Инклюзия

«Чёрный, будь моим помощником»       Тогда он не обратил внимание. Конечно, ведь Курильщик не мог сказать такое, приказывать ему, Курильщик не мог. Он просто посмотрел на Чёрного, растрёпанный, с красными пухлыми, как у девчонки, губами и выдохнул слова вместе с горьким сигаретным дымом, отравлявшим спортивные лёгкие. Просто так, как говорят совершенно обыденные вещи в Наружности… И наедине друг с другом, когда спадает необходимость разыгрывать душевнобольных наркоманов. Не имея ничего, о чём бы подумал Чёрный, в виду.       Курильщик просто сказал, как говорят о том, что за окнами — туманная погода и вот-вот будет дождь, так что колеса обязательно застрянут где-нибудь в грязи. Как сообщают о том, что сегодня контрольная и — тихим шёпотом — что было бы славно, если бы Изо ценилось учителями также, как математика и физика, от которых болит голова и хочется устроить саботаж, взяв пример с Шакала… «Чёрный, будь моим помощником»       Сказал Курильщик, а Чёрный подчинился, кивнул. Да, формулы вызывают головную боль; да, все колеса будут в грязи; да, он не против не расставаться в Наружности.       Он будет рад не расставаться, потому что уже достаточно взрослый, чтобы признаться самому, что так просто приют ему не оставить. И потому что у Курильщика губы пухлые и красные, как у девчонки, из-за постоянных покусываний; потому что в его глазах всегда удивление от того, что руки чёрные и маркие от грифеля; потому что иногда спешные движения и на лице следы от краски, как и на мягких, совершенно неколючих свитерах; потому что шепот иногда настолько неразличимый и тихий, что Чёрный не разбирает — просто наслаждается, как и обществом.       Ну и просто потому, что это была просьба. Простая просьба такой же «вороны», как он сам. Просьба пухлыми губами в декорациях Псовой ванной комнаты, просьба голубыми глазами и немного детским взглядом.       Именно, что просьба.

***

— Когда сегодня придут Рейнхольды, Чёрный?       Курильщик не оборачивается на него, внимательно рассматривающий переделанный в галлерею коридор между гостиной и кухней. Картины там нисколько не вызывающие аппетит, но всем всё равно, и особенно всё равно Курильщику, потому что он сам рисовал их и сам просил развесить в определённом порядке, высоте и расстоянии. — Я, что, твой чёртов агент? — хмурится Чёрный, поправляя очки в тонкой, изящной оправе. — В половине седьмого.       Курильщик кивает. Вообще-то он давно уже не Курильщик, а известный художник Эрик Циммерман, но и Чёрный давно уже не Чёрный, однако никого из них это не волнует. Дом остался с ними в кличках и странной любви Курильщика к другим вышедшим в Наружность, которую активно поддерживает Чёрный, признавая, что и Сфинкс-который-не-Сфинкс и ЛэриСпица-которые-семейная-пара и многие другие — те детали, которые связывают его - их - с Домом, врываются в уединенный мир и дают понять, что Дом был не между ними, Дом был для всех и для всех останется…       Чёрный больше не Чёрный, но он к своему возрасту ведёт себя как мальчишка, отказываясь признавать это. Признавать то, что он является помощником известного в Германии Эрика Циммермана, "Гигера-младшего", если верить одной из статей… Ведь он помощник Курильщика, ставшего известным художником и самовлюблённо развесившим по всему своему дому свои собственные картины.       И Чёрный таким останется.       Когда приедут Рейнхольды купить картину под названием «Аппетит». Когда приедет Генри Касэлл, или Кок, потому что такой же грузный, ничего не понимающий в готовке, и скажет, что выставка в следующий четверг и надо до пятницы этой недели предоставить картины.       Когда приедет десятка два других людей, обычных людей, которым даже Курильщик устанет придумывать прозвища, заинтересованных покупкой его картин.       И, конечно, Чёрный останется таким, когда привезёт Курильщика в их неофициальную, потому что люди в Наружности верят, что калясочник — существо безполое и андрогинное, спальню. Когда ещё раз оглянет увешанные всякой чепухой стены и не увидит ни одной картины Курильщика, когда отойдёт и сядет рядом на кровати, совершенно кощунственный по отношению к лишенному ног существу.       Когда кощунственно протянет существу сигареты, в который раз отметив худобу в покусанных ранней стадией артроза запястьях. — Рейнхольды правильные. Я люблю их.       Говорит Курильщик, впуская очередную порцию дыма в свои лёгкие и смотря на Чёрного и его правильную-чёрную оправу его очков. Вообще-то, Чёрный давно уже не Чёрный, вообще-то и эта спальня — не спальня 4-й, но Курильщику всё равно. Он курит, смотря на высокую крепкую фигуру перед собой, понимая, что Дом остался с ним удивительно долго, удивительно прочно привязав к себе Курильщика. Не приют, не детский дом, а именно Дом, с его беспорядочными правилами, с его расписными стенами, с его непонятными тайнами и горькими настойками, аналогов которому он до сих пор не нашёл, сколько бы не пытался. — Из-за того, то любят твои картины? — спрашивает Чёрный в ответ, снимая рубашку и оставаясь в простой спортивной майке. Приподнимает уголок губ, оборачиваясь, ловя пухлые, как девчонки, губы в фокус… То, как они обхватывают сигарету. — Да. Из-за этого. Из-за того, что любят мои картины, — повторяет Курильщик, осматривая незнакомо-знакомые декорации, вспоминая и сопоставляя, обхватывая сигарету плотно, выпуская дым тонкой витееваой струйкой, совсем не напоминающей извечные благовония.                         Вкладывая в свои слова куда больший смысл и спрашивая себя, мысленно, ловя на сравнении со Сфинксом и его привычками, смотря пристально и внимательно, уже — не нервируя.       Чёрный кивает. Он понимает, улучив себя на следующей за пониманием мысли: если бы не жизнь с Курильщиком, смысл слов остался бы для не более, чем сухим фактом, обыденной странной фразой, какие любили большинство Домовских. Чёрный видел за годы множество пустых, нарисованных лиц и фигур, которые любили моду, любили всё, что модно, и наверняка ужасались и кривились, увидев новокупленные картины в своём доме после очередной лихорадки. Чёрный также мог видеть и тех самых «Табакиподобных», которые с остервенением наркомана скупали и вывозили картины, отправляя их, наверное, к остальным сотням тысяч где-нибудь в подвале-на-чердаке, чтобы уж точно понять, за что Курильщик так ценит этих чопорных филлипинцев, которым самое место в Германии на плаката годов этак 50-х. Чёрный не считает их «правильными», как и любых других людей. По правде сказать, к своим годам, он так и не осознал, что «правильно» в человеке для него, но знал точно: Курильщик вписывался в это «правильно» всеми своими руками и колёсами.       Чёрный смотрит на него, кидает взгляд некогда ясных голубых глаз, теперь отчётливо-серых из-за дорогих очков в тонкой оправе. Курильщика улыбается ему уголками губ, вновь подносит сигарету, чтоб сделать затяжку и вдохнуть никотиновую горечь. Уже не думая о том, что он здоровее лошади. — Поедем на море, Чёрный?       Спрашивает Курильщик выдохом сигпретного дыма, и Чёрный не может отказать.