the only exception

— Ты мой лучший друг, — говорит Хёнджин Ёнбоку. Его глаза смотрят куда угодно, но не на самого парня, что сидит вот прямо напротив, только вытяни руку. Феликс хмыкает и не отвечает. Им, в принципе, как будто оно нахуй не сдалось. Выяснение отношений, точки над всеми буквами алфавита — кому это нужно? Хёнджину точно нет, а Ёнбок и без того умный, чтобы срастить, что к чему. У них слишком загруженный график; они все едва успевают видеться вне съёмок и студии, а редкие спокойные дни обычно проходят вдали от людей и камер. Хёнджин запирается в своей комнате, отгородившись от шумного соседа. Ёнбок же гуляет с менеджером по вечернему городу и скучающе рассматривает окрестности. Слова, сказанные ему неделю назад, настойчиво свербят где-то в затылке и бесят до чёртиков. Он сам не осознаёт, как приходит к чужой общаге. Кривит губы, отправляет своего сопровождающего восвояси и решительно стучит в дверь. Холод медленно пробирается под толстовку и едва ворошит майку, заставляя кожу отвечать на раздражитель мурашками. Открывший ему Хёнджин выглядит удивлённым, однако пускает внутрь. — Что делаешь? — спрашивает Феликс скорее из вежливости, чем из чистого интереса: он успел заметить пятна красной краски на запястьях Хвана. Но притвориться дурачком — его любимое, и Хёнджин давит смущённую лыбу. Улыбка стирается мгновенно. Ёнбок, убедившись, что они одни, не церемонится и переходит к делу. Цепляет отвернувшегося Хёнджина замёрзшими ладонями и ползёт под футболку, заставляя того возмущённо заорать от холодных пальцев на своём животе. Но Хван не спешит сбрасывать чужие руки, смиренно терпит, только шумно выдыхает. Ёнбок улыбается. Разворачивает Хёнджина к себе, долго, пристально всматривается в его глаза, не давая отвести взгляд. Хван в смущении дует щёки и делает попытку отвернуться; ладонь на шее не даёт этого сделать. Дистанция между лицами в секунду сокращается, но Ёнбок не успевает, мажет губами по подбородку и хмурится. Хёнджин качает головой и мягко отталкивает его от себя. Ёнбок просто и безмолвно уходит. Третья попытка проваливается ровно так же, как и две предыдущие. Он точно знает, что нравится Хёнджину совсем не как друг; но, сука, не может этого доказать. Хёнджин закрывает дверь за Феликсом и прислоняется спиной. Бешеный пульс херачит с такой силой в грудь, в виски, в запястья, что становится страшно. Страшно откинуться прямо здесь, на полу, захлебнуться воздухом от нехватки. Собственное упрямство раздражает, но он не может по-другому. В его голове они — друзья с большой буквы. Да, позволяющие чуть больше, чем обычно; но это же окей? Не любить чужие прикосновения — нормально, жаждать обнимашек лишь от одного его — тоже. Хёнджин говорит, что не любит обниматься, но сжимает себя до размеров Феликса, чтобы тому было удобно обхватить его руками. Превращается в микроскопическую молекулу, словно пытающуюся слиться с тощим телом, впитаться в него и раствориться в нём. Хёнджин думает, что это нормально; Ёнбоку же это говорит о совершенно другом. Они как дети творят всякую дичь, лишь бы привлечь внимание к себе. И флирт с остальными — только часть этой самой дичи. Ёнбок приходит к столь мерзкому способу от отчаяния, чтобы толкнуть этого упёртого хоть к одной стадии принятия. Он не уверен, сработает ли способ на все заявленные проценты, но отступать уже поздно. Феликс мгновенно ловит затылком обжигающий взгляд, подходя ближе к Чанбину для выполнения миссии. Он мог выбрать кого угодно, но пошёл самым простым и действенным путём. Ёнбок тянет Бина ближе и буквально может слышать скрип чужих зубов. На лицо автоматом заползает широкая улыбка, пока Хёнджин маячит где-то сзади, кусает губы и просто не может не смотреть. Чан бродит по пятам за ним и ясно ощущает глухое раздражение, исходящее от прямой напряжённой спины перед ним. Чанбин переглядывается с лидером и вдруг отталкивает Феликса, заменяя его Чаном. Ёнбок давится возмущением от подлого предательства и врезается прямо в грудь Хёнджина. На плечи опускаются потяжелевшие ладони. Кажется, его план только что безграмотно и тупо похерился. Он аккуратно смотрит исподтишка, встречает задумчивое лицо и резко отворачивается. Ладони продолжают удерживать его на месте, и Ёнбок надеется, что произошедшее не попадёт в эфир. После съёмки Хёнджин ведёт себя как обычно. Весело болтает с остальными, лишь бросая осторожные взгляды на Ёнбока; отводит, едва тот смотрит в ответ. Привычные действия, которые сейчас по какой-то причине больно бьют по сердцу. Какого хрена ревность сжигает его самого, а не того, кому это предназначалось изначально?.. Ёнбок сдаётся. Очевидно, что в чужой голове происходит ёбаный водоворот сомнений и страхов. Хёнджин боится. Боится похерить то, что есть; разрушить хрупкость отношений, их невесомость, запятнать чистое и искреннее грязной похотью. Ёнбок думает, что ему мало быть тем «единственным исключением», которое трактуется на подкорке лишь дружескими объятиями и разговорами до полуночи обо всём. Ёнбок сдаётся, и Хёнджин замечает. Между будто висит неловкость, на той грани, когда шлёпнуть по заднице ещё нормально, а вот задержать взгляд на лице дольше секунды — перебор. Когда упасть спиной в призывно раскрытые объятия — в рамках приличия, а остаться один на один в комнате стаффа — непозволительная роскошь. — Как дела? Звучит совершенно невпопад, и Ёнбок кривится, но запоздало натягивает улыбку. Жмёт плечами, мол, да всё по-старому, и торопится обойти задумчивого Хёнджина. Он делает так, как хочет Хван: забивает хер, сталкивает свои чувства с обрыва, на дно, где никто не достанет. Только вот Хёнджин плевать хотел. Он ныряет следом и ворошит в самой глубине руками, бесстыдно, без спроса, так же, как его ладони шарят по груди Ёнбока прямо под футболкой. К спине жмётся горячее. — Хёнджин!.. Что ты!.. — Молчи, Ёнбок-ка, — шуршит по волосам жаркий шёпот. Ёнбок злится, брыкается в руках Хвана, но плавится. Тепло чужого тела сносит все противоречия под корень, а еле осязаемые выдохи в шею щекочут и без того раздразнённую кожу. Хочется обернуться, окинуть тяжёлым взглядом и завершить наконец эту затянувшуюся сделку. Но... Хёнджин снова отстраняется, Феликс снова злится. Он рывком открывает дверь и сбегает. Эмоции внутри бушуют каким-то хаосом, раздувают ярость, требуют выхода, и он держит путь в знакомое место. Там, где он может выплеснуть чувства хотя бы в танце. Ёнбок включает их песню и прогоняет уже заебавшую хорягу. Каждое движение прописано на подкорке, записано на жёсткий диск гиппокампа. Но иначе избавиться от желчной ревности и тревоги не выходит: стрессовый рычаг выломан к хренам. Он танцует, а в голову упрямо лезут воспоминания. Вот здесь они синхронно лажали, но смеялись и продолжали. Дальше, в такт мелодии, двигались назад и едва-едва заметно, мимолётно касались пальцами. Хёнджин просто улыбался, рассеянно и смущённо, а Ёнбок судорожно впитывал, запоминал. Дыхалка перестаёт работать, и он падает на пол, ощущая, как к глазами подбираются отчаянные слёзы. Дверь в зал хлопает, впуская кого-то внутрь, но ему так насрать, что даже лень поднять голову и посмотреть. Свет, бьющий по сетчатке, вдруг перекрывается. Хёнджин смотрит сверху вниз на рвано выдыхающего Феликса и думает, какой он идиот. Кажется, что этот парень никуда не денется, вот же он, всегда рядышком. Но с каждым своим действием Хван словно откидывает его всё дальше, отстраняет, убивает и без того хлипкую надежду. И почему-то мысли об этом разрывают внутренности, разливают чёрную пустоту и грусть. — Ёнбок-ка... — Уйди. Голос сухой, резкий, неприветливый. Ёнбок поднимается, чтобы отойти к кулеру, не смотря на Хвана. Он пьёт воду, и даже так очевидно, насколько он заёбан и зол. Хёнджин очерчивает его взглядом, нервно выдыхает; сознание буквально затапливает оглушительным выстрелом. Ему не нужны эти пустые разговоры: более эффективны только действия. Он пересекает пыльный зал, глотая духоту лёгкими, вжимается в спину вздрогнувшего Феликса и не даёт ему вырваться. Хёнджин знает, что сильнее, и пользуется этим на полную. Крепко держит Ёнбока в своих руках, вдыхая сладкий запах его пота. Ёнбок не считывает игру; его бесит эта ебучая биполярочка, и всё, что он хочет, это чтобы от него отстали. Спиной он чувствует пульсовые толчки, машинально считает их и застывает. Ему кажется, нет, он знает, что от него хотят, и Ёнбок не может сопротивляться уже физически. Он резко оборачивается, оказываясь лицом к лицу с покрасневшим Хёнджином. Кидает себя полностью вперёд, касается сжатых губ своими. Колючая проволока сорвана: и хоть Хван не отвечает на поцелуй, он, всё же, позволяет ему произойти. Замерев, теряет дыхание, прислушивается к ощущениям. Ёнбок целует настойчиво, отчаянно, обжигает лихорадочным огнём настолько, что невыносимо жарко не только рту, но и всему, что ниже. Маленькая ладошка осторожно ползёт на шею, едва заметно привлекая ближе, и Хёнджин, наконец, принимает правила. Перехватывает инициативу и углубляет поцелуй, сглотнув чужой удивлённый выдох. Собственные запреты в голове с треском лопаются, разрываются, растворяются в животе, рассыпаются огоньками в паху. Ёнбок сжимает его так сильно, так приятно прикусывает губу, так... так хорошо, что не жалко умереть. Хёнджин отстраняется на секунду, толкает его к стене и вновь обхватывает раскрасневшееся лицо руками. Тело само тянется вперёд, будто где-то под кожей стрекочет магнит. Это горячо и щекотно одновременно; а может, это пальцы Ёнбока пробираются под его футболку и щупают мышцы. В звенящую тишину зала падает смелый стон; Хёнджин слизывает его, кусается, стонет в ответ. Границы дозволенного не просто стираются, а впитываются в пыль и исчезают. — Ха-а-а... Хён... — Я понял. И большего не нужно. Вопросы читаются в помутневшем от возбуждения взгляде, ответы тотчас же находятся в касании кожи к коже. Хёнджин гладит щёки Ёнбока, сжимает пальцы на шее, стискивает ладонями талию. Вдыхает потяжелевший, точно спёртый воздух. Упрямое отрицание теперь вытесняется новым чувством: ему нравится. — Исключение, а? — саркастично спрашивает Ёнбок. — Единственное, — бурчит ему в шею Хван. Теперь съёмки даются легко, ведь на каждый свой изучающий взгляд Ёнбок получает ответ. Лёгкая улыбка, нежное касание, искренний смех — всё, что не вызовет подозрений, но сойдёт за коммуникацию. И оттого веселее наблюдать, как Хёнджин гасится от скиншипа. — Я не люблю объятия. «Просто Феликс очень обнимательный», — добавляет мысленно Хван и кивает в ответ на улыбку с другого конца комнаты.