Симфония Света и Тени: Часть 1 Проклятая Башня

       Темнота была не просто отсутствием света; она была живой, дышащей сыростью, вековой пылью и самой смертью. Коридор, уходящий в никуда, поглощал пространство и время, и с каждым шагом возникало ощущение, что этот туннель будет тянуться вечно.       Тишину нарушал приглушенный шорох шагов. Элегантные ножки, обутые в изящные сапожки, с отвращением ступали по сырой, полупрогнившей земле. Свет от одинокого фонаря, который она несла в руке, плясал на стенах, выхватывая из мрака рельеф камня, а затем снова отступая, побежденный всепоглощающей чернотой.       Её лицо было скрыто плотным платком, но даже ткань не могла скрыть изящество её черт. Из складок материи пробивались два изумрудных огонька, её глаза — единственное, что не поддавалось унынию этого места. Они горели сосредоточенным, живым светом, в котором читались решимость и тлеющая искра магической силы. Лишь кончики ушей, чуть более вытянутые и острые, выдавали её природу сквозь тщательную маскировку.       Это была Плейми. Архимаг огня, чьё появление обычно сопровождалось фанфарами и восхищенными взглядами, теперь одиноко пробиралась сквозь подземную гробницу, где её ослепительная магия могла бы показаться кощунством. И в этой вынужденной тишине, в этом царстве смерти её живое, непокорное пламя, заключенное в зелёном взгляде, казалось самой большой тайной и самой большой надеждой.       Плейми двигалась бесшумно, как призрак, рождённый в самих недрах этого каменного улья. Её тень, отбрасываемая фонарём, мелькала по стенам, опережая хозяйку. Она хотела остаться незамеченной и, минуя редкие взгляды стражи, скользнула за очередной поворот, вглубь ещё более заброшенной части катакомб.       Охрана мавзолея считалась в королевстве одной из самых простых работ. Повезёт, если за всю смену встретишь хоть одно живое существо, а так — жди своего разводящего да гуляй с миром. Лёгкие деньги. Кроме крыс да прочих грызунов, здесь никто и не водился.       Мысль о крысах пронеслась в её голове в тот самый миг, когда под ногой послышался противный хруст. Она замерла, чувствуя, как нечто маленькое и упругое безнадёжно расплющилось под тонкой подошвой её сапожка. Плейми медленно подняла ногу. В свете фонаря на сырой земле извивался хвост, а вокруг крошечного тельца расползалось тёмное пятно. Крыса…       Плейми содрогнулась. Эти твари вызывали у неё первобытное омерзение. В памяти всплыли страницы летописей: случай, когда крысы принесли страшную болезнь. Только благодаря светлой магии Ордена удалось избежать сотен жертв.       Она с силой дёрнула ногой, сбрасывая липкую тушку с подошвы в темноту. И тут же, едва слышно, прошептала в платок, и в её голосе смешались брезгливость и презрительная насмешка: «Прости, малютка. Но твоё царство — в сточных канавах, а не в усыпальницах королей. Ты слишком близко подошла к огню».       И в глубине её изумрудных глаз, будто в ответ на эти слова, на миг вспыхнул крошечный огонёк, горячий и безжалостный, готовый обратить в пепел любое недостойное существо, осмелившееся встать на её пути.       Воздух становился всё гуще, пахнул уже не просто сыростью, а застоявшейся водой. Архимаг шла медленнее, её внутренний компас, чуткий к магическим течениям, бессильно вращался в этом лабиринте, лишённом всякой магии, кроме магии вечного покоя.       Катакомбы, проложенные под землей, были чудом инженерной мысли и одновременно — ловушкой. Заблудиться в них было раз плюнуть. Они чётко делились на три промежутка, уходящих вглубь. Прямо за мавзолеем, откуда она начала путь, раскинулось кладбище — бесконечный город склепов и костей, последний приют для тысяч душ, чьи имена стёрло время. А ещё ниже, под всем этим, зияла канализация.       Именно поэтому самым главным приоритетом при устройстве на службу в мавзолей было не умение драться, а безупречное ориентирование в этой трёхслойной конструкции. Всех новобранцев водили по маршруту с завязанными глазами, заставляя запоминать каждый поворот. Суровая присказка бытовала среди стражников: «Коль в катакомбах путь свой забудешь, то потом с собаками не сыщешь».       Смельчаков, согласных на эту, казалось бы, лёгкую работу, находилось не так уж много. Ибо одно дело — охранять ворота дворца, и совсем другое — проводить долгие ночи в гробовой тишине, в окружении мертвецов, чей холодный покой медленно просачивался в душу. Да и мало кто посещал сию величественную и мрачную достопримечательность в последнее время. Смерть вышла из моды при дворе, уступив место балам и интригам. Что, впрочем, для Плейми, пробирающейся тайком, было лишь на руку.       Своды катакомб понемногу расширялись, образуя нечто вроде залов. Плейми замедлила шаг, и свет её фонаря выхватил из тьмы ряды массивных саркофагов, украшенных гербами и изречениями. Она читала их бегло, почти не останавливаясь.       Тут, в первых рядах, покоилась элита королевства: храмовники в доспехах с символами веры, жрецы с застывшими в камне жезлами и волшебники, чьи посохи, казалось, до сих пор хранили эхо былых заклинаний. Чуть глубже упокоились рыцари — те, что сражались не только с ордой, но и с иными чудовищами, поднимавшимися из тьмы на королевство. Рядом с ними — их военачальники, о чьей тактике до сих пор слагали легенды. Все они пали смертью храбрых, и их подвиг навсегда оставался в сердцах каждого.       Лёгкая грусть коснулась сердца Плейми. Увы, время двигаться дальше. Слишком много воды утекло с тех пор, как они обрели здесь покой. Слишком мало осталось живых родных, которые помнили бы не героическую смерть, а улыбки при жизни. Лишь один раз в полгода, в День Памяти, это безмолвие нарушалось.       Она мысленно представила это: в этот день у входа в мавзолей собираются жители всех сословий, от знатных людей до простых ремесленников в скромных плащах, чтобы почтить память погибших. Это были единственные дни в году, когда ворота столицы распахивались настежь даже для крестьян, чтобы те могли отдать дань уважения тем, кто когда-то отдал за них жизни в самый трудный час.       Прошептав про себя короткую, знакомую с детства молитву об упокоении душ, Плейми шагнула вперёд, оставляя залы героев позади. Её путь лежал дальше, в те части катакомб, куда не долетали отголоски молитв, где монументальность мавзолея растворялась в безликой громаде подземного кладбища.       Переход был выразительным. Белый, отполированный мрамор уступил место грубому, пористому камню. Вместо отдельных саркофагов в стенах зияли бесчисленные ниши, уходящие вглубь, словно пчелиные соты гигантского улья. Здесь покоились не герои, а простые горожане, солдаты, ремесленники — тысячи тех, чьи имена стерло само время. Воздух стал тяжелее, пахнул не благородной пылью, а плесенью и тленом.       Советники короны в былые времена особо не заморачивались с этим местом и решили сэкономить материалы на более, по их мнению, полезные затеи. Пространство под землёй было столь огромным, что можно было с лёгкостью разместить ещё один полноценный город. Но содержать эту необъятную территорию не имело ни малейшего смысла. Затраты на поддержание порядка в месте, где покоились безымянные, обошлись бы казне в целое состояние.       Поэтому провели черту: охрана, свет и хоть какое-то подобие порядка выделялись лишь для упокоения рыцарей и знати — той части, что была лицом памяти королевства. Именно её лениво патрулировала полусонная охрана. Плейми понимала, что пересекла незримую, но хорошо ощутимую границу. Она была здесь одна… Свет её фонаря был теперь всего лишь крохотной брешью в теле абсолютной тьмы — и тьма всеми силами стремилась эту брешь закрыть.       Плейми вошла на кладбище, и её взору открылось бесконечное зрелище. Бесчисленные могилы, скромные каменные плиты и ниши, уходящие в темноту, хранили прах людей из низших сословий. В былые времена, при старых королях, здесь царила иная философия. Некоторых крестьян, особо преданных или отличившихся, всё же хоронили в этих сводах, бок о бок с теми, кто при жизни был удостоен званий и титулов. «Да, при жизни у вас есть отличия, и не все обладают должными правами, но после — мы все равны перед ликом вечности». Так часто говаривал король Рилгат.       Однако правила изменил сменивший его Кронгал — человек практичного и жёсткого склада. Именно он указом повелел впредь упокаивать крестьян на скудных, отведённых для того кладбищах возле ферм и дальних лугов. Конечно, новому королю хотелось разом вымести простой народ из-под благородной земли столицы, освободив место для новых усыпальниц знати. Но на то, чтобы перенести тысячи уже существующих могил, ушли бы годы и состояние из королевской казны.       Кронгал быстро нашёл решение: что нельзя убрать — велено забыть. Катакомбы с прахом простолюдинов решили оставить как есть, прекратив любое финансирование их содержания и сняв с них охрану. Так царство мёртвых чётко разделилось на две части: ухоженную, почитаемую память героев и заброшенную, всеми забытую память тех, кто когда-то кормил, строил и служил этому королевству. И Плейми, эльфийка, для которой век — не срок, с горечью осознавала, как быстро человеческие правители переписывают законы даже для мира мёртвых.       Плейми прошла по одному из бесчисленных рядов, её взгляд скользил по каменным плитам, но не находил ничего необычного. В этом и заключалась главная обыденность ужаса — кроме имени и дат жизни, здесь не было ничего. Ни гербических вензелей, ни хвалебных эпитафий, лишь грубая правда резца, запечатлевшая факт существования.       Рождённая пламенем и не ведающая увядания, она прежде не задумывалась о тишине могил. Но теперь, в этом царстве беззвучной пыли, её охватила тяжёлая, незнакомая скорбь. Могилам не было видно ни конца, ни края. Они уходили во тьму, теряясь в ней, как звёзды в бездонной туманности.       «Сколько же жертв... — прошептала она, и её голос был поглощён тишиной, — сколько жертв забрали война, голод, чума и прочие невзгоды?»       Её изумрудные глаза, прикованные к датам на плитах, начали выхватывать леденящую душу закономерность. Год рождения, год смерти... и между ними — отрезок, слишком короткий, невыносимо короткий… Те, кто не дожил и до двадцати. Потерянное поколение, навеки отлитое в каменных скрижалях.       Горький комок подступил к её горлу. Она представила их не безликими покойниками, а живыми — с горящими взорами, громким смехом, с несбывшимися мечтами. И один-единственный вопрос, жгучий и безответный, вырвался из её груди наружу, сорвавшись с губ в виде сдавленного шёпота:       «Неужели нельзя было избежать столь суровой участи?»       Эхо её безответного вопроса потонуло в безмолвии, которое в ответ стало лишь гуще и тяжелее. Оно висело в сыром воздухе, пригвождало к месту, словно желая навечно оставить её одну с этой горькой тоской. Но именно эта давящая тишина, этот океан забытых смертей стал тем толчком, который вывел её из оцепенения. Она не могла позволить, чтобы тьма этого места поглотила её намерения.       Плейми выпрямила спину. В её изумрудных глазах, только что наполненных скорбью, зародилась знакомая искра. Она медленно подняла голову, окидывая взглядом бесконечные ряды безликих плит, и её ладони сами потянулись друг к другу.       Она сложила их вместе у груди, и в этой темноте между её пальцами пробился первый огонёк — живой и тёплый, как капля солнечного света, рождённая вопреки вечному мраку. Воздух вокруг задрожал, и из её ладоней, словно две души, вырвавшиеся на волю из самого сердца скорби, выпорхнули огненные птицы.       Это было сокровенное действо, рождённое не для чужих глаз, а для её собственной воли. Птицы, отлитые из золотого пламени, были небольшими и юркими. Они не горели, а светились, отбрасывая на скорбные плиты длинные, трепетные тени. С тихим, мелодичным шелестом, похожим на шёпот, они рванулись вперёд, пронзая тьму. Их свет ложился на имена и даты, скользил по трещинам в камне, будто пытаясь оживить, согреть остывшую память. Они несли в себе не разрушение, а стремительный, живой поиск, являясь полной противоположностью застывшему, мёртвому покою, который их окружал.       Одна, исследовав несколько ниш, тут же вернулась и устроилась на её согнутом пальце, беззвучно сообщая: «Здесь лишь прах и забвение». Но вторая замерла у входа в один из боковых проходов, её сияние пульсировало настойчивым, зовущим ритмом. Она парила на месте, описывая волнующиеся круги, её золотой свет выхватывал из мрака очертания арки, за которой тьма сгущалась иначе — не так безнадёжно.       Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула губы Плейми под платком. Она встретилась взглядом с птицей на своей руке, и та рассыпалась снопом тёплых искр, бесшумно угаснув.       «Я в вас не сомневалась, мои детки, — её голос прозвучал тихо, но уверенно, возвращая реальности звук и волю. — Показывайте, что нашли.»       И, отряхнув с пальцев последние золотые искры, она твёрдо шагнула в сторону второй птицы, настойчивый свет которой манил её дальше, вглубь лабиринта, обещая ответы. Свет второй птицы, пульсирующий впереди, был единственным проводником. Плейми шла на его зов, и с каждым шагом контуры арки, на которую ей указала птица, становились четче. Это был не проход, а подобие небольшой часовни, образованной самими катакомбами — низкий свод, грубые каменные стены и чувство отстранённого уединения. Она замерла на пороге, и дыхание её застряло в горле.       В центре этого забытого зала, у единственной грубой каменной плиты, не украшенной ни гербом, ни эпитафией, стоял на коленях человек. Спина его была прямой, как клинок, а плечи — расправлены под невидимой тяжестью. Свет её огненной птицы, робко парящей под сводом, мягко освещал его фигуру, выхватывая знакомые, несгибаемые очертания.       Светлые волосы цвета спелой пшеницы, обычно гладко зачёсанные назад, теперь были слегка всклокочены, словно он не раз проводил здесь рукой. Резкие, «высеченные из камня» черты его профиля в полумраке казались ещё суровее, но в них читалась не железная воля, а всепоглощающая скорбь. И на его правой щеке, отчётливо видимая в мерцающем свете, раскинула свои крылья татуировка-феникс. В этот миг священный символ выглядел не знаком могущества, а отражением тихой, тлеющей боли.       Его руки были сложены в молитве, большие пальцы прижаты к челу. Пальцы сжаты так сильно, что костяшки побелели. Он не шептал заклинаний и не произносил слов. Он просто стоял на коленях в абсолютной тишине, превратившись в одну немую мольбу, обращённую к безликому камню. Это был Дэйф. Легендарный паладин, надежда человеческой расы. И здесь, в катакомбах, среди тысяч забытых имён, он был просто человеком, склонившим голову перед памятью того, чьё имя навсегда осталось тайной.       Тишина часовни была настолько хрупкой, что голос Плейми прозвучал как падающий хрусталь, разбивающий её на тысячи осколков. Он был нарочито лёгким, игривым, но в нём дрожала стальная струнка укора.       — Это место давно заброшено, — произнесла она, делая шаг вперёд. Её шаги по полу были беззвучными. — Я думала, ты романтик и можешь впечатлить девушку. Кажется, ты теряешь свои навыки, Дэйф.       Он не обернулся. Казалось, он стал частью камня, в который был устремлён его взор. Лишь через мгновение, медленно опустив сложенные в молитве руки, он ответил. Его голос был низким и приглушённым эхом, лишённым привычной мощи, но в нём сквозила твёрдая уверенность.       — Разве я вас не удивил, Госпожа Плейми?       Это обращение, такое холодное и официальное, повисло в воздухе горьким осадком. Плейми остановилась в паре шагов от него, её плечи напряглись под платком. В её зелёных глазах вспыхнула обида, быстрая и живая, как язычок пламени.       — Я много раз просила обращаться ко мне без официоза, — её голос смягчился, в нём появились ноты искренней, почти уязвлённой мольбы. — Тем более, когда мы наедине. Мы с тобой равные по рангу и титулу. Мои эльфийские уши сворачиваются в трубочку от твоих «Госпож». Можно просто — Плейми.       Дэйф наконец повернул голову. Мерцающий свет птицы выхватил его пронзительный взгляд, в котором бушевала буря — скорбь, усталость и что-то ещё, глубоко запрятанное. Он медленно поднялся с колен, и его тень, огромная и величавая, легла на стену. Его взгляд скользнул по её фигуре, скрытой простым плащом, по пряди рыжих волос, выбившейся из-под платка. Он изучал её несколько секунд, и в углу его рта дрогнула нить уступки.       — Хорошо, — в его голосе впервые появилась тень чего-то, кроме скорби. Лёгкая, почти неуловимая теплота. — Плейми. Даже здесь ты умудряешься пахнуть полынью. Как будто принесла с собой кусочек живого мира.       В ответ на его слова по её спине пробежал тёплый трепет. Уголки губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но вместо этого она позволила себе лёгкий, насмешливый вздох. Её глаза, яркие даже в полумраке, сверкнули озорным огоньком, когда она покачала головой.       — Дэйф, — произнесла она, и в её голосе зазвучала нарочито драматическая нота, — если ты со мной заигрываешь, то делаешь это ужасно. Это не самое подходящее место для флирта. Разве что ты хочешь произвести впечатление на призраков.       Она сделала ещё один шаг вперёд, и свет её птицы, всё ещё парящей под сводом, осветил его лицо чуть ярче, выхватывая каждую черту. Уголки его губ дрогнули, нарисовав на лице не улыбку, а мимолётное воспоминание — такое, какое она, знай она его лучше, возможно, и разглядела бы.       — Увы, Плейми, — его голос вновь приобрёл отзвук стали, но теперь в нём слышалось лёгкое, почти незаметное снисхождение к её игре. — Если ты думала, что мы идём на свидание, то прости. У нас тут дела намного важнее. — Он снова повернулся к безликой плите, и его плечи вновь напряглись, но теперь уже под тяжестью не скорби, а долга. Тишина снова сгустилась, но теперь в ней вибрировало не только горе, но и невысказанная напряжённость между ними.       Плейми фыркнула. Звук получился громким, почти детским, и он неестественно гулко отозвался под сводами. Она скрестила руки на груди, и её огненная птица, словно отражая её настроение, беспокойно заметалась по кругу, отбрасывая на стены прыгающие тени.       — Свидание? — воскликнула она, и в её голосе зазвенела поддельная обида. — Дорогой Дэйф, если бы это было свидание, я бы настаивала на ужине при свечах. И желательно без многовекового слоя пыли в качестве приправы. — Сделав небольшую паузу, она дала ему прочувствовать абсурдность ситуации, а после её тон сменился на более деловой, хоть и окрашенный лёгкой брезгливостью. — Так какие такие дела могут быть на заброшенном кладбище? Я, пока сюда добиралась, чуть не убилась о камни и выступы! Чуть ли не каждый второй поворот норовит тебя огреть по голове.       Она разжала руки и жестом, полным драматизма, провела пальцем по шершавой стене, сбрасывая налёт грязи.       — Да и вообще, мы тут одни? Неужели, если тебе что-то поручил король, нельзя было послать в это гиблое место подчинённых? Или у тебя внезапно кончились подчиненные? — Её вопросы сыпались, как горох, за которыми скрывалось искреннее недоумение и забота. И, наконец, она, сморщив свой изящный нос, заключила, понизив голос до доверительного шёпота: — И ты этот запах чувствуешь? Боюсь, мой нос пару дней точно будет отходить от этой... этой вони тлена и сырости. Я пахну теперь, как погребальная лавка.       Дэйф слушал её поток слов, не поворачиваясь. Его взгляд был прикован к плите, но видел он что-то далёкое, уходящее вглубь памяти. Когда её голос смолк, в тишине повисло невысказанное напряжение. Он медленно, очень медленно повернулся к ней. Исчезла и тень снисхождения, и отзвук стали. Его лицо было подобно застывшему маслу, а глаза — двум осколкам бледного неба, в которых не было ничего, кроме бездонной серьёзности.       — Плейми, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало не как ласковое обращение, а как суровый вопрос. — Ответь мне. Испытывала ли ты когда-нибудь настоящий страх? Не боязнь упасть в темноте или испачкать платье. А страх. Всепоглощающий, леденящий душу ужас, от которого стынет кровь и гибнет надежда.       Вопрос повис между ними, острый и неожиданный, как обнажённый клинок. Плейми на мгновение отступила, её игривое настроение развеялось, словно дым. Она выпрямилась, и её изумрудные глаза, ещё секунду назад сиявшие насмешкой, сузились. В них вспыхнуло не оскорбление, а вызов — гордый, почти дерзкий.       — Страх? — её голос прозвучал твёрдо и ясно, без тени её обычной игривости. Она отбросила прядь волос, и её пламя, казалось, на мгновение пылало ярче. — Нет, Дэйф. Это чувство мне не знакомо. Огонь, что живёт во мне, не оставляет места для подобного. Он сжигает его в зародыше. — Она сделала шаг навстречу, её взгляд пристально изучал его лицо, выискивая слабину. — И я больше, чем уверена, что тебе он тоже незнаком. Я видела тебя. Видела на развалинах, когда тьма надвигалась стеной. Я видела твою ауру.       Она произнесла последние слова с особым ударением, заставляя его вспомнить ту самую картину.       — В ней не было страха, Дэйф. Она была из чистого, несгибаемого света. Ты горел, как факел, способный ослепить саму смерть. Так что не обманывай меня. Не притворяйся, что тебе ведомо это чувство.       Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, этих бледных осколках неба, что-то дрогнуло. Не гнев, не отрицание — нечто куда более глубокое. Он молча протянул руку в её сторону, не глядя, ладонью вверх. Жест был не требованием, а просьбой, обнажающей странную, внезапную уязвимость.       — Дай мне свой платок, — его голос был низким и приглушённым.       Плейми, всё ещё пылая от своего вызова, на мгновение застыла в недоумении. Затем, не говоря ни слова, она развязала узел под подбородком и протянула ему грубый, пропахший сыростью платок. Её пальцы на миг коснулись его ладони, и она почувствовала, как сильно они напряжены.       Дэйф взял платок. Он снова повернулся к плите, и его широкие плечи заслонили её от вида. Теперь он не молился. Медленными, ритуальными движениями он начал протирать камень. Сперва широкими кругами, сметая вековую пыль и паутину, затем всё аккуратнее, тщательно проводя тканью по шершавой поверхности, обнажая скрытую гладь.       Любопытство пересилило обиду. Плейми, затаив дыхание, сделала несколько шагов вперёд, встав чуть позади него. И тогда она увидела. Это была не та безликая плита, что стояла на тысячах других могил. Под слоем грязи скрывался более тёмный, почти чёрный, отполированный камень. На нём не было ни имени, ни дат — тех сухих свидетельств жизни и смерти, которые заполняли всё вокруг.       Вместо них виднелись слова, высеченные тонким, изящным почерком. Они были так же стары, как и всё здесь, но тщательно сохранённые, будто за ними ухаживали все эти долгие годы. И от этого они казались ещё более хрупкими и пронзительными.       «Спи с миром, брат мой. Твои мечты всегда будут жить в моем сердце. Я отдал бы свой свет, чтобы вернуть твой единственный лучик.»       Тишина, повисшая после увиденных слов, была иной. Она не давила, а звенела. Звенела от невысказанной боли, что дышала с каждого штриха на камне, от тяжести вины, что была страшнее страха, и от тихой, бесконечной печали, для которой у времени не было власти.       Плейми смотрела на него, на эту фигуру, склонившуюся над крошечной, но бездонной бездной горя. Её собственный вызов, её уверенность в его несгибаемости, растаяли, уступая место жгучему любопытству. Слова на камне перевернули всё, что она знала о нём.       — Дэйф... — её голос прозвучал тихо, нарушая звонкую тишину, и в нём не было ничего, кроме изумления. — Разве... разве у тебя был брат? Я... я не знала. Никогда не слышала.       Он не дал ей договорить. И он резко, почти отрывисто провёл платком по камню, словно стирая сам вопрос.       — Нет, — его голос был жёстким, как закалённая сталь, и таким же холодным. — Родной крови у меня не было. Никогда. Меня воспитали свет и сталь. Орден стал моей колыбелью и моей крепостью. — Он замолчал, его взгляд утонул в тёмной поверхности плиты, видя в ней тени прошлого. Но когда он заговорил снова, сталь в его голосе дала трещину, сквозь которую пробилась горькая нежность. — Но... давным-давно... у меня был друг.       Плейми замерла, не смея дышать, боясь спугнуть это редкое, хрупкое откровение.       — Единственный человек, которого я помню, — продолжил он, и каждый его звук был тяжёлым, как камень. — Он был талантливее меня. Намного. Я равнялся на него, как на путеводную звезду. Старался быть лучше, быстрее, сильнее. Но всегда был позади. Всегда.       Он покачал головой, и его непробиваемое спокойствие сменилось выражением почти мальчишеской досады, сохранившейся сквозь годы.       — И знаешь, что самое невероятное? Ему было на это плевать. Совершенно. Он не видел во мне соперника. Он выручал меня — то советом, который я сам не мог додуматься, то делом, подставляя плечо там, где я был слаб. И он... он просто радовался. Искренне, по-детски. Когда мы проводили время вместе.       Дэйф замолк, и в тишине Плейми услышала, как сжимается её собственное сердце. А потом он добавил, и его голос опустился до сокровенного шёпота, полного тёплой, давней благодарности:       — А его отец... Он был настолько добр ко мне. Как никто и никогда. Привечал меня за своим столом, как родного. В этой холодной крепости их дом был... единственным местом, где пахло хлебом, а не сталью.       Он снова замолчал, и на этот раз тишина стала тягучей и горькой. Когда он продолжил, его голос стал ровным, почти бесстрастным, и от этого каждое слово било, как молот по наковальне.       — Потом выяснилось... — он произнёс это слово с горькой иронией, — что мать его была крестьянкой. Простой крестьянкой. И когда пришло время, его поступление в орден было отклонено. Сословные законы, понимаешь ли. Нерушимы.       Он с силой сжал платок в руке, и его костяшки побелели.       — Хотя он, пацан, мог на равных тягаться не только с рыцарями, но и с некоторыми храмовниками. Предыдущий глава ордена... он видел потенциал. Видел этот чистый, незамутнённый дар. И он... сжалился. Дал ему шанс. Одно задание. Испытание.       Дэйф поднял голову и уставился в сырую темноту свода, словно в ней могло быть оправдание.       — На которое мы должны были отправиться вдвоём. Вдвоём! — его голос впервые сорвался, в нём прорвалась сдавленная ярость, копившаяся годами. — Но его отправили одного. На пару дней раньше меня. Без объяснений. Без причины. Просто... отправили.       Он медленно выдохнул, и ярость в нём угасла, оставив после себя лишь выжженную пустыню скорби.       — А когда я... когда я об этом узнал... его уже не было в живых. Он не вернулся.       Эти последние слова он произнёс с такой простотой и такой бездонной пустотой, что они прозвучали страшнее любого крика. Они были не просто констатацией факта. Они были приговором, который он вынес самому себе, и который отбывал все эти долгие годы.       Дэйф медленно повернул к Плейми лицо.       — И когда гонец принес весть... — его голос стал тихим и хриплым, — когда я услышал слова «не вернулся»... во мне что-то надломилось. Я стоял на плацу, слышал, как отдаются команды, чувствовал тепло солнца на доспехах... а сам был словно погребен подо льдом.       Он сделал паузу, словно прислушиваясь к эху того давнего ужаса.       — Это был не страх перед смертью в бою. Это было... иное. Чувство полной, абсолютной пустоты. Как будто из мира внезапно исчезло солнце, и ты остаешься один в наступающем холоде, зная, что тепла больше не будет. Никогда. Я впервые понял, что свет может быть бессильным. Что сталь может быть хрупкой. И что есть потери, которые не восполнить.       Его пальцы сжали край платка.       — Именно тогда, Плейми, я познал страх. Самый звериный и ледяной. И с тех пор этот страх преследует меня, где бы я ни был.       Немота, последовавшая за признанием Дэйфа, была тяжёлой, но теперь в ней жило понимание. Плейми смотрела на него, и её собственное сердце, защищённое обычно броней из дерзости и огня, сжалось от знакомой боли. Она медленно выдохнула, и когда заговорила, её голос потерял все привычные ноты. В нём осталась лишь сырая искренность.       — У меня... в эльфийских лесах, — она начала, глядя поверх его плеча, в прошлое, — осталась сестра. Родная. Я любила её до беспамятства. До боли в сердце. И старалась... — её голос дрогнул, — быть для неё примером. Тем, на кого можно равняться.       Она замолкла, собираясь с духом, прежде чем выговорить самое горькое.       — Но когда я приняла сторону людей, в памяти навеки отпечаталось одно — её взгляд. Холодный и пронизывающий, точно лезвие. В нём не осталось ни капли прежней нежности, лишь безраздельная ненависть — осуждающая, угнетающая, взгляд, который кричал, что она никогда меня не простит.       Плейми наконец-то встретилась с Дэйфом глазами, и в её изумрудной глубине плясали отблески давнего, но незажившего шрама.       — И то, что я испытала в тот миг... Это было очень похоже на твой страх, Дэйф. Та же пустота. Та же безысходность. Потому что я поняла… — Она прошептала почти беззвучно. — Что хоть она и жива, и дышит под сенью деревьев... поговорить с ней, встретить её взгляд без этой ненависти... я больше не имею права. Даже мечтать об этом не смею.       Она замолчала, позволив атмосфере взаимного понимания проникнуть в них, а не одиночества. Собравшись с мыслями, она выпрямилась, и продолжила:       — Я знаю тебя давно, — начала она, твёрдо глядя на него. — И вряд ли бы ты позвал меня сюда лишь для того, чтобы показать могилу. Что на самом деле мы здесь делаем?       Паладин замер на мгновение, его взгляд скользнул по потёртому камню, прежде чем снова встретиться с её взглядом.       — Я пришёл за советом, — прозвучало на удивление просто. — Его советом. Он всегда знал, что сказать. — Дэйф сделал паузу, и следующую фразу произнёс с обезоруживающей прямотой, от которой у Плейми перехватило дыхание. — И я хотел познакомить тебя. С этой частью моего прошлого. Потому что я верю тебе, Плейми. И доверяю. Как себе.       От этих слов у неё подкосились ноги. Мир на мгновение поплыл перед глазами, и она инстинктивно сделала шаг назад, едва не споткнувшись о неровный камень пола. Доверяет. Как себе. Эта фраза, произнесённая его голосом, прозвучала громче любого признания. Весь её внутренний огонь, всё её обычное красноречие обратилось в пепел, оставив лишь ошеломлённую, трепетную пустоту.       — Что... — её голос сорвался, и ей пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. Она смотрела на него широко раскрытыми, полными неверия глазами. Но, собрав волю в кулак, быстро переключилась: — О каком совете ты его спрашивал?       Паладин ответил не сразу. Он повернулся к плите, и его профиль в полумраке казался высеченным из камня — безжалостным к самому себе.       — Король поручил мне найти участника для Кубка Титанов, — наконец прозвучало из его уст. — Не просто участника. Того, кто способен победить. Времени почти не осталось. — Он сжал кулаки, и тишина наполнилась напряжением невысказанного отчаяния. — Я пересмотрел всех в Ордене. Никто не подходит. Уверен, что и в Академии подходящего кандидата тоже нет. Королевство и так дышит на ладан... А я... не могу подвести короля. Не могу подвести всё королевство. Не могу…       Он ударил кулаком по грубой земле, но звук получился приглушённым, бессильным.       — Вот я и пришёл... спросить совета. Может, я просто не там ищу.       Плейми замерла, чувствуя, как атмосфера вокруг сгущается, наполняясь тяжестью его долга. И тогда Дэйф повернулся к ней. Его глаза в темноте горели не светом паладина, а каким-то внутренним, почти мистическим огнём убеждённости.       — Сердце мне подсказывает, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в шелесте пыли, — что нам нужен не силач, не знатный родом. Нам нужен человек, чья душа не запятнана. Чьи мечты... всё ещё наивны. Тот, кто излучает свет, и кому свет отвечает взаимностью. — Его голос дрогнул, и в нём впервые прозвучала не только скорбь, но и болезненная надежда. — Тот, кто был бы... похож на него… на моего покойного друга.       Плейми слушала, затаив дыхание, и по её лицу расползалось странное выражение — озадаченности и постепенно нарастающего понимания. Когда Дэйф умолк, в её глазах вспыхнули знакомые искорки, но на этот раз не дерзкие, а мягкие, почти нежные.       — Знаешь, — начала она, и её голос приобрёл тёплую, задумчивую тональность, так непохожую на её обычный игривый тон, — порой кажется, будто судьба обожает самые простые сценарии. Мы тратим силы, гонимся за чем-то далёким и туманным, роем землю в поисках алмаза... а он, оказывается, всё это время лежал у нас под ногами. Просто нужно было перестать смотреть вдаль и опустить взгляд.       Она сделала небольшой шаг к нему, и её огненные волосы, выбившиеся из-под платка, словно излучали собственное свечение в полумраке склепа.       — А ещё, — продолжила она, и в уголках её губ дрогнула мудрая, чуть печальная улыбка, — самая желанная находка имеет обыкновение являться именно тогда, когда ты перестаёшь целенаправленно искать. Когда ты выдыхаешь, отпускаешь свою хватку и просто... начинаешь видеть. Не глазами, которыми сканируешь ряды кандидатов, а сердцем. Может быть, ответ на вопрос не в списках Ордена или сводках Академии. Может быть, он гораздо, гораздо ближе.       Пространство между ними, ещё мгновение назад наполненное весом её намёка, застыло в напряжённом ожидании. Плейми видела, как в глазах Дэйфа борются скепсис и та самая болезненная надежда. Она отвела взгляд, уставившись в сырую мглу катакомб, вглядываясь в глубины собственной памяти.       — Знаешь, пока тебя не было, — начала она, вылавливая образы из недавнего прошлого, — мне пару раз довелось проводить занятия в стенах твоего Ордена. По указу короля. — Она слегка сморщила нос, вспоминая. — Мне поручили группу, где был тот... преступник.       Она сделала паузу, пытаясь разглядеть в памяти лицо.       — Он мне запомнился. Выделялся. Не могу сказать чем... Взгляд, волосы, наверное. Не такой, как у всех. — Она развела руками в лёгком смущении. — Но имени его, увы, я не запомнила. Слишком уж я была занята, пытаясь вбить азы магии в непробиваемые головы твоих подопечных.       Дэйф, до этого момента неподвижный, как изваяние, вдруг выпрямился. Его взгляд стал острым, сфокусированным.       — Лайнес? — отрубил он, и имя прозвучало ясно, как удар клинка.       Плейми широко раскрыла глаза, и по её лицу разлилось облегчённое удивление.— Да. Точно, Лайнес… так его звали! — воскликнула она, щёлкнув пальцами. — Лайнес. Вот чёрт, а я уже думала, это имя навсегда вылетело у меня из головы.       Взгляд Дэйфа, на мгновение вспыхнувший осмысленным огнём, снова померк, словно его накрыла тяжёлая, привычная тень. Он медленно покачал головой, и его голос приобрёл ту же безжалостную к себе твёрдость, что была в нём в начале их разговора.       — Лайнес... — произнёс он, и в этом имени прозвучало нечто, среднее между одобрением и сожалением. — Да. Он обладает даром. Чистым, неотёсанным, как алмаз в грубой породе. И дух в нём горит тем самым светом, о котором я говорил. — Дэйф сжал кулаки, и его следующая фраза прозвучала как приговор, вынесенный самому себе. — Но его путь лежит в ином месте. Он не может быть кандидатом. Не сейчас. Возможно, никогда.       Он умолк, и вновь повернулся к плите, словно ища в её молчании оправдания для этой полуправды.              — Причины... — голос Дэйфа стал тише, но твёрже, — скрыты за стенами куда более прочными, чем стены этой усыпальницы. И некоторые двери, однажды запертые, не должны быть отворены. — Он не готов. Слишком зелёный. Слишком... хрупкий. Бросить его в горнило Кубка Титанов — всё равно что бросить необожжённую глину в кузнечный горн. Он не выдержит. И сломается. А я... я не позволю этому случиться. Не с ним.       Плейми наблюдала за ним, за этой фигурой, разрывающейся между долгом и страхом. И на её губах, скрытых в тени, дрогнула не насмешливая, а твёрдая, почти нежная улыбка.       — Не готов он, — тихо, но очень отчётливо сказала она, и её слова, словно капли, упали в колодец его сомнений. — Но готов кто-то другой. Не ищи готового воина, Дэйф. Вырасти его. А кандидат... — она сделала паузу, давая ему прочувствовать каждое слово, — он обязательно найдётся. Иногда ему просто нужно, чтобы в него поверили чуть сильнее, чем он верит сам в себя.       После своих слов Дэйф замер, его рука нерешительно коснулась чего-то в складках плаща. Он достал не букет, а один-единственный, немного помятый за день, василёк.       — Мы с ним... в детстве, — глухо прозвучал голос Дэйфа, — бегали на васильковое поле. Это было наше место.       Он замер, глядя на хрупкий синий цветок, зажатый между его грубыми пальцами, будто держит не стебелёк, а хрупкое воспоминание.       — Я хотел оставить его здесь. Но...       Он резко, почти порывисто, протянул василёк Плейми.       — Возьми.       И в тот миг, когда её пальцы приняли хрупкий стебелёк, он сделал шаг. Всего один. Медленно, будто преодолевая невидимую стену, он поднял руку и кончиками пальцев коснулся её руки, прикрывающей цветок.       Прикосновение длилось всего мгновение — стремительное, тёплое, заключившее в себе всю его благодарность. За то, что была сегодня здесь.       Затем он отвёл руку, словно обжёгшись.       — Спасибо, — выдохнул он хрипло, уже отворачиваясь и делая шаг в сторону выхода. — Пойдём. Здесь слишком сыро.       Плейми застыла, ощущая на коже мгновенное, испепеляющее прикосновение. Оно отозвалось горячей волной, побежавшей от кисти к самому сердцу, заставив его учащённо забиться. В глазах потемнело, и на мгновение она забыла, как дышать. Всё её существо, обычно такое яркое и громкое, сжалось до размеров этого крошечного василька в её ладони и жгучего отпечатка его пальцев на тыльной стороне руки.       Он уже отошёл, его широкая спина растворялась в тени коридора. Не говоря ни слова, лишь кивнув, она ринулась за ним, словно боясь, что если замешкается, то звёздная нить, что только что связала их, оборвётся.       Они шли молча. Её мысли были хаотичным вихрем, кружащимся вокруг двух простых, но невероятных вещей. Он доверил мне свою память. Он прикоснулся ко мне. Она сжимала в кулаке цветок, боясь его уронить, и в то же время чувствовала, как по её руке всё ещё разливается тепло от того мимолётного касания. Этот простой полевой цветок был теперь самым драгоценным её сокровищем — хрупким мостом, перекинутым через пропасть его одиночества к её сердцу.       Когда они наконец поднялись по крутым ступеням и оказались в церемониальном зале мавзолея, где свет факелов уже не казался таким враждебным, Плейми остановилась.       — Дэйф.       Он обернулся, его черты, смягчённые тусклым светом зала, были усталыми, но уже не такими окаменелыми. Плейми, не говоря ни слова, ловкими движениями развязала узел под подбородком и сняла платок. Тот самый, что скрывал её огненные волосы и эльфийские черты от любопытных глаз стражи.       В её руках оказался не грубый, испачканный землёй лоскут, а тонкий, всё ещё хранящий лёгкий аромат полыни, который он заметил ранее. Она протянула его Дэйфу.       — Держи, — сказала она просто, и в её зелёных глазах плясали огоньки, в которых смешалась нежность с её обычной дерзостью. — Чтобы в следующий раз, когда пойдёшь за советом к старому другу, у тебя была достойная ткань, чтобы стереть пыль с камня. И... чтобы ты помнил, что ты не один.       В этом жесте была не просто благодарность. Это был ответный дар. Если он доверил ей память о своём детстве, то она доверяла ему частицу себя — ту самую, что скрывалась от чужих взглядов.       Дэйф замер, его взгляд скользнул с её сияющего, лишённого теперь укрытия лица на протянутый шёлковый платок. Воздух в мавзолее, казалось, застыл, наполняясь тихим, значимым трепетом. Медленно, с благоговением, он принял дар. Его грубые, привыкшие сжимать рукоять меча пальцы с неожиданной нежностью прикоснулись к тонкой ткани.       — Я сохраню его, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной убеждённостью, с какой он давал клятвы. — В целости и сохранности. И я обязательно верну его тебе.       Плейми улыбнулась, и это была не прежняя насмешливая или дерзкая улыбка, а тёплая, сокровенная, заставлявшая её изумрудные глаза светиться изнутри. Она сделала лёгкий, почти воздушный шаг вперёд.       — Знаешь, — начала она, и в её голосе зазвучала игривая, манящая тайна, — у людей есть одна прекрасная традиция. — Она слегка наклонила голову, и рыжие пряди, словно живые язычки пламени, коснулись её щёк. — Когда джентльмен возвращает даме её вещь, это считается самым изящным поводом пригласить её на ужин.       Она выдержала паузу, позволив словам повиснуть в воздухе, сладким и волнующим намёком.       — Так что, когда ты захочешь его вернуть... — её взгляд встретился с его взглядом, пряный и полный обещания, — пусть это будет не здесь, в пыли мавзолея. А где-нибудь при свечах. Желательно, чтобы в меню не было вековой пыли в качестве приправы.       Дэйф замер с платком в руках, и в его глазах вспыхнула настоящая буря. Суровые черты на мгновение смягчились, в них промелькнуло что-то неуверенное, почти растерянное, будто он стоял на краю пропасти, боясь и упасть, и сделать шаг назад одновременно. Уголки его губ дрогнули, готовые сложиться в улыбку, которую Плейми видела считанные разы.       — Я... — его голос, обычно такой твёрдый, прервался. Он смотрел на неё, на её лишённое теперь прикрытия лицо, озарённое дерзкой и в то же время надеющейся улыбкой, и казалось, все его принципы и суровые обеты в этот миг пошатнулись. — Плейми... — снова попытался он начать, но слова застряли где-то глубоко внутри.       Он так и не нашёл, что сказать. Вместо ответа он лишь ещё бережнее сжал шёлковый платок в своей ладони, и этот жест был красноречивее любых слов. В нём было и признание, и обещание, и немой вопрос, на который он пока не решался дать ответ. Повернувшись, он тяжёлой походкой направился к выходу. Плейми последовала за ним, и её сердце билось в странном, сладком ритме — ритме надежды.       Они вышли из зловещей прохлады мавзолея в пронизанный лунным светом ночной воздух. Звёзды, не видимые из-под земли, сияли над ними бесчисленными огоньками. Дэйф остановился, запрокинул голову и сделал глубокий вдох, будто сбрасывая с плеч тяжёлое покрывало склепа. Лунный свет серебрил его волосы и резкие черты, делая их похожими на изваяние из холодного мрамора.       Он долго смотрел в бездонную высь, где огни были рассеяны в вечном молчании. Когда он наконец заговорил, его голос был низким и лишённым прежней стальной уверенности, словно он обращался не к ней, а к самому небу.       — Мы — всего лишь оружие в этой большой игре. — слова падали медленно и тяжело. — Пешки на шахматной доске. Может показаться, что пешки — это некорректное слово, так как у нас есть власть и имя... — он горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любого крика, — но всё это не имеет значения. Это иллюзия. Статус не важен, как и титул. Все мы однажды умрём, выполняя приказ.       Он опустил голову, и его взгляд, полый и усталый, утонул в очертаниях спящего дворца вдали.       — Игрок жертвует королевой во благо короля, думая лишь о победе, и оказывается правым. Все восхвалят его победу, но никто не вспомнит количество жертв, принесённых им. — он сжал кулаки, и в тишине ночи хрустнули костяшки. — Я всегда понимал это. Но в глубине души... отрицал.       Плейми слушала, не шелохнувшись. Когда его голос смолк, повисла тишина, которую не решались нарушить даже ночные звуки. Она сделала шаг, не к нему, а рядом, чтобы смотреть на то же ночное небо.       — Да, — тихо согласилась она, и это было не признание поражения, а простое принятие истины. — Мы оружие. И пешки. И, возможно, ещё дюжина других метафор, которые люди придумали, чтобы описать своё бессилие перед чужой волей. — Она повернула голову, и лунный свет поймал влажный блеск в её зелёных глазах. — Но я смотрю на тебя, Дэйф, и я вижу не пешку. Я вижу человека, который только что стоял на коленях перед могилой друга. Я вижу паладина, который пришёл в склеп не за приказом, а за советом. — Её голос окреп, наполняясь тихой, но несгибаемой силой. — Игрок может двигать фигуры по доске. Но он не может заставить королеву скорбеть. Не может заставить пешку помнить. Не может приказать стали — чувствовать.       Плейми сделала последний шаг, сократив расстояние между ними до ничего.       — Ты прав. Нами движут. Нами жертвуют. Но нашу боль, нашу память, нашу верность... это они отнять не в силах. В этом — наша победа. Не в том, чтобы избежать жертвы, а в том, чтобы не дать ей обесцениться. Чтобы твой друг не стал просто «жертвой», а остался тем мальчиком с василькового поля. Чтобы мы, выполняя приказы, не забывали, для чего мы их выполняем.       Она коснулась руки, в которой он всё ещё сжимал её платок.       — Я понимаю тебя. Потому что вижу не главу Ордена, а человека, который устал быть оружием. И в этом человеке — больше чести и силы, чем во всей этой шахматной доске.       — Мне пора, — его голос прозвучал тихо, но уже с отзвуком привычной твёрдости. Он сделал шаг, намереваясь раствориться в ночной тени, ведущей ко входу в Орден.       — Дэйф!       Он обернулся на её оклик, и в его глазах снова мелькнуло то неуловимое смятение, что она успела полюбить. Плейми стояла, подобравшись вся, и лунный свет выхватывал из темноты бледное напряжение её лица, с которого наконец-то исчезла всякая маска.       — Пообещай... — её голос дрогнул, и она снова начала, заставляя слова рождаться сквозь перехваченное горло. — Пообещай, что ты не заставишь меня ждать возвращения этого платка слишком долго.       Она сделала шаг вперёд, и её руки бессильно сжались в воздухе.       — Я знаю, что ты не можешь пообещать ужин... — она махнула рукой, отмахиваясь от собственной дерзости, от всей этой игры в свечи и меню, которая сейчас казалась такой хрупкой. — Но пообещай, что ты просто... вернёшься ко мне. Скоро.       В этих словах не было ни кокетства, ни требований. Была лишь беззащитная просьба, вывернутая наизнанку надежда. Она просила не о романтике, а о самом простом и самом важном — о его присутствии в своей жизни. О том, чтобы эта нить, едва связавшая их сегодня, не оборвалась в суровых буднях и долгом молчании.       — Обещание… — это слово повисло в ночном воздухе горьким эхом. Дэйф потупил взгляд, его пальцы снова сжали шёлковый платок. — Это… тоже навевает воспоминания.       Он замолк, и казалось, тени вокруг них сгустились, наполнившись призраком прошлого.— Незадолго до его гибели я попал в передрягу, из которой не должен был выбраться живым. Тогда он… он нашёл меня. Вытащил. — Голос Дэйфа стал безжизненным. — Когда мы возвращались, я… поклялся ему. В благодарность. Пообещал что-то, чего не мог гарантировать. — Он поднял глаза, и в них стояла та самая, знакомая Плейми, бездонная скорбь, увиденная ею в катакомбах. — А он… он только улыбнулся. И сказал: «Никогда не давай обещаний, которых не сможешь сдержать. Как бы сильно тебе этого ни хотелось».       Фраза прозвучала как приговор, вынесенный самому себе из глубины лет. В ней была вся суть его вины — невыполненный обет, данный тому, кто спас ему жизнь.       Он резко кивнул, больше самому себе, чем ей.       — Спасибо. За вечер.       И, не дав ей вымолвить ни слова, не дождавшись ответа, он развернулся и шагнул в тень. Его высокая фигура растворилась в ночи так же бесшумно, как появлялась, оставив после лишь лёгкое движение воздуха и звонкую, оглушительную тишину.       Плейми осталась стоять одна под холодным сиянием бесчисленных звёзд. В руке она сжимала заветный василёк, а в ушах всё ещё звучал его голос, разбитый тяжестью старой клятвы. Эйфория от их близости медленно отступала, сменяясь щемящим пониманием, но ему не дали созреть, не дали перерасти в тихую печаль или сострадание. Всё смела другая волна — горькая, обжигающая, стремительная. Ярость.       Вся радость от встречи, всё тепло, что согревало её изнутри, улетучилось в один миг, словно его и не было. Боль от его ухода была острой и невыносимой, но теперь она горела не слезами, а огнём. Как он посмел? Как он посмел подпустить её так близко, позволить ей заглянуть в самую душу, а потом просто уйти, прикрывшись старой раной? Её собственная боль, боль от взгляда сестры, показалась сейчас детской обиженностью по сравнению с этой ледяной, беспощадной пустотой.       Она развернулась, и её плащ взметнулся. Девушка крупной походкой, отсекая сомнения, направилась в свой квартал. С каждым шагом из-под её каблуков вырывались и тут же запекались на камне огненные следы, будто её ярость, не находя выхода, материализовалась и капала на спящий город. Она не оглядывалась, не замедляла ход. Через время её фигура, прямая и негнущаяся, полностью скрылась в тени узкой улочки.       Следы же, оставленные ею, ещё некоторое время пылали на холодном камне, как незаживающие шрамы. Но без подписи её гнева и они медленно, по одному угольку, стали угасать, оставляя после себя лишь тёмные, опалённые пятна, которые к утру должен был смыть дождь.