не больше двадцати человек в церкви. Нервно теребя бабочку на шее, рассматривая Кассандру, Эдмунд со злорадством снова ловит себя на мысли, что она все-таки не ровня Питеру. На фоне жениха она выглядит невзрачно, довольно аппетитные формы портит лицо с неуловимым налетом безобразия: может быть, Питер передумает и вскоре расторгнет брак, а иначе каждый раз придется выключать свет. Эдмунд размышляет со злой радостью, сам себе скребет по открытой ране, но все-таки получает мрачное удовольствие от очевидной разности весовых категорий брачующихся. Питер великолепен, просто ослепителен, высок и статен, а она… Что ж, она лучится счастьем, но долго оно не продлится. Уж не сможет же она прожить годы, чувствуя себя нелюбимой? По крайней мере, сам Эдмунд бы не смог. В этот миг он уверен, что брат ее не полюбит. Но больше всего его израненное сердце утешает сам Питер: он выглядит спокойным, несколько отстраненным, и после четко, по-военному безэмоционально произнесенной клятвы, так же сухо целует новоиспеченную супругу. Эдмунд знает, каким страстным тот может быть, а с ней он так холодно вежлив, джентльменски учтив, но не счастлив. За его спиной, кажется, кто-то из родни Барнсов, перешептываются, мол, какой добропорядочный этот Пэвенси, так держится на людях, наверное, за этой сдержанностью скрывается настоящий зверь, просыпающийся за закрытыми дверями спальни. Эдмунд с пониманием кривит губы: в этом они не ошиблись, но ошиблись с направлением его страсти. На общем фото Эдмунд специально встает с краю, Люси обиженно смотрит на него, ведь она хотела, чтобы все они были рядом с Питером «в такой важный момент, Эд!». Он старается улыбаться естественнее, чтобы не портить Питеру и без того тяжелый день, да и дядя его потом съест за плохое фото. Несколько минут они топчутся вокруг молодоженов, стараясь выбрать положение и ракурс удачнее. Как назло, нанятый дядей фотограф действительно горит своим делом и с профессорской дотошностью выстраивает кадр. Эдмунду хочется скинуть удавку-бабочку, снять неудобные неразношенные лакированные туфли, вылезть из тесного пиджака, растрепать набриолиненную прическу и заорать во всю глотку, чтобы этот фарс прекратился. Ну неужели никто, совершенно никто, кроме них с братом не видит, как все это неправильно и мерзко, и бесчестно по отношению к ним троим, включая бедную Кассандру. День, так некстати, солнечный, погожий. Весна расплескивается белоснежным цветением и легким-легким ароматом липких от скопившихся соков почек. Здесь, в вишневом саду вокруг церквушки, умиротворяюще и благодатно. Эдмунд мог бы наслаждаться идиллией тихого божьего дома, но внутри все горит и плавится от горечи и обиды. В ушах все еще висят отзвуки Питеровой клятвы и мягких переливов церковного хора, словно под ангельское пение Эдмунд горит в адовом котле. И никто, ни дамы в маленьких шляпках с праздничными вуалями и высокими шелковыми перчатками, ни джентльмены в классических фраках с атласными лацканами, ни священнослужители в белоснежных одеяниях, ни дядя, ни сестры, — никто не замечает, что Эдмунд умирает. Потом, в особняке дяди, куда они возвращаются на празднование свадьбы, Эдмунд тайком выпивает несколько бокалов шампанского, чтобы было проще смотреть на Питера и не кинуться к нему с кулаками и поцелуями. Непривычный к выпивке, он быстро пьянеет. Игристое ударяет в голову резко, притупляя боль, что он даже соглашается составить Люси пару в танцах, потому что она стесняется пригласить сама, а к ней так никто и не осмеливается подойти, зная крутой нрав дяди Аслана. Питер чинно вальсирует с Кассандрой сначала под Мендельсона, а затем, под современные пластинки, держит лицо и выглядит просто будто немного шокированным от внутреннего стеснения. Его манеры безупречны, но в глазах висит какая-то болезненная дымка, скрытая сталью решимости прожить этот вечер достойно. Потом дядя представляет их новоприбывшим гостям, Эдмунд бездумно жмет и целует кому-то руки, что-то отвечает. Потом снова танцует с Люси, когда та меняет пластинку в патефоне на что-то джазовое. Вечер становится похож на званый ужин, на прием, на бизнес-встречу. Лишь Сьюзен и Каспиан действительно увлечены друг другом, но при дяде и родителях Барнса ведут себя прилично, много танцуя и скрываясь по углам для приватной беседы. К концу праздника Эдмунд так пьян, что пропускает момент, когда молодожены удаляются в спальню. Дядя настоял, что первое время они будут жить в его доме. Питеру, конечно, было все равно. Через месяц он отправляется в Судан, так и не дождавшись семнадцатилетия Эдмунда. В клубах дыма дорогих сигар, в ароматах алкоголя и жаркого, в топоте каблуков и разномастье голосов Эдмунд вдруг с ужасающей ясностью понимает, что теперь-то уж точно все кончено. Их уже не видно, они уже поднялись на третий этаж. Наверное, Питер сейчас раздевает свою невесту… Эдмунд приходит в себя у двери в их спальню. Он стучит и отчаянно пытается придумать правдоподобный предлог, чтобы выманить Питера хоть на пять минут. Он должен убедиться, что все кончено, что есть надежда, что все это кошмарный сон. Он не знает, чего хочет, только бы увидеть Питера. Дверь открывает Кассандра: она без фаты, ее волосы распущены, высокие перчатки сняты. Она удивленно, с подозрением смотрит на Эдмунда, затем открывает дверь шире и зовет Питера. Тот стоит возле кровати и расстегивает манжеты на белоснежной свадебной рубашке, босой и уставший. — Я на минуту, хорошо? — подчеркнуто вежливо уточняет он у жены, теперь законной жены. — Конечно, это твой брат, — покладисто отвечает она, улыбаясь при взгляде на Питера. Едва сдерживая позыв к рвоте, Эдмунд отходит в сторону и прижимается спиной к стене. Хотел бы он списать это на шампанское, но его тошнит не от алкоголя. Питер захлопывает дверь слишком резко. Молча смотрит на брата, раздраженный и бесконечно уставший. — Я… — начинает Эдмунд тихо. — Эдс, — говорит Питер со смесью сожаления и мольбы. — Я очень устал. — Просто обними меня, как детстве, Пит, — жалобно просит Эдмунд, заранее раскрывая руки, чтобы у Питера не было шанса избежать этого касания. Но тот мягко улыбается и прижимает его к себе, они стоят так несколько кротких тихих секунд, и в эти мгновения между ними снова все хорошо. В конце Питер по-отечески целует его в лоб и нежно отстраняет. — Я желаю тебе только хорошего, Пит, — говорит Эдмунд глухо. — Прости меня, я не должен был приходить, и… Просто будь счастлив, хорошо? — Хорошо, — шепчет в ответ Питер так интимно, так привычно, что сердце разрывается на части. Эд чувствует, как брат смотрит, как он уходит к себе, провожает его больным ломким взглядом, напоследок вымучивая из себя улыбку, когда Эдмунд оборачивается прежде, чем свернуть за угол. У себя Эдмунд падает лицом в кровать, слишком измученный, чтобы принять ванну и смыть с себя этот день. Он даже не раздевается и не снимает парадные лакированные туфли. Ему так все равно, что скажет дядя на то, что он снова не попрощался с гостями. Он хочет уснуть, но еще больше жаждет и бессмысленно наивно надеется, что Питер придет к нему, как той волшебной ночью накануне сочельника. Но этой бессонной ночью Эдмунд совершенно один, обессиленный даже для того, чтобы забраться под одеяло. Это жуткое бдение с мучительными фантазиями о том, что происходит за дверью спальни молодоженов, сменяется чутким беспокойным сном под утро под аккомпанемент собственного разорванного сердца. Он так стремится в объятия Питера, к утешению и покою в его оберегающих сильных руках, что фантомно чешутся ладони от зудящего желания обнять его в ответ. Знай Эдмунд, как справляться с такой болью один, может, он бы однажды смирился. Но все, что у него когда-либо было, все сосредоточено на Питере. Он не знает, как жить дальше без него, без его наставлений и помощи, без его утешения и ласки, без, в конце концов, понимания, что тот где-то рядом и всегда выслушает, всегда залечит раны. Теперь нужно как-то суметь не умереть без Питера, решает Эдмунд. Питер теперь женатый мужчина, без пяти минут офицер, теперь у него своя, отдельная от Эдмунда жизнь и семья, и, наверное, отдельная любовь… Через месяц, сразу после окончания военной академии в Сандхерст в звании младшего лейтенанта, Питер уезжает в Судан. ***