Свобода

– А вот теперь рассказывайте, – Тамара подперла щёку ладонью и с любопытством уставилась на Руслана и Юру, – какого чёрта вы тут вытворяли? Татищев и Енисейский обречённо переглянулись. Тома не дала им и слова сказать, пока они оба не съели по здоровой порции вареников с картошкой, в золотистом лучке и с домашней сметаной. Спору нет, вареники были роскошные, но вслед за ними появились разжаренные на сковородке блины со всевозможными начинками, намороженные хозяйкой впрок, да ещё чай с ароматным чабрецом... Красноярск и Челябинск чувствовали себя оба совершенно по-идиотски. Не есть было невозможно – слишком вкусно; есть было тяжело – слишком много... а кроме того, предстоял разговор, за который оба заранее мучились угрызениями совести. – Ну дак? – Тмутараканская улыбнулась, закинув ногу на ноги. К вящему удивлению гостей, она сегодня была в джинсах и рубашке. И кроссовках. И волосы у неё были распущены. Вроде и казачка – а вроде и современная девушка. Кубанская только. – Да вы ешьте, ешьте! Я обожду! Юрка, с мясом возьми! Руслан, шо ты как не родной, бери мёд, сгущёнку! Всё наше, кубанское, станичное! Татищев весь съежился. Енисейский мысленно закатил глаза. Опять придётся брать ответственность на себя. Впрочем, за последние полгода он в этом здорово поднаторел. Потому, несмотря на грызущую сердце совесть, он опустил руки на колени и, исподлобья глядя на Тамару, сообщил: – Тома, нам очень стыдно, но у нас был к тебе важный вопрос. За вопрос будет стыдно ещё больше, но мы действовали максимально спонтанно и без плана. Тома изумлённо заморгала... и заулыбалась ещё шире: – Та было б за шо стыдиться! – она даже коротко рассмеялась с явным удовольствием. – Вы меня хоть развеселили, давно приключений не было, это раньше мы с Дареном вечно вляпывались... – она вдруг немного смутилась и, фыркнув, перевела тему: – Ну да ладно, дурни вы и есть дурни, зато нескучные! А шо за вопрос ко мне? Валяйте, бо я добрая! – Боюсь, за этот вопрос ты пожалеешь, что не пырнула нас вилами, – пробормотал Юра, отведя взгляд. – Шо так? – удивилась Тома. – Чи вы государственную тайну узнать хотите? Так у меня такого добра нет! – Не государственную – личную, – Руслан поджал губы. – А это, может, даже хуже. Ему, как и Юре, Тамара по-человечески нравилась, хотя обычно он к женщинам относился слегка настороженно, если не пренебрежительно. Но Тома держала себя в мужской компании так свободно, весело и достойно, что общаться с ней хотелось только больше – как и с Дареном. Однако, в отличие от той же Камской, Юриной зазнобы, Тмутараканская не пыталась сходить за «кореша» и подстраиваться под «пацанские интересы». Она просто была собой, и это ей несказанно шло. Оттого расстраивать её было физически больно. Но нужно. По лицу Тамани пробежала тень, словно солнце в ясный день скрылось за облаком. – Так, – с лёгким напряжением сощурилась она, словно разом догадавшись о подоплёке дела. – Слушай, Том, мы поймём, если ты нас пошлёшь на три буквы! – затараторил Челябинск, старательно пытаясь не материться – почему-то при Тамаре хотелось следить за речью. – И вообще поймём! Но нам пи... капец нужно, чтобы ты ответила на один вопрос! После этого можешь нас выгнать, проклясть или чё там ещё! Прости! Но надо! С каждым словом Юры Тома всё больше серьёзнела. При своей природной смуглости, которую подчёркивала белая рубашка, она, казалось, даже побледнела. Руслан, всё это время пристально наблюдавший за ней, мысленно зафейспалмил. И это Юра вчера распинался, что нехрен мучить бедную девушку? – Тома, скажи, – Енисейский прервал поток преждевременных извинений Юрия и, дождавшись, пока Тмутараканская взглянет на него, без лишних предисловий в лоб спросил: – Ты любишь Дарена? Татищев с силой пнул его коленкой под столом – мол, ты издеваешься так бестактно это делать? Красноярск не отреагировал. Он внимательно смотрел в тёмные, почти чёрные глаза Тамары. Тмутараканская, казалось, размышляла всего мгновение. – Да. Люблю, – просто ответила она. Юра, опешив, уставился на неё. Тамара не покраснела, не побледнела ещё сильнее. Не упала в обморок. Не разозлилась. Не стала кричать и выталкивать их из хаты. Почему? И почему она ответила? Руслан понимал, почему. Ясно было: на этот вопрос она давным-давно нашла смелость себе ответить. Как нашёл в себе смелость Дарен признаться самому же себе в любви к Тамаре. – Чувствую себя как в этих ваших «Кубанских казаках», – усмехнулся Руслан. – А можно ещё вопрос тогда? Тамань кивнула. – Ты знаешь, что он любит тебя? Пауза. – Конечно.

***

– Вы чё, блин, сдурели оба?! – Юра бегал по хате из угла в угол, схватившись за голову. – Ладно Дарен, хуй, извините, хер, пардоньте, хрен с ним, он хотя бы думает, что тебе плевать! Но ты-то умная женщина! Какого хрена, Тома?! Тома сидела, прислонившись спиной к стене, и с усталой улыбкой грустно следила за Юрой. Длинные, до колен, чёрные распущенные волосы она перекинула на грудь и машинально перебирала пряди пальцами. – Знаю, Юра, всё знаю. Но не могу. Нельзя. – Чего нельзя?! Двадцать первый век, бля, на дворе!.. – взвился Юра. – Да помолчи ты, Татищев, – поморщился Руслан, – не в этом дело. Тут другое. Я прав, Тома? Тамара чуть повернула лицо к нему и кивнула. Юра застыл у саманной печи: – А что тогда?.. – Том, я понимаю, мы обнаглели в край, – не слушая его, продолжил Руслан. – Припёрлись, обожрались, лезем теперь тебе в душу. А ты нас второй раз видишь. И даже если мы дох...рена друзья Дарена, это совсем не даёт нам права лезть к тебе, – он помолчал. – Я даже оправдываться не хочу тем, что мы оба дико нервничаем за вашего Кубанова, хоть это и правда. Ты-то в этом не виновата, – ещё пауза. – Но... может быть, ты расскажешь? Раз уж мы приехали, зная, что он по тебе сохнет... Тамара прикрыла глаза. – Расскажу, – тихо ответила она, не поднимая век. – Сил моих больше нет. Юра молча присел на лавку рядом с Русланом. Ему пришлось мысленно признать, что он совершенно не понимает женщин, хоть и состоял в отношениях с одной больше года. А вот Руслан, которого женщины совсем не интересуют, как оказалось, – наоборот. Понимал. Или чувствовал?

***

2009 год, Таманский полуостров – Здравствуй, Тамара Антоновна. – Здравствуй, Дарен Петрович. Тамара смотрела на Кубанова – и не видела его. И одновременно видела лучше, чем когда бы то ни было. Напротив неё стоял рослый, ладный красавец-казак. Дарен давно взял моду хвастливо шутить, что Краснодаром его зовут за то, что он красивый, но до сих пор Тома воспринимала это как шутку, иронию. Нет, наверное, Дарен по людским меркам и правда был хорош собой. Только ей-то что за дело? Он же Дашка, самый близкий её друг, которого она в первую встречу чуть не утопила, с которым несколько раз удирала в походы и даже спала под одним одеялом и с которым драпала от сердитого за очередную шалость Лёшки через лесной малинник... И сейчас это был всё тот же Дарен. Ну подумаешь, волосы перекрасил – ему так даже идёт. Зато брови всё такие же густые, чёрные. И глаза небесно-голубые. И родинки на щеках – совсем светлых по сравнению с её смуглыми – те же. И даже черкеска с бешметом и папахой прежние, и кинжал он придерживает всё так же важно, как в 1805, когда Александр Петрович ему пожаловал именной за своё спасение от абрека... Но когда же он так вырос? И так раздался в плечах? И смотреть стал так серьёзно? Все эти мысли вихрем пронеслись в Томиной голове. Она даже рассердилась на себя. Стало противно. Эдак каких-то наивных девчонок в романах описывают. Ах, ох, как же он вырос, боже, влюблена, ах, маменька... какая, к чёрту, маменька, какой, к чёрту, вырос, какая, к чёрту, любовь?! Они говорили друг другу что-то странное. Снова замолчали. Тамара нервничала, злилась. Да давно он вырос. В плечах раздался ещё после гражданской, после Великой Отечественной между бровями вот эта морщинка еле заметная залегла, взгляд стал серьёзнее... так что же поменялось сейчас? Ведь ещё неделю назад запросто хохотали вдвоём, а теперь даже взгляд выдерживать сложно! – Дарен, слушай... – Тома, я подумал... Они оба вскинули глаза – да так и застыли. Тамару обожгло до самого сердца. По взгляду Дарена она всё поняла: нет и не может быть возврата к тому, как было раньше, потому что он в неё отныне влюблён. Она же не дура какая. Видела, как тот же Жорка на Алёнку смотрит, даром, что лаются... Но она-то – что она? «Люблю, – тихо ответило ухнувшее вниз сердце, – я его тоже... люблю». И совсем не как сестра или подруга. Кинуться бы ему на шею, обнять – да только тут же от того же сердца стал расползаться холод. «А почему он меня полюбил теперь, а не раньше?» Ответ был простой. Смешной, страшный, но очень простой. Ведь это произошло сегодня. А «сегодня» от «неделю назад» отличалось лишь одним – казачьим убранством. «Он не меня полюбил, – поняла Тамара, отчаянно борясь с подступившими к горлу слезами. – Он в казачку влюбился». Невыносимую игру чувств на её лице Дарен понял как холод и презрение. А она не стала его разубеждать. Не было сил. – Что? – Нет, ничего, так. А ты? – И я ничего. «Ничего», за которым Тамара похоронила своё счастье. Зато спина её осталась прямой. Зато ни один мускул лица не дрогнул. Да разве не была она казачка?!

***

– Я не понимаю вообще ничего! – пожаловался Юра. – Ты казачка! Он казак! Ты в него влюбилась, когда в казачьем увидела! И он в тебя так же! Чё не так?! – Вынужден признать, что я сейчас тоже опять нихрена не понял, – тяжело вздохнул Руслан. Тамара приоткрыла веки и взглянула на них из-под густых чёрных ресниц. – Дарен всегда казаком был в душе, – негромко ответила она. – Даже в двадцатом веке. Даже когда его почти расстреляли. Даже когда пытали. Даже в войну. Даже после войны. Даже в девяностые. Даже когда он стал бизнесменом. Он всегда был таким. Я знаю это. Это не то, что в нём появляется, когда он надевает кубанку, это – его внутренний стержень. А я... – она вновь прикрыла глаза. – Я – нет. – Чё? – Юра открыл рот от неожиданности. – Моя беда, моё проклятие, – продолжала Тамара, будто не слыша его, – в том, что я разная. Слишком разная. И он влюбился лишь в одну меня. А я слишком честная, чтобы навязывать ему других. – О чём ты? – Руслан потёр переносицу. Вот уж не подумал бы, что Тамара может такой кульбит сделать... – А всё просто, – Тмутараканская дёрнула уголком губ. – Я – не только русская. Не только казачка. Я ещё и... крымская татарка. И не зря на меня Лёша при первой встрече так настороженно глядел.

***

1795 год, Таманский полуостров – Тамара, садись, – Алексей похлопал ладонью по скамейке рядом с собой. Тома шмыгнула носом, выбравшись из-под одеяла: – Лёш, не ругай Дарена. Это моя вина, я решила его плавать научить... – Да шут с тем плаванием, лишь бы опосля оба не расчихались, – усмехнулся Донской. Сам Кубанов крепко и безмятежно спал на печке, укрытый Лёшиной буркой. Похоже, водные процедуры пошли ему только на пользу. – Да? Но ты таки лучше, ежели шо, мне всыпь, – доверительно попросила Тома, примостившись рядом с Донским. – Дак шо ты хотел? Алексей немного помолчал. – Тома, скажи... а ты русская-русская? Али ещё шо? Тмутараканская прикусила губу и опустила глаза. – ... нет, – шёпотом призналась она. – Я ещё... татарка. Я по-татарски сразу знала. И песни татарские немножко пою, когда забываюсь. И... – она съёжилась, – и танцую... не только татарские, но и кавказские... В хате повисла тишина. – Ты меня теперь убьёшь, да? – шёпотом спросила Тамара, тронув Лёшу за рукав. Ростов дёрнулся и изумлённо покосился на неё. И прыснул со смеху: – От же прав Дарен – совсем цуцэня! – он легко подхватил девочку под мышки, вскочил на лавку и водрузил её на печь, рядом с Дареном. Глаза у Лёши озорно блестели: – От шо удумала, дывытесь! Никто тебя не тронет, наша ты! – он подмигнул недоверчиво заулыбавшейся Тамани. – Бо и с горцами мы дружбу водим, коли люди добрые... а Крым-то и вовсе наш – матушка-государыня да государь Александр прибрали... – Лёша погладил Тамару по голове. – Много тут народов живёт, Тома. Трудно будет, но надо нам ужиться, иначе силы не станет. А силы нам нужны – турок да прочих отбивать... – он поморщился и сплюнул, как взрослый. – Ты нам такая и нужна. Береги в себе свои корни. И никогда – слышишь, Тома? – никогда их не предавай и не стыдись. А скажет кто отказаться, – лицо у Ростова стало строгое, – умри. Но не отрекайся от них.

***

2025 год, Таманский полуостров – Тамара, бляха-муха! – Юра откровенно взвыл, закатив глаза. – Ты знаешь, что у нас страна много-на-ци-о-на-льная?! Я вот тоже наполовину татарин! И чё теперь?! Дарен же со мной дружит! А у этого, – он мотнул головой в сторону Руслана, – наверняка есть что-то от эскимосов! – От ненцев и эвенков, – поправил его Енисейский. – Да какая, блин, разница! – Большая, Татищев! – Ля, ну хорошо, пусть ненцы и эвенки! – Юра хлопнул ладонью по столу. – А у вас тут вообще хрен знает что! Нам Дарен как-то рассказывал, что, если нормально посчитать, народов будет побольше, чем в Дагестане! Да тот же Навагинский скорее горец! Афипский на грека тянет! Арам на армянина! Чё, Дарен не в курсе, что ли?! И про тебя он тоже наверняка всё знает, раз вы столько лет дружите! Тамара, какого хрена?! Тома, грустно улыбаясь, перебирала пальцами, заплетая косу. – Знаю отлично, – кивнула она. – Но в том и дело. Пока он видел во мне смесь всяких культур, мы были только друзья. А когда увидел – полноценно – такую же, как он, казачку, и взрослую... только тогда влюбился, – она помолчала. – Я слишком глубоко и близко к сердцу приняла тогда слова Лёши. Я очень люблю Дарена, это правда. И мне хочется быть такой, какой я ему полюбилась. Но... это буду не совсем я. А отказаться от свободы быть собой я не могу. На носочках век не проходишь. Руслан удивлённо покачал головой. – Тома, я всё ещё думаю, что ты неправа, – негромко заметил он, пока Юра сидел в глубокой задумчивости и явно примерял на свои отношения то, что сказала Тамара. – Быть может, – Тамара завязала резинкой с запястья косу и взялась за вторую копну волос. – Быть может, стоило поговорить с Дареном прямо. Да только я не могу. В сущности, я ведь та ещё трусиха, – она горько усмехнулась. – А потом... это главная, но не единственная причина. – А что ещё? – вынырнул из задумчивости Татищев. – Я ему не пара, – болезненно хмыкнула Тмутараканская. – Нет, я знаю, что вы хотите мне сказать – ну хотя бы то, что неравных отношений сейчас не бывает... но я ведь даже не то что не город – я даже не центр района. Так, станичка на севере края, центр сельского поселения. Смешно, – она скривилась. – Одно дело те же Жора и Алёна – посёлок и станица. Или Вардан и Зарина – города. А я – и Дарен? Смешно... он столица Кубани, а может, вообще юга, если брать во внимание их негласную борьбу с Лёшей! – Тома передёрнула плечами. – И я... Тамань. Смешно. Руслан хмурился. Судя по выражению лица Тамары, тема эта была больная – куда более больная, чем предполагал Дарен, рассказывая им о том, как Тамань в середине позапрошлого века лишилась статуса города. – Но важнее даже не это, – Тома не дала им возможности возразить и быстро продолжила: – Важнее то, что... я и без того себя чувствую для него страшной обузой. Всегда. Давно. – Чего?! – Юра аж чаем поперхнулся. Тамара опустила глаза и прикусила губу. – Да, обузой, – эхом твёрдо повторила она. – И это... это страшно. Мне страшно. Ему и так тяжело. Я не хочу, чтобы стало ещё тяжелее. Руслан под столом непроизвольно сжал кулаки. Вот она – истинная причина. Всё прежнее было важно, конечно. Но эта – важнее других. – Знаете, сколько боли он из-за меня перенёс? – Тамань вскинула тёмные глаза. – Бесконечность! Ведь Таманский полуостров всегда был лакомым кусочком для всех нападавших! Два моря, Керчь, выход к Крыму! Как же! – её голос впервые за всё время разговора дрогнул. – А я – я на краю кордонной линии края! Моя задача – защищать Дарена с северо-запада, не подпускать никого к сердцу, чтобы не пала наша опора! – Тамара отвернулась и зажмурилась. Пальцы её бегло перекладывали пряди в тяжёлой косе. – И я защищала! Никто не может меня упрекнуть! Но на меня всегда приходился первый, самый тяжёлый и мощный удар! – она втянула голову в плечи. – И последний, самый изнурительный, добивающий, которым озлобленные нехристи мстят победителю! Меня брали – почти всегда брали! В самые страшные войны – брали! И не для того, чтобы по головке гладить! Вы думаете, я не догадываюсь, что чувствовал Дарен, когда меня сожгли в пятьдесят пятом?! – Тома быстро завязала вторую косу и спрятала лицо в ладонях. Голос её зазвучал глухо. – Единственное, что я по-настоящему помню от первой своей жизни – дикую боль от огня и в три раза сильнейшую боль от стыда, что я позволила этому случиться со мной! – она отняла ладони и посмотрела на безмолвных Руслана и Юру отчаянными глазами: – А Голубая линия в Великую войну?! Я знала, что край истощён, измучен оккупацией, и я была их последним рубежом, последним, самым трудным боем! Они к нам рвались через минные поля, через рвы, через ограждения... я знала! Но когда я увидела седого Дарена... я поняла, что не знала ничего! Как было больно! В её глазах сверкали слёзы. – Но самое больное, самое страшное была Гражданская война – когда они вертели им, как хотели! Из-за меня!