re:reminiscence

Обрамленный лучами, Джисок светился на фоне светло-жёлтого неба. — Это забавно, — говорит он и поглощает всё больше крекеров, словно хочет, чтобы в нужный момент рот оказался забит для ответа. Чонсу поглядывает на него с прищуром: то ли от солнца, то ли от сомнений. — Почему? — теперь тот откусывает больше шоколада. Будто и момент для разговора не подходящий: приятно заканчивающийся в парке вечер, звенящий умиротворением и тишиной. — Наверное, место просто такое. Джисок оглядывается на остальных — у кого субботний пикник выглядит более романтично. — Но я рад провести этот день с другом, — смеётся он. *** Уместившиеся в согнутом виде конечности с плеском погрузились в горячую воду. Неестественные в сравнимой величине с ванной, они всегда доставляли неудобства: про их большое достоинство вспоминали, только чтобы упрекнуть. Чонсу криво и горбато сидел, как брошенный андроид с неповоротливым корпусом. Он совершенно не знал, что ему предстоит делать этими руками. Глядя на свои ноги, поднимал и опускал брови, замечая пожелтевшие синяки. Откуда они? Чонсу откинулся назад и его захлестнула волна. Откуда они — все эти мысли о потерянной силе, когда все десять пальцев в двойном количестве на месте. Протерев лицо мокрой рукой, он быстро подумал, что лучше бы не обжигал себя. Томящий пар плавил глаза, но из них ничего не вытекало. Совершенная пустота внутри. Чонсу лежал как сосуд, погрузившийся на обманчивое дно, когда набралась вода. Хотя по-настоящему внутри было все также просторно: все тревоги остались за бортом и мирно ждали его у двери. Тепло и мимолётное спокойствие, замедляющее дыхание, наконец настигли Чонсу в его горячей вечерней ванне. Все такой же несуразно непристроенный, он лежал, и стараясь сохранить свою упрямую форму под молотом жары, иногда вздыхал. Тяжёлые мысли покидали его и перед глазами всплывали полупрозрачные воспоминания. Безнадёжный свет в его темной жизни. Открытые веки все ещё не выпускали из мрака. Чонсу проморгнулся, но остался невидим и неосязаем. Тщательно потерев их, после желто-сиреневого блеска он ожидал вновь увидеть углы своих ног. Но было так темно, что даже пальцы перед глазами не светились. Потерявшие бдительность глаза были посланы по кругу. — Эй! — вышедший из себя, он и забыл, что живёт один. Потерявшие свои очертания, все вещи погрузились в голову Чонсу. Одинаково чёрное полотно, когда он открывал и закрывал глаза, сохранялось перед ним, что он предался чистым, светлым воспоминаниям. Они обрывались, когда приходил момент прощаться с Джисоком. С самым ярким, что сохранялось в его памяти. Дети ведь обычно плачут, когда из разлучают с любимым плюшевым другом? Как пленка фильма, которую нельзя перематывать вечно. Джисок сохранился, как потухший маяк. Смирившись с внезапным сбоем в работе лампочек, Чонсу на ощупь вылез из остывшей воды. Всё тяжёлое осталось там, а сам он стал обычным, как и всегда — Чонсу, которого ждет учеба. Проведя рукой по зеркалу, он наконец встретился кончиками пальцем с выключателем света над раковиной. Из-за отвыкших глаз ему пришлось зажмуриться и обернуться: тот, кто хотел утонуть, не мог оставить такой мокрый след. *** Шумный запуск компьютера синхронизируется с уставшим вздохом Чонсу. Напряжённый и переиспользованный сегодняшним днём, он догадывается, что рабочее время ещё не закончилось. Экран монитора слепит электрическим синим и одновременно будоражит, готовя к бессонной ночи. Чонсу надавливает на взвинченные плечи и усаживается удобнее. Небо было ещё сиреневым, когда загорелись первые фонари. Все больше из них неисправно мигали, раздражая глаз. Отвлекали, но не манили к своему свету. Совсем не так, как звёзды: ловкие, на первый взгляд незаметные, появляющиеся то тут, то там из-за занавесы ночи. Побродив глазами по небу, Чонсу не заметил ни одной, проверяя знакомые на черном полотне места. В городе заезд нет — все затоптаны серым смогом и шумной суетой в упирающихся крышах небоскребов. Вечерняя дымка постепенно окутывала замерзающие вышки. Едва сохранившийся светящийся силуэт растущей луны показывался сквозь молочную завесу. На ночь поселился туман, в котором Чонсу остался один. [ Уже 13-ое ] [ К защите все готово? ] И плачущий смайлик от его нового друга-коллеги напоминают ему о сроках сдачи. Тот вежливо волнуется, на самом деле не имея в мыслях понятия о настоящей тревоге. Чонсу откидывается на компьютерном кресле назад и с невыносимой тяжестью трёт глаза. Метающиеся из стороны в сторону все ещё видели цифры и чертежи, когда он закрывал их. Мост для неостановимого цикла обязанностей-прихожан, который построил он сам, издавал треск, но не рушился. Чонсу напечатал краткий ответ. [ Тогда до завтра ] [ Точнее, до сегодняшнего утра ] Он посмотрел на беспечно убегающее от него время, которое нашептывало «пора спать», и обессиленно свалился на кровать. Обволакивающий туман, скрывающий от Чонсу тормошащие жизнь огни, окончательно убедил в его одиночестве. Грудь сдавливала превращающаяся в жар тишина, отчего он переворачивался с бока на бок. Но подушка не смягчала его беспокойство. Размеренный шаг, доносившийся в голове, казался подозрительным на фоне спешащего календаря. Математически просчитанное состояние навещало Чонсу в канун четырнадцатого дня февраля. *** Постепенно проваливающееся в матрас тело чернело и теряло свою оптическую нелепость. Тяжесть удерживала его душу, не давая отправиться в сон. В какой-то момент пульсация под глазом начала совпадать с тиканьем часов. Чонсу остервенело уткнулся лицом в подушку. Когда воздуха стало не хватать, смирившись, он откинулся назад. Свесив ноги и руку, медленно перетекая, Чонсу пытался убедить себя занять вертикальное положение. Слабая дрожащая сила появлялась в ладонях, когда он думал, как заставит раздражающие часы замолчать. Мягкое и холодное нечто завязалось вокруг расслабленной руки. — У тебя нет часов. Ненадолго зависнув, Чонсу согласился с шепчущим голосом в голове. Он снова прислушался к тиканью, стараясь пересилить марш крови в ушах. Под закрытыми веками рисовался циферблат, с двумя треугольными стрелками. Чонсу не видит часы. — Их нет. Щекотливая мысль пробежала по телу: он спит, если происходят нереальные вещи. Короткий ток в конечностях сделал его менее увесистым для управления, и Чонсу открыл глаза. Пять пальцев чужой руки расположились на белых костяшках его собственной. Фигуристая кисть уходила в черный развод чернил, когда Чонсу следовал взглядом дальше. Его голос смог превратиться только в низкий ор, когда схватившая конечность не отпускала. — Не вставай с кровати. Уши налились давящим звоном в момент осознания, что слова приходят извне. Чонсу судорожно тряс рукой, пытаясь избавиться от липкой и страшной неизвестности. Ускользнув от незнакомых пальцев, он нырнул под одеяло. — Что ты такое? — завопил он четко и громко, что соседи могли услышать. Чонсу тер свою руку, которая теперь казалась ему окунутой в мазут. — Да, так будет лучше для тебя, — соглашается мрак, от которого тот отгородился. Чонсу замечает, что в его голосе совершенно нет эмоций. Оно не живое. — Ни в коем случае не вставай с кровати. — Это мой кошмар? — все также громко говорит Чонсу, убеждённый, что не может разговаривать с пустой комнатой. — Нет, это реальность. Я твое непережитое воспоминание, — но в ответ говорящему слышится шуршащее «что-что?». — Твоя тревога породила нечисть. — Ты не из злых? Воспоминание под кроватью посмеивается, когда Чонсу наконец перестает кричать. Его бешено колотящееся в желудке сердце чуть не вырывается наружу, когда рука оказывается под одеялом у Чонсу. — Убери! Уйди от меня! — скорее вылезая, он скомкал одеяло в стороне от себя. — Не вставай с кровати. Руки, в которых Чонсу начинает признавать тентакли, обхватили его сбоку и подтолкнули на центр кровати. — А то что! — истерит он. — Другие сожители твоей квартиры довольно кровожадны. — у Чонсу сбилось дыхание. — Лучше расскажи мне, что тебя беспокоит. Ему казалось, что мышцы ног расслаивались, а руки отходили от костей. Чонсу не мог шевельнуться. Оказалось, что тревоги совсем рядом, чтобы откусить ему голову. — Почему я должен тебе говорить? — Ты никому об этом не сказал, — подчеркивает черная масса, постепенно обретая четкие границы в голове Чонсу. — Можешь кратко. Просто напомнить мне. Я уже знаю все, — посмеивается оно, — я ведь воспоминание. — Джисок умер, потому что я не сказал ему, что должен был. Теперь ты уходишь? — его тихий голос становится громче. Сходное зимней метели дуновение пронеслось по комнате. — Ты улыбаешься, — вторят его мыслям из темноты, когда замечают облегчённое выражение лица Чонсу.