Яшма и пепел

      Всё было тусклым и расплывчатым, будто он смотрел на мир через запотевшее стекло.       Единственным ясным ощущением была боль. Пульсирующая, жгучая боль, пожирающая половину лица. Волосы слиплись, и каждый вдох тошнотворно щекотал горло запахом собственной горелой кожи. Он едва помнил, как добрался сюда, до особняка Норокса. Только одна мысль, навязчивая и почти детская: «Господин Норокс поможет. Он же мой покровитель. Он объяснит, что делать дальше».       Он шёл по холодной улице — или это его лихорадило от ожогов. По здравому рассуждению, в таком состоянии следовало просто лежать, но он упрямо брёл неведомо куда. Хотелось упасть. Однако что-то вело его вперёд — возможно, та самая нелепая надежда. Сквозь замутнённое сознание прорывались странные фантазии: как Норокс, увидев его состояние, сразу станет обеспокоенным, нет, придёт в ужас. Он с гневом спросит, как допустили такое. Возможно, даже отругает, что пришёл сам, а не дождался его.       Он понимал, что это просто бред. Но пока он шёл, этот наивный бред давал сладкое утешение. Только сила этих смешных фантазий несла Эрея сквозь туман холодных улиц к особняку Норокса. А вдруг? Вдруг он всё-таки дорожит им? Как было бы прекрасно оказаться в крепких надёжных объятьях. Чтобы его бережно подняли и отнесли в чистую постель, обработали раны. Его раны…       «Это же не может быть так ужасно, это ведь поправимо. Это всё ещё я. Моё лицо... Моё прекрасное лицо». Норокс будет наверняка поражён тем, что с ним случилось. Проявит ли он хоть каплю заботы?       Слуги заставили ждать за воротами. Бесполезные ублюдки. Он представлял, как разгневается Норокс, узнав об их нерасторопности! Воображал, как вытянутся физиономии прислуги, когда хозяин бросится к нему, чтобы заключить в объятия, понесёт на руках в спальню, строгим голосом потребует немедленно вызвать лекаря. Глупые фантазии. Он отдавал себе в этом отчёт, но они помогали — боль слегка отступала, дышать становилось чуть легче.       Он знал. Знал, что ничего этого не будет. Но то, что случилось в реальности, превзошло все его ожидания.       Когда дверь открылась, и он увидел Норокса, что-то в груди сжалось — не от страха, а от надежды. Он стоял у камина, такой же мощный и незыблемый, как всегда. И в его руке была тяжелая кочерга, кончик которой раскалился докрасна.       — Г-господин Норокс, почему вы не пришли за мной?       Слова вырвались сами, обнажая всю его обиду и отчаяние. Он ждал. Он посылал письма. Он чуть не сгорел заживо, выполняя его поручение.       Норокс медленно повернулся. Его лицо было невыразительным маской, но в глазах Эрей увидел нечто, от чего кровь застыла в жилах. Это была не ярость. Это было холодное, безразличное отвращение.       — Я не пришёл? — его голос был тихим, почти ласковым, и от этого стало еще страшнее.       Эрей попытался встретиться с ним взглядом, но мой единственный глаз застилали слезы боли от предательства.       — Я-я ждал. Я связывался с вами... ах!       Мир взорвался.       Не звук. Не свет. Чистая, белая вспышка агонии, что обрушилась на его плечо. Он не услышал удара, он почувствовал его — хруст кости, отдающий в каждом зубе, разрыв мышц, жгучую боль от раскаленного металла, прожигающего ткань и кожу. Он не упал, он рухнул, рассыпался, как подкошенный сноп.       Паркетный пол холодно прижался к щеке. Он пытался дышать, но в легких не было воздуха, только один сплошной вопль, который не мог вырваться наружу. Сверху, с высоты своего роста, Норокс смотрел на него. Все тем же безразличным взглядом.       — Зачем, зачем вы... Ай!       Второй удар. Третий. Они слились в один непрерывный кошмар. Свист железа, рассекающего воздух. Глухой стук, когда кочерга встречалась с телом. Хруст, который был ужаснее любого грома. Эрей не кричал. У него не было на это сил. Он только хрипел, захлебываясь собственной кровью, чувствуя, как ломаются его рёбра.       «Почему?» — стучало в такт ударам в его разбитом сознании. «Я всё сделал... как было велено... Я верил тебе...»       Мысли путались, уступая место животному ужасу. Он видел его лицо — не искаженное гневом, а спокойное, сосредоточенное, будто он выполнял какую-то рутинную, неприятную работу. И в этом было самое ужасное. Его жизнь, его боль, его преданность — всё это было для него не более чем мусором, который нужно вымести.       — ...Зачем... Я послал письмо... — прошептал он, не понимая, откуда в нём взялся воздух для этих слов.       Норокс резко остановился.       — Какое письмо?       Но он уже тонул в черной пучине. Сознание уплывало, унося с собой боль. Это был подарок. Последний удар кочергой он почувствовал лишь как далекий громкий щелчок, обжигающую полосу на уже онемевшей коже.       И тогда, в последний миг перед полной тьмой, сквозь туман агонии и предательства, пробилась последняя, кристально ясная мысль, холодная и острая, как лезвие:       «Если я когда-нибудь... когда-нибудь получу еще один шанс... Я не буду ждать. Я не буду верить. Я уничтожу тебя».       Потом наступила тьма. Тихая, безвозвратная и бесконечная.

***

      …А потом он снова почувствовал боль.       Она была призрачным эхом, фантомом, впившимся в память нервов. Пульсирующая агония в виске, запах палёной плоти, свист рассекаемого воздуха — всё это на мгновение стало реальнее, чем воздух, которым он дышал.       Эрей резко сел, сердце колотилось как птица, бьющаяся о клетку рёбер. Вместо ожидаемой соломы под пальцами зашелестел прохладный шёлк, а не грубая холстина.       Не убогая каморка. Роскошные покои.       Лунный свет, просачиваясь сквозь высокое арочное окно, выхватывал из полумрака очертания дорогой мебели, гобелены на стенах, изящный туалетный столик из тёмного дерева. Воздух был напоен тонким ароматом ладана и сушёных лепестков — знакомый, обволакивающий запас Дворца Регасов.

***

      Когда слуги маркиза, опасаясь ослушаться приказа, выбросили его изломанное тело на обочину дороги, он долго пролежал, почти не приходя в сознание. Он знал, что умрёт. Перед его затухающим разумом вставали картины, которых никогда не было. Эрей видел себя совсем маленьким, он держал сам себя за руку и смеялся. Ему грезилось чувство лёгкости и покоя. Он видел залитый солнцем луг и слышал голоса, которые ласково звали его по имени. Только это было не его имя.       И всё же это было похоже на приятное воспоминание. Ведь он ничего не помнил о своём детстве. Была ли у него семья? Скорее всего, его родители были настолько бедны, что отдали своего ребёнка в Регасы, как только стало понятно, что он достаточно красив. Он привык думать, что так было даже лучше – ведь он получил возможности. Но на пороге смерти его память играла с ним в странные игры.       На мгновение сознание вернулось к нему, и он снова ощутил пугающую боль. Такую страшную, что захотелось немедленно провалиться снова в блаженное забытьё. Снова увидеть солнечный луг. Он догадался, что кто-то подобрал его и притащил в убогую лачугу. Он чувствовал, что лежит на жёсткой холстине, из-под которой явно выпирала солома.       Какая-то женщина что-то бормотала неподалёку. Раньше он бы обругал её за то, что она притащила его в такое место, но сейчас он подумал: не всё ли равно, где он умрёт – в канаве или в бедняцкой лачуге.       Женщина, видно, была не в себе. Она бессвязно говорила про то, что её сын шесть лет назад ушёл на войну и до сих пор не вернулся. Её сын – солдат армии Императора. «И зачем она притащила меня в эту лачугу? Из жалости. Какая разница, где умирать? Лучше бы я сгорел в том огне, хотя бы осталась вера, что Норокс не отвернулся от меня. Впрочем, нет, так даже лучше. Армия Императора…» Это заставило его вспомнить про тех Регасов, которые сгорели заживо по его приказу. Нет! Это был не его приказ – это всё Норокс, именно он был повинен в их смерти. Как сейчас – в его. Он такая же жертва Норокса, как и все те другие Регасы.       Но чувство горького раскаяния никак не отпускало, оно пробивалось даже сквозь марево боли, дополняя предсмертную агонию бесконечным потоком сожалений. И вместо солнечного луга его сознание наполнили видения горящего ада, запах обгоревшей плоти, чёрный дым, блокирующий дыхание, и нестерпимый жар, неумолимый и беспощадный. Он не был виновен. Он был просто пешкой Норокса. И те Регасы хотя бы были без сознания. Кроме одного... того, которого он облил водой и приказал оставить в самом центре барака.       Он, должно быть, долго мучился.       Если всё, что сейчас происходит с ним, – расплата за мучения того парня, то всё понятно. Так и должно быть.       Женщина что-то бормотала над ним про сожаления, про искупление. Он хотел приказать ей замолчать, но сил не было. Он проваливался в чёрную бездну. И совершенно точно умер в той каморке под бессвязное бормотание какой-то сумасшедшей старухи.       ...Но почему же он снова во Дворце Регасов?

***

      Сознание плыло, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он не просто видит очередной бредовый сон. Он чувствовал. Твёрдую, прохладную деревянную скамью под собой. Из-за постоянных ограничений в еде головокружения стали его привычным состоянием; он частенько бывал на грани потери сознания. Регасам предписывалось поддерживать тело в идеальной форме, коей считалась крайняя худоба — она символизировала изящество, создавая иллюзию нежности и хрупкости.             Именно поэтому Эрей с юности не брал в рот ни крошки после трёх часов дня.                   Единственным исключением была сперма Норокса, но её явно не хватало, чтобы восполнить нехватку питательных веществ.       Эрей чувствовал, что сознание, как будто уплывшее куда-то, медленно возвращается. Слабый запах ладана и воска, всегда витавший в коридорах Дворца Регасов. Собственные пальцы, сжимающие складки его тонкого шёлкового халата.       Он был одет. Он был цел. Он был в комнате, залитой мягким вечерним светом из высокого окна, и сквозь приоткрытую дверь доносились знакомые голоса. Голос Норокса, холодный и расчётливый, и какой-то другой — вульгарный, вкрадчивый.       «…Вам будет помогать Эрей. Он способный, на него можно положиться», — донёсся голос Норокса, и в этих словах звучал явный, неприкрытый намёк. Эрей сжал кулаки. Он помнил этот разговор. Помнил, как Норокс отдал ему этот грязный приказ — соблазнить спекулянта и втереться к нему в доверие.       «...Выполнишь всё, как сказано, и одно из владений Труйда достанется тебе. Будешь жить там, как император».       «Почему я снова переживаю это? Почему не могу просто гулять по солнечному лугу?» — с острой досадой подумал Эрей. — «Неужели смерть — это бесконечное повторение самых позорных моментов? Зачем я вижу это вновь, так отчётливо, будто и впрямь вернулся в тот день?»       Каким же он был дураком, поверив обещаниям Норокса! «Жить как император!» Если бы можно было вернуться, он бы просто взял сбережения и сбежал из дворца. Его денег хватило бы на маленькое кафе или кондитерскую. Он не жил бы как император, но хотя бы жил.       Порывисто поднявшись, Эрей двинулся к комоду — проверить тайник. В одном из ящиков было двойное дно, где лежали его скромные сокровища. Он ведь не забрал их тогда, отправляясь в армию императора...       Если бы я вернулся в этот день...       Сердце заколотилось, когда он нащупал знакомую щель под бархатной обивкой.       Пальцы дрожали, когда он поддел скрытую панель. Пальцы в спешке неловко скользнули, он ощутил шероховатость дерева, и крошечная заноза, впившуюся в кожу под ногтем, задавила его ойкнуть. Ощущение было неприятное и слишком настоящее. Не боль, а раздражающая помеха. Но не она заставила его замереть на мгновение.       Мысль ударила, как хлыстом. Это не видение. Он не просто видит Дворец. Он вернулся в него. В тот самый вечер, накануне отправки в армию для сопровождения тех самых Регасов.       Быть того не может! Из-под панели он извлек не призрачные монеты, а настоящий, немного потёртый бархатный мешочек. Тот самый, с выцветшим тиснением, которой он столько лет прятал. Эрей развязал шнурок, и пальцы погрузились в прохладный металл. Он поднял одну монету. Ощутил её вес. Шероховатость чеканки. Холок металла о подушечки пальцев.       Он совершенно точно вернулся в тот день!       На него обрушились отвратительные воспоминания: вонючее дыхание спекулянта в карете, тошнотворный солёный вкус вяленой говядины, которую тот заставил его съесть, липкое семя на губах и жгучее унижение, которое он тогда подавил, сжав зубы. Это было накануне. Он помнил каждый миг этого вечера.       И теперь он был здесь, за секунду до того, как дверь откроется и он увидит того самого человека, с которого начался его путь к падению.

***

      Дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошёл Норокс. Он держался как человек, привыкший повелевать, его взгляд скользнул по Эрею, будто тот был его собственностью.       — Ну что, готов к своей роли? — маркиз приблизился, и его пальцы привычным жестом потянулись к пряди золотых волос юноши.       В прошлой жизни Эрей застыл бы в подобострастной позе. Но сейчас, помня, чем закончится эта «роль», он испытал не страх, а острое, почти истерическое раздражение.       «Опять? Серьёзно? У меня вторая жизнь, а сценарий всё тот же?»       Рука Норокса уже тянулась к его затылку, безмолвно приглашая опуститься на колени. Эрей отчётливо вспомнил, как в прошлый раз покорно склонился, чтобы обслужить Норокса. Теперь же он действовал на опережение.       — Маркиз! — воскликнул он с подобострастным энтузиазмом, хватая Норокса за руку и начиная трясти её с видом искреннего восхищения. — Я только что осознал всю гениальность вашего плана! Это… это выше всяких похвал!       Норокс замер, ошарашенный. Его рука, которую готовились к ласковому поглаживанию, оказалась зажата в энергичном рукопожатии.       — Я провёл весь вечер в размышлениях, — Эрей не отпускал его руку, глядя на него с горящими глазами фанатика, — и чем больше я думал, тем больше проникался. Спекулянт непременно провалится!       Он, наконец, отпустил онемевшую руку маркиза и сделал шаг назад, драматически воздев руки к небу.       — Я даже придумал, как лучше всего расположить его к себе! — Эрей наигранно подмигнул и сделал рукой непристойный жест, будто сжимал что-то в кулаке и водил им вперёд-назад. — Сначала я проявлю... ммм... деловую хватку, — он облизнул губы, намеренно затягивая слова, — а потом покажу, насколько глубоко могу понять его... потребности.       Каждое слово он произносил с такой неприкрытой грубой пошлостью, что даже у видавшего виды Норокса дрогнул уголок рта.       Норокс смотрел на него, пытаясь понять, не сошёл ли с ума его ценный Регас. Весь романтичный, интимный настрой был безвозвратно испорчен этим взрывом деловой истерии и неуместной вульгарщины. К тому же перед глазами сразу возник Спекулянт с его маслянистыми глазами. Норокс медленно опустил свою оттрясённую руку.       — Я… рад, что ты проникся, — произнёс он наконец, и в его голосе сквозил лёгкий диссонанс. Он явно планировал другое развитие вечера, но сейчас у него почему-то пропал весь настрой. Помолчав, он сухо добавил:       — Что ж. Продолжай в том же духе. И… приведи себя в порядок к завтрашнему дню.       Развернувшись, он вышел из комнаты с видом человека, который только что пытался поймать бабочку, а вместо этого схватил осу.       Эрей с облегчением выдохнул. «Сработало. Надо же…»

***

      «Завтра». Мысль пронеслась обжигающим холодом. «Завтра я должен сопровождать спекулянта. В армию Императора».       Словно на автомате, он спустил ноги с кровати и подошёл к большому, в серебряной раме, зеркалу. Лунный свет упал на его отражение.       И Эрей застыл.       Из зеркала на него смотрел не избитый, обожжённый калека. Смотрел юноша с лицом неземной, хрупкой красоты. Идеальная, гладкая кожа, без единого несовершенства. Большие, яркие глаза, сейчас расширенные от изумления. Мягкие, пленительные губы, не искажённые гримасой боли. Эти золотые волосы, эти чистые линии скул и подбородка — всё это было бесценным активом, благодаря которому Эрей стал любимой игрушкой маркиза Норокса.       Он прикоснулся пальцами к своей щеке. Прохладная, идеально гладкая. Ничего не болело. Ничего не было разбито и сломано.       Но в памяти с болезненной чёткостью всплыло другое лицо. То самое, что видел он в последние мгновения прошлой жизни — лицо Норокса. Не искажённое гневом, а спокойное, почти скучающее. Лицо человека, который выполняет рутинную работу.             Выбрасывает мусор.       «Выбросьте его где-нибудь».       Фраза прозвучала в ушах так ясно, будто он стоял за спиной. И та боль, та всепоглощающая, разрывающая плоть и душу боль, на мгновение вернулась, заставив содрогнуться.       «Он смотрел на эту красоту, на эту преданность в моих глазах — и видел лишь инструмент. Пешку. И когда пешка стала неудобной, он без тени сожаления сломал её».       Фантомная боль в плече заныла с новой силой.       Он сжал край туалетного столика так, что костяшки пальцев побелели. Дрожь проходила по всему телу, но теперь это была не дрожь страха. Это был трепет ярости. Холодной, тихой, выкованной в аду его предательства.       Он видел в зеркале красивую, наивную куклу. Ту, которой он был. Ту, которой он больше не будет.       Медленно, почти ритуально, он распрямил плечи. Впервые за долгие годы посмотрел вглубь этих испуганных глаз и увидел в них нечто новое. Искру. Не надежды, а решимости. Яркая, но безрадостная улыбка тронула его совершенные губы, исказив их в опасную гримасу.       «Хорошо, Норокс, — прошептал Эрей своему отражению, и голос прозвучал твёрже и тише, чем когда-либо. — Давай начнём эту игру сначала. Посмотрим, кто кого в этот раз выбросит на свалку».