Не называй меня папочкой

      Среди змеинника, поделенного на любимчиков и изгоев, созданного Валентино, статус главной суки нужно было еще заслужить и Энджел справился с этим заданием на ура. Его невзлюбили с первого рабочего дня, когда Энджел отказался играть плохой сценарий, и устроил драку с Кэтти Килджой — застарелой ведущей, что рискнула высмеять нового актера. В то время как другие новички волновались, пытались угодить и попадали под каблук сильнейших, Энджел всегда вел себя так, словно все остальные не больше, чем грязь из-под ногтей.       Все считали Энджела звездой-однодневкой, пока его имя не продержалось в топе #1 целое десятилетие. Постепенно коллеги осознали, что получить критику Энджела Даста — настоящая привилегия, а не наказание. Критику Энджела боялись и одновременно жаждали. Парень, который без страха кричал на Валентино за отсутствие букета и прилюдно отчитывал Вокса за отмену съемок просто не мог не восхищать!       Энджел каким-то образом знал все: как хорошо выглядеть на камеру и как нужно работать с дикцией, умел выкручиваться, когда все ломалось, словно снимал намного больше, чем порно. Когда неопытная Каролин Бу порвала платье, сшитое самой Вельветт, и разрыдалась перед сценой, Энджел придумал, как это обыграть, подговорив парней разорвать ее одежду на камеру, чтобы фиолетовая мигера не порвала саму Каролин. Когда вредный, но легендарный режиссер Секстор хотел разорвать рабочий контракт с Валентино из-за его невыносимого характера, Энджел спас порнокартину волшебным отсосом, за что потом получил премию, обогнав Тифанни Титфакер. Даже когда враг Вокса поставил через дорогу студию звукозаписи и установил на улице колонки, включающиеся только во время съемок, мешая актерам отрабатывать законные часы громкой музыкой и радио, Энджел выглядел так, словно знал как прекратить эти адские звуки. Никто не понял, как именно Энджелу удалось его одолеть, но через два дня Вокс свято верил в то, что победил своего сильнейшего врага, а Энджел в ответ на расспросы как он утихомирил самого Радио Демона, отмахивался и говорил что даже не ходил к нему. Он отводил глаза и улыбался, и только самые опытные актеры сомневались, что Порностудия пережила шторм без его вмешательства.       Таким видели Энджела на рабочей площадке и никто не видел количество порванных чулков и синяков под шеей, оставленных лично Валентино в гримерке, которыми Энджел расплачивался за свой хороший вкус…       Энджел не слишком сильно сближался с благодарными коллегами, в отличие от своей соперницы Титфакер. Он не принимал приглашения на свидания, отказывался от шоппинга, и на все корпоративы ходил только под ручку Валентино, что Энджела называли личной собачкой.       Никто не мог и подумать, что Энджел на самом деле всегда предпочитал роскошным посиделкам с черной икрой простые забегаловки с фастфудом. Лишь в этих местах заносчивая порнозвезда скидывала маску и становилась простым парнем, обожающим бургеры и картошку с термоядерным кетчупом.       Вся убитая итальянская семейка Энджела перевернулась бы в адских гробах, если бы узнала, что он покупал себе ненастоящую пиццу — и из-за этого Энджел обожал фастфуд! Он знал, что его там не стал бы искать ненавистный парень. Он врал ему, что уходит на шоппинг и отдавал свою карточку какому-нибудь бомжу, и пока Вэл получал на телефон уведомления из баров и ювелирных, Энджел спокойно отдыхал в самых грязных закусочных Ада. Самого Валентино раздражала даже сама идея дешевой еды, не говоря о том, что он часто щипал Энджела за бока, а Энджел, живущий от голодовки к голодовки, мстил ему перееданием.       Там же в кафешках Энджел проводил редкие трезвые вечера с Черри — подруга не чувствовала себя обделенной как в дорогих ресторанах, ведь могла купить себе бургер по карману, а самое главное — не уходила подцеплять себе парня для оплаты счета и время в кафе было посвящено исключительно им. Иногда находились идиоты, желающие подцепить порнозвезду по дешевке, но их заляпанные футболки отталкивали и Энджела, и Черри.       К сожалению, безопасность фастфуда окончилась, когда Вокс просек популярность замызганных ресторанов среди массового зрителя и выкупил себе целую сеть в городе, чтобы натыкнуть внутри своих зомбоящиков. Энджел принципиально решил туда больше не ходить, но скучал по картошке из MiniDog. Неудивительно, что эта жирная масса стала первым, о чем начал мечтать, когда проснулся и почувствовал дикий голод.       Баночки пива, брошенные Черри Бомб у двери, дразнили его, но Энджел из принципа никого не звал себе на помощь. Не после того, как его комнату посетила королева Ада и высмеяла его. Только светлячки, оставленные в коробке, заставили Энджела немного смягчиться. Любопыство и восхищение заставили Энджела громко позвать того, кто по его мнению, мог устроить такой подарок.       Это могла быть Чарли, обожающая сентиментальные жесты. А может это была Ниффти, с которой Энджел часто спорил: Ниффти говорила ему, что жуки прекрасны, а Энджел говорил что они все маленькие уроды. Если Ниффти нашла жуков, которые по-настоящему красивы, Энджел бы признал, что был все это время не прав.       Возможно, светлячков принес Хаск, найдя их где-то на мусорке. А может их создал сам Люцифер. Он вполне мог бы сказать, что оживил одну из картин своей жены, и та женщина, которую встретил Энджел — на самом деле не больше, чем ожившая копия, созданная из воспоминаний о любви, также как и эти светлячки.       Но в глубине души Энджел знал, что ни один из них не ответствен за эту коробку. Энджел уже видел таких светлячков однажды…       — Дорогой друг, что с твоим лицом? Как будто с того света вернулся! Ха-ха!       Красные волосы, бордовый полосатый костюм без единой складочки и монокль, в котором отражались парящие зеленые точечки. Безупречная ухмылка до ушей, словно между ними никогда не происходило ничего страшного. Насмешливые огоньки в оленьих глазах.       Задраные уши, которые слегка шевелились.       Аластор смеялся, наклонившись над кроватью Энджела.       — Замолкни, — Энджел отбросил одеяло, и приподнялся, вглядываясь в чужое лицо.       Не верилось, что он правда пришел к нему. После того, что Энджел кричал ему… О безразличии и отсутствии поддержки. После той сцены в его комнате и устроенной подставы. После сцены с Адамом… Почему он пришел?       Он смотрел на не закрашенные впадины под глазами, на глубокие морщины в их уголках и на носу… Он искренне пытался его узнать, соотнести со своими фантазиями. Но чем больше он старался тем сильнее болела голова и тем хуже он себя чувствовал. Ни одна из версий, которые он придумывал никогда не сходилась с версией, в которой простой грешник мог иметь что-то общее с суккубом, убившем своего брата в порыве злости.       Такова была картина мира, которую теперь видел Энджел. Последние две недели он считал, что родился в Аду, часть жизни прожил на земле только из-за долга суккуба — ведь такова доля суккубов. Прежде чем начать накапливать энергию с помощью секса, они должны были вырасти среди людей и узнать, какие у них повадки, чтобы не пугать своих жертв. Многие рождались от беременностей обычных людей, прежде чем их заберут в Ад и расскажут об их миссии. Только Молли и Энтони не жили полноценно на земле, работая в Аду на свою огромную семью с первого дня, как только научились заботиться о самих себе.       Энтони много раз злился на свое бессильное положение и сбегал из своей семьи, но много раз возвращался, пока однажды не попал прямо под первую чистку, настолько неаккуратно, что едва не угодил к ангелам под копья. Ему повезло спрятаться под одним из обломков, но по какой-то причине Энтони не смог оторвать взгляд от ангелов, ему понравилось, как они раздирают противных людишек. Ему даже не было страшно раскрыться, хотя он и не стал выходить. Неудивительно, что Энтони внушил себе столько ненависти. От одной плохой попытки повторить с собой тоже самое, что ангелы делали с грешниками, он потерял и сестру, и брата. Если Энджел еще надеялся, что Молли когда-то его простит и позвонит ему снова, то на чудесное воскрешение брата он уже не надеялся.       Сколько Энджел бы не мучился, сколько не пытался что-то вспомнить и признать настоящим, он не понимал, что любой поиск правильных воспоминаний с Аластором — заранее проигранная игра. К несчастью никто другой также этого не понимал — ни Люцифер с его простыми советами, ни Вэгги с ее раздражением и злостью, ни даже Чарли, которая больше всех расспрашивала Энджела о его самочувствии. Даже Хаск, тот кто хвастался проницательностью, так и не понял, что с Энджелом. Аластор тоже не отличился особой внимательностью, озабоченный своими внутренними сомнениями. Но Мимзи прекрасно слышала все, что говорил Энджел в машине, когда угрожала ему расправой.       Руки женщины тряслись, когда она оказалась у себя дома. Она несколько раз промывала их под струей воды и терла лицо. Тушь некрасиво размазалась по щекам, а горячая вода не разглаживала морщин.       Мимзи понимала, что лучший друг скоро узнает, что она сделала и возненавидит ее и поэтому так боялась. Она не знала ничего об особом положении Энджела, и о его новой версии воспоминаний, но она знала, что Энджел наравне с ней мечтал о смерти. И если ублюдок проболтается или пожалуется Аластору на это, тогда тот точно убьет ее.       Потому что Аластор совершенно точно презирал суицидников.       За свою жизнь Аластор многое прощал Мимзи. Она могла украсть или обсчитать его деньги, могла забыть про его дни рождения или даже невольно подставить его перед полицией из-за своей болтливости. Но он не хотел слушать ничего о ее состоянии. Любые угрозы Мимзи он воспринимал не больше, чем назойливое требование внимания, которое он ненавидел. Он прямо говорил ей: «Мимзи, ты можешь просить у меня деньги, но не смей даже заикаться, что ты собиралась…». В другие разы Аластор просто обсмеивал все ее попытки, и Мимзи приняла это за должное, пока не узнала от него, что на самом деле Аластор ненавидел слабость по более личным причинам.       Его родной отец застрелил себя, когда ему было всего пять, оставив их двоих с матерью разбираться с его долгами. Мимзи успела застать его маму живой, почувствовать ее доброту и нежное сердце, которых не было даже у ее родной матери и, конечно, Мимзи ее глубоко уважала. Но только мнение Аластора и его матери на отца расходились: она защищала мужа до самого конца, а Аластор презирал его, убедившись, что любой побег от проблем — это не больше, чем трусость.       Но Мимзи умела справляться с переменчивым настроением Аластора, и смерилась даже с трепетностью, которую он поддерживал в отношении охранения своей частной жизни. Откуда она могла знать, что Аластору близок Энджел?       Мимзи никогда не думала, что Энджел может быть кем-то близким Аластору. Она и понятия не имела о его чувствах, в которых тот ей признался только сегодня. И никогда ничего не слышала об их романе. Но почему? Неужели она не доказывала всю жизнь, что способна хранить секреты?       Что ей делать?       — Почему ты ничего не принес для меня? — Энджел старался не звучать так, будто обиделся, но старые воспоминания требовали отвлечения. И что могло ему помочь, чем несколько безделушек?       Аластор закатил глаза и отвернулся. Он схватил несколько цветов из чужих намогильников, открыл рот и вытащил с языка марку, наклеил ее на лепесток, и связал букетик каким-то дождевым червем, взявшимся не пойми откуда. Аластор не успокоился, и взял руку Энджела и выложил в нее сдачу — четыре дождевых собратьев паренька на его букете.       Энджел стряхнул их на пол и вытер руку о простынь.       — Да, шоколад в подарок я у тебя точно никогда не попрошу.       Аластор смотрел за тем как черви ползут по ковру, зарываясь в мягкий ворс, и печально вздохнул.       — Ох, боже, ты так жесток. Невыносимо жесток.       — Это ты принес их сюда.       — Я просто подумал, что тебе может пригодится прикормка.       — Я что, рыба по-твоему?       — Нет, но я думаю тебе нравятся рыбы. Может однажды ты пойдешь на рыбалку и возьмешь их с собой.       — Ты… думаешь… что мне нравятся рыбы? Ты умеешь… Думать? — Энджел расхохотался, и случайно вытерся грязной рукой. Он зажмуриться и заругался под нос, но Аластор подал ему салфетку.       — Помнишь, ты обещал мне услугу? — между делом напомнил Энджел.       — Помню, — осторожно ответил Аластор, изображая не особо радостное лицо. — Ты хотел, чтобы я освободил Чарли и Хаска от обязательств.       Энджел покачал головой.       — А еще я просил тебя не врать мне и ты обещал мне обо всем рассказать. Но ты устроил ебанный цирк с болезнью. Приятно, что мои слова не проходят мимо, — Энджел уперся подбородком в ладонь. — А-та-та-та! Закрой рот. Я только проснулся, все болит, и у меня осталось куча нерешенных проблем, которые никуда не делись. И я даже не могу встать с постели, чтобы решить половину дел.       — Знаю. Но если половину проблему можно решить деньгами, значит, это не такие и важные проблемы.       Энджел хотел закатить глаза, но ему на колени внезапно лег толстый конверт.       — Ты че решил меня подкупить? — опытной рукой Энджел вскрыл бумагу и купюры заплясали в двух опытных парах рук.       Шестедясят, семьсот, тысяча…       — Это твой выигрыш. Хаск просил передать.       Энджел сжал губы.       — Но здесь не хватает.       — Правда? Я поговорю с Хаском и выясню почему друг тебя обделил.       Всего и так хватало, но Энджел, по крайней мере, рискнул запросить больше! Он быстро отобрал часть купюр.       — Держи. За чек, который ты сунул мне.       Аластор вернул ему деньги.       — Нет, тебе они нужнее. Это компенсация за травмы, которые ты получил.       — Тогда эта часть за спасение, — Энджел настойчиво вернул купюры.       — Но я не уберег тебя полностью, поэтому не возьму денег, — Аластор ухмыльнулся и сунул их назад. — Но я хочу вместо оплаты кое-что другое. Скажи, откуда у тебя хранятся такие суммы и почему ты… Не слил их в казино сразу? Или не пробовал выкупить свой контракт.       — Так вот как ты узнал про меня и Мимзи.       Энджел удивился на самом деле — он думал, что Аластор пришел только ради своей подруги. Видел ли он как Энджел садился в тачку с Мимзи?       — Будь душкой, исполни одно мое желание, — Энджел передал Аластору тридцать баксов, — купи мне колы и фри. Тогда я «добровольно» отвечу на твой вопрос.       — Испортить аппетит… вот чего ты на самом деле хочешь?       — Отравить себя стряпней Чарли или отравиться химикатами? Выбор очевиден.       — Ты только что дал мне весомый аргумент, хотя я не сильно не восторжен идеей пройтись по самым злачным местам Ада.       — Зря. Тебе же полезнее будет, — Энджел слышал, как скрипнули чужие колени, когда демон встал. Ну, если бы он был одним из тех, кто посещал занятия Энджела, он не страдал бы от несгибаемых колен… Спины… Энджел не контролировал пошлую ухмылка, растянувшуюся на губах. Он смотрел на чужую спину вплоть до момента, пока за ней не закрылась дверь с фотографиями.       Энджел сделал этот коллаж давным-давно — на этих фотографиях он был со всеми, помимо Аластора. Энджел внезапно заметил утенка в кепке рядом с собой, того самого, которого Люцифер подарил ему в первый день того происшествия. Внезапно он его разозлил и Энджел швырнул его прямо в дверь. Глупый кусок резины не только ему не помог, но и, казалось, смеялся над ним все это время. Отскочив от двери, утенок попал в банки с пивом и с грохотом перевернул их.       В одиночестве Энджел быстро заскучал и пожалел, что выгнал Аластора. Что-то подсказывало, что своим присутствием Аластор бы мог создать отвратительную натянутую тишину, которая бы отпугнула его будущих гостей и заставила бы тех чувствовать себя неуютно в его комнате. Ведь Энджел даже и не представлял насколько сильно ему понадобится подобный человек после.       Потому что когда Чарли наконец увидела его проснувшимся, она устроила целое представление на коленях и со слезами. Она бесконечно извинялась перед ним, не слушая его слабые возражения, и собрала всех остальных. Пусть Энджел и радовался им, что-то заставляло его чувствовать неловкость от расспросов о самочувствии.       Когда про него перестали говорить, Энджел наконец расслабился. Чарли начала говорить о своих родителях, оставшись с ним наедине. Она рассказала, как Лилит случайно узнала о ее аборте, но не стала ее ругать, но призналась, что ничего не рассказывала о позорной связи с другом отца и что Энджел единственный, с кем она когда-то говорила об этом. На секунду Энджелу даже стало стыдно, что он уже передал ее секрет Черри и Хаску. Кроме этого, Чарли рассказала, что Черри очень стыдно перед ним, но Энджел убедил его, что он и так знал, что Черри не собиралась его сбивать, ведь он сам прыгнул под колеса, доблестно спасая Мимзи. Он даже оправдал Мимзи, не рассказывая ничего о похищении и истории в казино. Чарли же ему сказала, что Аластор и Мимзи помогли донести его, и, узнав, что Энджела несла девушка, а не сам Аластор, Энджелу даже стало обидно. Неужели он недостоин того, чтобы его носить на руках? Когда Чарли сказала, что Адам лежит в одной из комнат, связанный и все ждут его пробуждения, Энджел не удивился. Но как только Чарли заявила, что ее родители хотят устрить ужин на весь отель и сообщить миру что-то важное, Энджел… испугался. Потому что Чарли очень хотела, чтобы он присоединился к ним, но из-за того, что Энджел прикован к постели это попросту невозможно.       И именно тогда к Чарли пришла самая тупая идея из всех идей, что когда-то приходили к ней в голову. Она заявила, что они устроят ужин прямо в комнате Энджела. Не слушая ничьих возражений, даже самого Энджела, Чарли поставила родителям ультиматум и Король с Королевой, словно на зло, согласились.       Энджел не мог пережить подобного предательства — ладно, стерва Лилит, ладно, глупая Чарли, но Люцифер… Он совсем потерял мозги из-за счастья, вызванного приездом своей жены и приказал всем подготовиться к манерам Лилит.       Пока возле кровати Энджела новые слуги ставили стол на десять персон и сервировали его по королевскому этикету от Энджела требовалось делать ровно тоже самое, что и в порностудии — лежать без согласия и имитировать бурный восторг. Через полчаса напротив Энджела начали появляться первые блюда — крабы, которые были почти походили на земных, тарталетки с икрой и зеленью, каре из запеченных ягнят, карамельные яблоки, салаты, пахнущие апельсинами и зеленью, и в центре тушка олененка с тонким слоем мяса на выраженых суставах — словно месть за убитых уток во дворе. Напротив стульев для каждого участника ужина поставили по тарелке пармантье, который, как Энджел догадывался, сменят другие, не менее изысканные блюда.       Как на зло, голод душил его и раздирал ноздри головокружительными запахами: легкая гарь овощей, сочный сок фруктов, наваристые соусы и мясо, которое Энджел не мог попробовать, пока приготовления не закончатся. Изысканный ужин с Морнингстарами — вот что ему подавали вместо картошки фри, которую он ждал и о которой мечтал в начале вечера.       Словно в насмешку над Энджелом скатерти также начали появляться итальянские блюда, которые он когда-то сильно любил и вся комната порноактера преобразилась — Ниффти убрала все его секс-игрушки, вынесла вещи Наггетса и лоток на балкон, чтобы, не дай бог, не смущать Королеву, если Наггетс придет справлять нужду прямо во время ужина — ведь гораздо лучше вместо этого помучить его малыша, который тревожно забился ему в руки, когда их привычную комнату начали менять против их воли. Только тоска поросенка и его явный страх заставили Энджела отказаться от восхищения к высокой кулинарии. Энджел нежно, но смиренно поглаживал ушки своего взволнованного поросенка. Малыша, которым он дорожил больше, чем всем золотом мира.       

***

      — Что значит он скоро будет здесь! Он не может сюда приехать! Я не в лучшей форме! Да и у меня во рту… Ебаная куча проволоки… Да как я вообще объясню ему откуда у меня во рту взялась половина золота США!       — Ты все преувеличиваешь. Во-первых, твои брекеты даже милы, — лениво успокаивала его Молли. — Хотя, опять же, повторюсь, ты мог и не ставить эту кучу золота, — когда Молли как обычно начала умничать, Энтони не сдержался и закатил глаза. — И думаю твой друг по переписке не отвернется, когда увидит тебя настоящего… Ему ведь понравились наши фотографии, которые я вложила? Так, Тони, ответь, ты же ничего не сделал с теми фотокарточками, верно?       — А что если нет? Может быть… Я немного вырезал себя и отправил только твои карточки.       — Ты сделал что? Хочешь сказать, что он видел только меня? Это же были фотографии с пляжа! Тони! Мы же договарились! Ты говорил, что мы отправим совместное фото! Ну почему ты никогда не исполняешь обещания?       — Потому я и не стал присылать себя. У меня в то время был огромный шрам на животе, — Энтони провел рукой от горла до пупка, — Я был не в самой лучшей форме.       — А как же наша детская фотография из католический школы, которую ты хотел добавить?       — Там я выгляжу подростком. Я не хотел напоминать ему о том, что я младше. Иначе он бы запомнил меня таким.       — Ты и был ребенком, когда встретил его. Что? Не моя вина, что ходил побирался по улицам как нищий ради какой-то книжки.       — Ради комикса, Молли! Я делал это ради комикса. Разве я виноват, что никто не давал мне денег на газету?       Энтони познакомился Аластором, пристав к нему, когда тот гулял с какой-то подругой. Он потребовал купить ему комикс и Аластор почему-то согласился, но попросил больше так не делать. Больше Энтони никогда Аластора не встречал, а за этот комикс Энтони получил от родителей по шапке, но Энтони не позволил им выкинуть или порвать эти страницы. Он сохранил тот комикс, и до этого дня пожелтевшие листы гордо висели в рамке. И всякий раз, когда он на них смотрел, его щеки немного краснели. Молли никогда не понимала, почему Энтони настолько привязан к печатным рисункам. Она читала их вместе с ним, когда они были подростками, но не испытывала желания перечитывать то, что уже видела. Тем временем Энтони мог часами читать одно и тоже, и особенно, письма, которые отправлял ему Аластор. Молли даже не знала, откуда он вообще взял адрес этого мужчины! Единственное, на что она надеялась, так на то, что Энтони ценит его исключительно из-за хороших радиопередач.       — Зато я написал, что моя сестренка невероятно красива. Самая завидная невеста на весь Нью-Йорк.       — Ой, умоляю, прекрати. Я же на той фотографии даже не накрашена… И ты опозорил меня перед своим вдовцом. Горе мне. Раз уж ты так напуган, что он увидит твое лицо… Значит, он не приедет к нам?       — Но Молли, я не могу ему отказать! У меня нет на это причин.       — Скажи, что твоя сестра хочет, чтобы он отстал. Она не хочет, чтобы он звал тебя в какой-то Мичиган.       — Орлеан.       — Не сильна в политике, — Молли продолжала дурачиться, в то время как ее глаза двигались точно как маятник на часах, пока Энтони тревожно передвигался по комнате и думал. Желание увидеть настоящего Аластора сводило с ума, но страх, что он обо всем узнает… Об Энтони и приказе его отца… мучил еще больше.       — Погоди. У меня идея! Ты встретишь Аластора вместо меня. Ты же читала каждое письмо, ты легко притворишься мной! Ты можешь сказать, что взяла мое имя. Допустим… Наш отец был слишком строгим к тебе, а мачеха пыталась избавиться от тебя. Ты всегда чувствовала себя плененной как птица в клетке…       — И он обязательно спросит почему я не поехала с ним в дурацкий Орландо!       — Но для того, чтобы решиться на отчаянный шаг побег, тебе нужна была отчаянная смелость… Которую ты нашла в моем имени. Используя меня, ты могла писать кому угодно и не бояться, что папенька разорвет твои письма.       — Не забудь сказать про то, что ты сам без моей помощи даже слово корова не мог написать. Точнее скажи так: бедная необразованная Молли всегда просила братишку писать за нее, потому что никто не учил ее даже читать.       — Ты права! Если он спросит почему в письмах мой почерк, я так и отвечу!       — Ну, а если вдруг он решит, что я какая-то влюбленная девица, которая притворялась мужчиной ради его внимания… Ты сам знаешь, будь ты леди ваши письма звучали бы просто… недопустимо! Мне не нравится твоя идея! Не нравится… А что если… Он войдет в комнату… И сам влюбится в меня! Даже наша разница в возрасте недопустима. Что подумают о нас… Что скажет папа, когда поймет.       — А я думаю, отец бы обрадовался, если бы ты нашла мужа постарше. Молли, не смотри на меня так. Пожалуйста, пожалей меня, — взмолился Энтони, упав перед ней на колени. — Я никогда не думал, что попаду в такую передрягу. Умоляю тебя.       — Я правда не понимаю что плохого, если он увидит тебя таким. Ты не будешь носить эти вторые зубы вечно. В чем проблема показать себя настоящего? Разве смысл ваших писем не в том, что вы честны и рассказываете обо всех своих неудачах и мечтах?       Энтони задумался бы о ее словах, если бы был другим, но когда ты начинаешь ложь, ты должен идти до самого конца, иначе ради чего все начиналось?       Но Аластор и сам не был дураком. После того как Молли согласилась подыграть Энтони, и представилась настоящей отправительницей писем блеск в глазах мужчины угас, но фальшивая улыбка и манеры взяли над ним вверх. Энтони даже не открывал рта для приветствия, полностью пораженный, и просто кивал головой как болван.       Аластор нисколько не изменился в свои тридцать восемь. На волосах ни одной поседевшей волосинки, лицо гладкое, как у младенца, и очки добавляли ему юности. Энтони бы легко спутал его со своим ровесником, если бы встретил на улице в нынешние дни. Когда Аластор протянул ему руку для рукопожатия, Энтони чуть не выпучил глаза, но сделал вид, что хмурится, как серьезный парень, и крепко пожал чужую ладонь.       На свое счастье, он никогда не рассказывал в письмах о своих переживаниях, связанных с брекетами, поэтому не было шанса, что его узнают. К тому же он перекрасился в брюнета. Молли осуждала его за отказ от маминых волос, хотя ее слова ничто по сравнению с гневом Арчи — он бы избил Энтони за смену прически. Но зная, что брат вернется в город не скоро, Энтони мог позволить себе не только такую смену имиджа, но и поселить Аластора и Молли у себя, без страха что брат что-то там запретит. Все складывалось, по большей части, идеально — Энтони мог наблюдать за Аластором со стороны, Молли могла на время отказаться от отчего дома и почувствовать себя свободной женщиной, а Аластор… Аластор получал великолепную компанию. Энтони играл роль «недружелюбного недоверчивого брата» и старался сопровождать Молли с Аластором везде, куда бы они не ходили. И если Энтони заходил слишком далеко в игре «опекающий бесчувственный брат, противоположная личность той, что описана в письмах», то Молли тут же отвлекала Аластора, переводила внимание на себя, вспоминала что-то, о чем они говорили в переписке. Тогда Аластора меньше беспокоило, что Энтони постоянно провожает его злобным взглядом. Молли просто идеально отыгрывала роль свободолюбивой слегка мужеподобной девушки, отвечала на все вопросы Аластора, не зря она хорошо его знала. Аластор иногда удивлялся увлечениям Молли, особенно, когда та рассказывала ему об устройстве самолетов, а когда он задавал такие вопросы Энтони и тот не знал, что ответить, он смеялся и колко шутил что наиболее женоподобен из близнецов, видимо, Энтони, но не подозревая насколько он на самом деле прав. Из-за подозрений близких сердце Энтони всякий раз тревожно сжималось.       Он никогда не хотел, чтобы кто-то узнавал о его неподобающей страсти.       Поэтому Энтони спасал не только себя, когда начал врать. Он не хотел сближаться с Аластором, иначе он тянет его за собой в позор, даже если понимал, что никогда не получит ответ на свои чувства и знал, что Аластора разочаровала его ложь. Молли оказалась слишком сладкой, наивной конфеткой, совсем не похожей на дерзкую и колкую копию из писем. Энтони и так знал, что Молли легко довести до слез простой шуткой. А Аластор слишком много шутил, иногда мог задеть кого-то, и Энтони одновременно переживал, как бы Аластор не задел его сестренку слишком жестокой шуткой. Не рассказывал ли он ей страшилки про трупы из Орлеана?       К несчастью, сам, как и Аластор, Энтони любил жутко пошутить. Раньше все шутки ему приходилось вываливать на их старшего брата, но тот никогда не слушал Энтони с сильным интересом. Но когда появился человек, которому он мог в подробностях рассказать, как однажды вылил мешок со свинымм потрохами на брата, когда тот заходил в комнату…       Неудивительно, что Аластор не особо верил что Молли писала ему письма, но Энтони настолько тонул в чувствах, что не понимал этого. Словно в проклятие, Аластор сообщил, что приехал всего на две недели. В отношении Энтони эти две недели были ужаснейшими и самыми прекраснейшими в его жизни.       Но когда они подходили к концу, никакая страсть между Молли и Аластором не вспыхнула, а их дружба начала походить на внезапно разбитый кувшин — Аластор почему-то перестал также заинтересовано общаться с Молли, и потерял интерес к провокация и расспросам самого Энтони, и Энтони не мог не задуматься: а был ли смысл в той игре, если Аластор уже потерял интерес?       Но Энтони не хотел признавать, что он мог поступил нечестно не только с собой, но и Аластором когда встал на этот путь…       Энтони дождался, когда Аластор и Молли уйдут, для того, чтобы обдумать все в одиночестве. В отрыве от Аластора и дома, где все напоминало о его госте, он мог бы успокоить горячую голову, и потому Энтони рванул в свою мастерскую, единственное место где он прятался от всей семьи.       В основном его отелье привлекало дамочек за петьдесят, любящих пококетничать с молоды портье, осыпающим их особо тонкими комплиментами. Они таяли от его хвальбы, и смеялись, когда он снимал с них мерки, и особенно щедро одаривали. Но они и подумать не могли, за счет кого Энтони получал основной доход, позволяющий снимать здание аж в центре. А именно — от их мужей с крепкими стволами, сильно держащимися за репутацию.       Энтони вернулся после отпуска, когда ему едва не грозила потеря основного дохода, ведь не рисковал брать клиентов, и милые женщины все равно спрашивали о том, куда он пропал. Они поделились с ним несколькими прошлыми слухами и подозрениями. Они жаловались на то, что нашли у своих мужчин билеты на шоу какой-то распутной Энди Липшиц, снова не подозревая, что говорят об Энтони. В общем, Энтони врал не только Аластору, но и всем окружающим.       В этом же Отелье Энтони хранил весь свой реквизит для вечеров, которые не мог хранить дома у брата. Женская одежда, перчатки, шляпки, купальники для бурлеска — о занятии которым знали только его девушки по сцене. Они позволяли ему устраивать шоу два раза в неделю, а он дарил им костюмы со скидкой. А в их бизнесе хорошие ткани стоили настолько дорого, что ни одна из девушек не смела раскрыть его секрета даже ради хороших сплетен.       В этот вечер Энтони оттанцевал свою привычную партию и сидел в гримерке, когда Мейбл и Аби подошли к нему и заметили, что он какой-то несчастный. Энтони отнекивался, но девушки были настойчивы.       — Не забывай о том, кто учил тебя краситься, — Аби, женщина сорока лет, с пышными формами, подняла его подбородок, — Ты можешь дурить своего папашу и сестру, но от меня не отделаться фальшивой ухмылкой. Что тебя беспокоит?       — Сколько я бы не дрючила твою хореографию, ты так и не научился контролировать свое тело, — строго спросила младшая, но очень талантливая Мейбл.       — Я встретился с Аластором, — выдал Энтони.       — О боже, — выдала Аби, — Ты с ума сошел. Почему ты ничего не рассказал? Значит, скоро наш птенец уедет, — она выгнула спину, трагично наклоняясь.       — Тот самый пьяница? Что? Он окончательно проиграл в казино и приехал ютиться у вас? Что? Эби, Тони Энди сама говорила, что нормальный человек не проиграет фамильный дом в карты, — заявила Мейбл. — И что он хочет?       — Ничего, через три дня он уедет.       — Ты не выглядишь счастливой Энди. Тебе грустно прощаться?       — Ну вообще-то, — Энтони сдался, — я соврал ему. Я притворился, что никогда не писал ему. Я устроил все так, что он проводил все это время с Молли.       — И что?       — Теперь сестра заметила, что он не так уж и плох. Они дружат по настоящему. И отступать уже поздно. Да я не могу рисковать, если я признаюсь, что соврал… Я думаю это будет концом нашей дружбы. А так… У меня хотя бы будет шанс продолжать писать ему… Время от времени.       — Все настоящие хорошие отношения начинаются скучно, — заметила Аби. — Ты думаешь, что большая страсть признак любви, но на самом деле все начинается с доверия и медленных шагов.       — Зачем мне это?       Аби впихнула ему в руку бумагу и карандаш.       — Пиши. Я буду диктовать.       Энтони замотал головой. Но их взгляды были настойчивый и он сдался. Он облизнул кончик и принялся писать.       — Я не думаю, что он захочет приходить сюда.       — Но зато он увидит тебя во всей красе. Разве это не лучшее прощание с ним? Ты потеряешь больше, если не попробуешь.       Энтони волновался, но старался дождаться Молли и Аластора дома. Ужин уже почти остыл, и вернулся один Аластор.       — Где ты бросил мою сестру?       — Она сказала, что сегодня ее ждет отец. Я не захотел с ним знакомиться и проходить через этот ад и поэтому мы гуляли отдельно. Можешь ли ты перестать злиться на меня без причины?       — Я не злюсь.       — Ты бы еще швырнул эту тарелку мне в лицо, Тони, — спокойно заметил он.       Энтони вздохнул, понимая, что он вообще-то прав. Но Энтони так разочаровывала его собственная идея, что он срывался все чаще. Аластор не смотрел на него как на урода из-за брекетов, наоборот проявлял к ним интерес, и даже не узнавал его. Энтони все также не хотел признавать, что добровольно оборвал свой шанс на хорошее время. Он всегда портил свою жизнь.       — Эй, приятель, Молли, кажется, забыла утром передать тебе кое-что. Ее подружка будет выступать в эту пятницу. Она думает что тебе может быть это интересно.       Аластор раскрыл бумагу и во время чтения Энтони увидел как его взгляд немного потеплело от одного почерка.       — Невероятная Энди Липшиц устраивает аукцион? Почему милашка Молли решила, что мне это интересно? Мне бы самому от старых вещей избавиться.       Энтони слегка скорчился, когда услышал что его сестра милашка… хоть он и считал также, но по какой-то причине слышать такие комплименты от Аластора было… Неприятно.       — Каких вещей? Ты продаешь свой дом?       — Нет. Это личное.       — О да, ладно. Какой у тебя секрет? Давай подумаем. Тебе не нравится идея, что Энди продает свои вещи, но тебя зацепило не само предложение. Значит, ты не против самой идеи купить женскую одежду, но ты злишься не от того, что подумает твоя жена… Значит ее нет. О боже, вы что, разведены? — Энтони притворился что ничего не знает. Хотя ходил по тонкому льду напоминая о…       — Проницательно. Это значит, что ее просто больше нет.       — Мои соболезнования, — Тони сбавил улыбку, пытаясь разглядеть реакцию Аластора. Он не выглядел слишком взволнованным смертью.       — Нет смысда выжимать из себя сочувствие.       — Но я не выжимаю.       — Я не хочу говорить на эту тему.       — Послушай. Я не буду притворяться, что мне не все равно на смерть той, о которой я ничего не знаю, но никто не едет несколько дней на другой конец Америки ради ничего. Ты можешь остаться здесь и скучно провести последний день в Нью-Йорке, а можешь сходить и развеяться. Никто не просит тебя заново открывать свое сердце новым женщинам. Ты можешь просто отвлечься. В общем… Ты можешь не соглашаться. Но ты не потеряешь много, если вдруг согласишься.       — Ты и твоя сестра такие странные, — вот что ответил ему Аластор.       — В каком это смысле? Молли не странная.       — Да нет же. Она смотрит на меня так, будто я в любую секунду могу съесть при ней кошку. Ты смотришь на меня так, будто я угроза для твоей сестры. А она ведет себя так будто это не ее отец работает на владельца прачечных или кто-то в этом роде.       — Ты знаешь что…       — Ну, во-первых никто не носит столько золота во рту в двадцать девятом, — Энтони прикрыл рот, — во-вторых, я ходил с Молли по магазинам. Ты разве не видел, как ей начинают кланяться? Да твоя сестра прямо настоящая принцесса этого городка.       — Только потому что она богата не значит, что она родилась с золотой ложкой во рту. Моя сестра самый добрый и щедрый человек из всех, кого ты мог встречать.       — Щедра до безумия. Настолько, что пройдет мимо голодных и не заметит?       — Когда Молли была маленькой она не видела этих денег, понятно тебе? Она заслужила тратить столько, сколько ей нужно. Она тратит все силы и все свое время на то, чтобы быть идеальной дочерью, ухаживает за отцом и одновременно учится в лётной школе. Ты можешь считать Молли избалованной, но ты не смеешь называть ее пустышкой. Потому что у нее есть мечты, которые ей не дано исполнить только из-за того что она привязана к папаше, как собака. Молли вовсе не подлая!       — Заметь, я ни разу не назвал твою сестру подлой и пустой. Но что я заметил в ее письмах — она точно не лишена эгоизма. Кто еще будет столько строчек хвалить саму себя как самую лучшую, понимающую и заботливую?       Энтони медленно сел обратно за стол,       — Прости. Когда я защищаю Молли я перехожу границу. Когда она была малышкой мы могли с ней только мечтать о сладостях, пока наша мать сводила концы с концами. Мы даже понятия не имели о том, что у нас есть брат и отец, который счастливо пропивает семейное богатство. Все на что мы могли рассчитывать в то время — только на самих себя и друг друга. Поэтому я считаю, что моя сестра заслужила лучшее. Но одновременно ненавижу то, как она заботливо и терпеливо относится к нашему отцу. Как будто это не он бросил нас на произвол в нищете, а потом забрал назад только от того, что nonna разозлилась, когда узнала о его романе на стороне. Все что мы с ней берем от отца сейчас — это компенсация, которую он никогда не сможет выплатить до конца. И я, блять, надеюсь, что она возьмет с него как можно больше, и в конце-концов оставит его без цента. Хоть кто-то из семьи должен отомстить ему, — выпалил Энтони.       — Вау. Вот теперь я вижу в тебе человека, с которым можно о чем-то поговорить, а не пустоголового болвана.       — Болвана?       — А как мне еще назвать парня, который без причины окрысился на меня с самого первого моего дня приезда.       — Я не окрысился. Я вел себя вежливо, — поправил Энтони.       — Ну, когда я взял твою сестру за локоть ты вырвал ее из моей хватки так, словно я собирался сломать ей руку.       — Я так сделал?       — Да. А еще ты сидел над нами как коршун, когда мы говорили и смотрел на меня, даже когда она уходила, будто думал, что если я останусь один, то украду все ваши украшения.       — Это не так, — Энтони взялся за волосы.       — О да, ты постоянно сидел со злым лицом и перебивал нас, и все время поправлял Молли.       — Поверить не могу, что моя… Защита сестры настолько сильна, — Энтони закрыл лицо, пряча покраснение, вызванное стыдом. Неужели все это время Энтони был настолько глуп, что ревновал к своей же сестре?       — Ты можешь быть спокойным. Я человек старых манер. Мне не интересен ты или ты твоя сестра.       «Он еще заметил, что он мне интересен. Он понял, что я не просто зол, а до ужаса ревную к нему. Это двойной кошмар».       — Мне кажется, ты не очень хорошо скрываешь секреты, — для того, кто только что раскрыл секрет и потоптался на его чувствах Энтони Аластор слишком был холоден. При этом он улыбался, подливая им обоим чай, словно был у себя дома, а не гостях.       — За две недели ты нарыл слишком много секретов на нашу семью. Это и был твой план, когда ты приезжал сюда?       — Ты не поверишь, но нет. Мне просто хотелось посмотреть кто писал мне эти письма и что заставило его… Или ее это сделать. И теперь я понял, что причиной была всего-навсего… Обычная скука. Но тем не менее, меня по-прежнему восхищает талант Молли. Я думаю ей стоит продолжать писать. Но лучше бы она вернула себе имя. Любые псевдонимы просто глупы, а она заслуживает того, чтобы прославляли ее настоящее имя. Может век еще не до конца готов к женским книгам, но уверен, ее старания оценят также как и всех ее предшествениц.       — Ох, ты прав, — Энтони расслабился только от того, что Аластор не сердился на Энтони за его чувства, не выглядел так, что будет угрожать раскрытием позорной части Энтони кому-то и главное, что так и не понял, кто на самом деле писал ему письма. Теперь Энтони боялся, что он узнает, что это Энтони, как душевнобольной поклонник писал ему письма и покажется еще большим идиотом. — Но век не ценит даже ее мечты. Никто не ценит. Знаешь что сказал отец, когда она сказала что будет пилотом? Что она идиотка и ей просто нужно выйти замуж.       — Ситуация в мире накаляется каждый день. Сегодня все считают твою сестру глупой, а завтра ее уникальные таланты будут необходимы для выживания. Я уверен, что она знает, что делает.       — Мне нужно идти. Надеюсь, ты уберешь за собой.       — Ты не очень гостепреимен, — Аластор легонько посмеялся, а Энтони похлопал его по плечу, встав рядом.       — Ты гость моей сестры, а не мой, чтобы еще мыть за тобой посуду, — Энтони показал язык, и рассмеялся от чужого удивленного лица, как будто касание Энтони его обожгло. Чего Энтони не подозревал в тот момент, так того, что на его языке до сих пор не стерся синий след от карандаша, который и увидел Аластор…       

***

      — Помни, что ты не больше, чем гость в нашем Отеле, наглая девчонка.       Вот чем закончился семейный ужин, который созвала Лилит. Публичным отчитыванием Вэгги перед всеми, в то время как Вэгги сидела с опущенной головой.       — Si, мадам.       Чарли подскочила со стула, пытаясь как успокоить ссору.       — Мама, почему… Почему ты свела весь ужин к спору о том, достаточно ли Вэгги хороша? Почему мы просто не можем наслаждаться им, как нормальная семья? Из нас всех только ты одна ведешь себя неподобающе!       — Чарли, ты не можешь так разговаривать со своей матерью. Она только с дороги, она устала и…       — Я в здравом уме. Но я не могу терпеть когда меня перебивают. Шарлотта, сядь на место. Что я и хотела доказать. Целый час я говорила о том, что Вэгги плоха не просто так. Я хотела проверить, что скажут твои друзья. И никто не додумался за нее вступиться. А когда я начала говорить о твоих успехах? Никто не поддержал мою тему, все сошлись на том, что ты не сделала ничего достойного. Если ты не можешь убедить своих друзей защищать тебя, даже если ничего не сделала достойного, как ты можешь называть их друзьями? Задайся этим вопросом, милая. А перед остальными я хочу извиниться за это некоролевское недоразумение. Я не думаю, что вы так ужасны, как я описала, но я не верю, что вы — настоящий коллектив, сплоченный ради идеи. Скорее, вы кучка животных, связанных с моей дочерью по меркантильным причинам. И я говорю далеко не о деньгах.       Лилит поднялась со стула и покинула их, оставляя после себя неприятные чувства в комнате Энджела. Люцифер и Чарли извинились и убежали. Каждый из них буквально, потоптался и намусорил и ушел. Остался только Хаск.       — Я и не думал, что Ниффти так крупно повезло, когда ее даже не пригласили к нам.       — Мне кажется она ушла обиженной, — заметил Энджел и обнял Наггетса, когда его наконец запустили обратно к нему в комнату. — Клянусь, она была почти в слезах, когда Люцифер приказал ей что-то принести с кухни.       — Не переживай за нее. Она сильная. Справится. Ты как раз оставил для нее много сытных блюд в нетронутом виде, — заметил Хаск с улыбкой. Снова его бесячая внимательность.       — Просто меня тошнит. И от их высокомерия и от того, что они даже не спросили: а хочу ли я этот ужин прямо у себя в комнате. Как будто я должен благодарить их за то, что они принесли мне свои дурацкие супы. Уверен, они даже не заметили, что я почти не ел.       — Не забывай, что они далеки от нашего мира. Они ебаная королевская семья. Они быстрее заметят пропажу пары вилок, чем плохие времена у кого-то из нас. Даже Люцифер, хотя он и пытается вести себя ближе к народу со всей этой цирковой тематикой. На деле же он самый обычный сноб.       Энджел засмеялся.       — Признайся, тебе стало жалко Вэгги хоть немного когда эта тигрица на нее набросилась?       — Если только совсем немного. Хотя впервые появился соперник, превосходящий ее в душности и правильности… Она сойдет с ума, если Лилит не уедет в ближайшее время.       Энджел посмеялся, потирая шею — он был в чем-то не согласен и с Лилит, и с Хаском, но он тоже не открывал рот и не поддержал никого за столом, потому что он будто и не имел права говорить, что не согласен.       — Кстати, Хаск… Насчет денег, которые я тебе давал тогда… Ну, до того, как меня сбила машина Черри и все такое…       Хаск тяжело вздохнул.       — Энджел. Все так сложно. Когда ты исчез, я так перепугался… В общем, я ничего так и не выиграл.       — Ох… То есть как… Я думал…       Неужели Аластор забрал у Хаска все деньги, после того как тот ничего не выиграл? Наверное, Хаску стыдно за то, что он не увеличил капитал Энджела. Надо убедить его в том, что все порядке, Аластор отдал ему деньги, и они могут снова использовать их и отыграться, без страха что их прервет сумасшедшая завистливая блядь. Но жизнь научила Энджела выжидать, прежде чем что-то говорить. И в это раз мерзкое чутье его не подвело.       — Но не волнуйся. Я сохранил все до пенни, что ты мне давал. Я обязательно отыграюсь завтра.       Энджел посмотрел на пышный букет роз, стоящий в углу рядом с Люциферовским… Не уступающий ему в пышности. И что-то… Что-то не так.       — Ты сказал пенни? А ты можешь показать мне эти деньги?       — Что? Эм… Да, разумеется, — Хаск вытащил кошелек и показал ему пачку. Точно такую же по размеру, какую отдал ему Аластор.       — Оу, да ты… Ты и впрямь надежнее любого банка, — Энджел улыбнулся, и отдал ему деньги, после того как проверил их на подлинность. — Я хочу еще немного поспать. Ты не против?       Хаск закивал.       — Да, прости. Эм… Все в порядке, Пушок? Ты… Кажется, не выглядишь таким довольным моей идеей. Все из-за того, что я беру твои деньги? Я могу их вернуть.       — Пенни, ох, пенни… Это название… Просто оно мне напомнило о чем-то давнем и забытом… Пока, Хаскер. Надеюсь ты донесешь деньги до казино в сохранности, а не потратишь их в ближайшем баре.       Энджел плюнул на пол, после того как Хаск развернулся и ушел. Чего уж Энджел не знал, так того, сколько мурашек он вызвал по спине кота, когда назвал его новой кличкой. Эта кличка пришла ему на язык сама, он негде ее не слышал. Раньше он придумывал Хаску самые разные прозвища. Например, котенок или вискас. Но никогда еще не называл Хаска его настоящим именем, тем, которым называл его Аластор. Он просто… Не мог его узнать с тех пор, как забыл обо все, что происходило в Отеле. Забыл все, что связано с Аластором.       Но что собирается делать Хаск, после того как узнал, что Энджел, кажется, начинает что-то вспоминать? Он должен радоваться? Или должен злиться, ведь Аластор только что подставил его, отобрав его выигрышные деньги. Хаск так мечтал обрадовать Энджела своей победой, что не мог и подумать, то Аластор подберется к нему, отберет деньги, аргументируя это старым долгом…       Хаск не хотел врать Энджелу. Хаск просто хотел… Увидеть его счастливое лицо. Наверное, ему стоило рассказать правду.       Но Хаск не хотел рассказывать про Аластора. Что если Энджел на него разозлится, начнет того оскорблять и Аластор внезапно окажется слишком злым на этот раз?.. Что если Хаска не будет рядом, когда Энджел решит его «защищать»? Проще сказать ему, что выигрыша не было, и отыграться заново. Тогда Хаск заработает на все те шмотки, которые обещал Энджелу… И не заставит Энджела потратить ни одного лишнего цента.       Ведь удача не отвернется от Хаска на этот раз? От воспоминания как легко он побеждал и сколько денег прошло через его пальцы… Хаск чувствовал настоящий зуд от того, как сильно ему хотелось снова хотя бы… потрогать фишки… Круглые, идеальные, словно соски Тиффанни Титфакер. Или колесики на радио.       Колесики на… Блядь. Хаск закрыл лицо лапой, когда снова вспомнил Аластора.       Не может же Хаск всерьез корить себя за то, что происходит с Аластором? Он не виноват, сам Аластор во всем виноват. Сукин сын даже не переживает. Но Хаск каким-то образом вопреки глубокой обиде все равно чувствовал, что должен сообщить Аластору о том, что сказал Энджел.       — Блядь… Он убьет меня, если я попытаюсь что-то сказать.       — Аластору правда плохо, — Ниффти дернула его за хвост. — Плохо, как никогда. Он бросил Отель и две недели умолял своего отца простить его, только для того, чтобы тот дал ему подсказку как найти решение проблемы. И знаешь, что получил Аластор в ответ? Только расплывчатое: я не могу ничем помочь, я бессилен против ангелов. А теперь ты, видимо, узнал единственное, что может ему помочь. Ты такой славный друг! Не зря Эр… Лилит сказала, что мы все Отеле — фальшивые друзья, — весело сказала она, не прекращая улыбаться.       — Я не знал, что он уходил ради дела… Я думал, что он просто струсил перед ответственностью. Почему ты ничего не рассказывала раньше?       — А ты что хочешь обвинить меня? Я делала все что он просил. Я приглядывала за Энджелом, я поддерживала его фантазии, и даже… Я даже не уходила никуда. А что сделал ты? Подыгрывал Люциферу? Говорил: «да, да, Энджел, просто постарайся хорошенько и память вернется сама». Вы медленно убивали Энджела, пока он сходил с ума. А теперь появился проблеск! И ты пойдешь тратить его деньги! О, ты даже отвратительнее, чем я о тебе думала.       Хаск стыдливо наклонил голову.       — Я скажу, что это ты во всем виновата, если он на меня разозлится.       Хаск вытер лицо от пота и побежал искать Аластора. Ему не пришлось искать его долго, он свернул к бару и увидел Аластора там. Пьющим. Рядом с ним лежал пакетик картофеля из MiniDog в пакете.       — Как прошел королевский ужин? — не поворачиваясь спросил Аластор. — Ты не забыл отдать Энджелу его законную долю?       — Он вернул мне деньги. Сказал, что я могу их использовать и отыграться.       — Тебе так повезло с новым другом. Не многим так везет.       — Босс, пожалуйста, не втягивайте его в наши ссоры. Боже. Я хотел сказать что-то другое. Энджел… Мне кажется, что он Вас вспоминает.       — Естественно, вспоминает. Я тоже это замечал. Один раз он даже сказал что вспомнил меня. Оказалось, что он соврал, чтобы я от него отстал.       — Может быть, если… Если вы попробуете говорить с ним больше, вопреки тому что говорит Чарли… Может у Вас и получится вернуть о себе память.       — Но зачем мне это нужно?       — Люцифер сказал…       — А ты сам-то что думаешь? Или ты теперь способен говорить только чужим ртом?       — Почему вам нужно вести себя так сложно?       — А разве я должен вести себя так, будто мне легко? Мне только что пришлось терпеть поток слез от Ниффти, потому что кто-то не пустил ее за стол только из-за того, что она прислуга. Хотя я не помню, чтобы повышал и ТЕБЯ. Для меня удивительно, как ты тоже оказался там с ними. Видимо, ты научился вылизывать не только самому себе? — Аластор ухмыльнулся, и подпер подбородок руками. — Ты даже не разочаровал меня, Хаск. В тебе нет ничего, что заслужило бы жалости.       — Энджел думает о суициде. Я не могу его переубедить, потому что все убеждения Чарли о том, что жизнь прекрасна — полная брехня, в которую я сам не верю. Я просто не могу говорить то, во что я не верю сам. Если я расскажу обо всем Чарли и Черри, они устроят истерику и он возненавидит меня в десять раз сильнее. Если я скажу тебе, ты будешь его высмеивать из-за твоих личных проблем с папочкой. Да Аластор, я помню, что ты говорил мне о нем. Но если бы Энджел услышал, что он слабак, он бы… Не выдержал. Ты бы спровоцировал его на борьбу, и это еще хуже, чем его бездействие. Он бы решил, что достаточно силен для борьбы с Валентино и ушел бы. А потом бы просто не вернулся. И если выиграть ебаный миллион, это все, что я могу сделать для него, даже если придется его обмануть, я сделаю это. Потому что он хотел сходить на шоппинг. Это единственное от чего его глаза снова загорелись хотя бы на секунду, — к тому, как Хаск заканчивал, улыбка Аластора становилась все каменнее, шерсть Хаска все больше пушилась, и сам Хаск не побоялся даже схватить босса за воротник.       Но как всегда Хаск не смог добраться до чувствительной части Аластора. Если в начале он выглядел удивленым, то в конце он начал снова улыбаться, как маньяк которым он и являлся.       — Буп, — Аластор ткнул в кошачий нос, — поступай как знаешь. Я и забыл, что ты пьяница с хорошим воображением. У вас с Энджелом гораздо больше общего, чем я думал.       — Ты ничего не сделаешь, и просто позволишь ему умереть, позволяя верить, что он обуза?       — Нет, — Аластор схватил жирный пакет и перешел через стойку, взял бутылку колы из бара, а затем добавил в нее немного алкоголя. После он сбросил на бар две бумажки за колу, словно они были ему мерзки, ушел. Но Хаск каким-то образом… Успокоился от того, что высказал все что думал.       — Господи, что я творю… Я и сам поступаю с ребенком отвратительно.       — Каким ребенком? — Ниффти выпрыгнула из-под стойки, словно чертенок из табакерки, заставив Хаска схватиться за грудь. — Ты же не собираешься идти обратно к Энджелу?       — Ниффти… Как ты оказалась здесь? Ты же ненавидишь лифты… Ты что, научилась телепортации?       — Не понимаю о чем ты говоришь. Посиди со мной. Мне так скучно. Приходится говорить с пятнами под стойкой. Давно обсудить то, как ты ухаживаешь за баром.       Хаск покачал головой, взглянув на лифт, в котором кто-то ехал на верхние этажи. Господи, у него что, белая горячка?       — Эй, Ниффти, ты не видела куда пошла Лилит? — в лифте стояла Чарли и ее отец. — Я нигде не могу ее найти.       — Не знаю, я все это время мыла посуду, — она соврала, а потом вышла на этаже Аластора. Оторвавшись от Морнингстаров она побежала к комнате Аластора и постучала в дверь особым стуком. Когда дверь отворилась, она превратилась в ворона и долетела до той, кто ее нанял.       — Ух, я давно так не веселился. Спасибо, что пригласила меня.       — Спасибо, что помог, Барон.       — Всегда рад служить своей Королеве, — ворон прикрыл глаза, когда его погладили под клювом. — Но что такого особенного в этих грешника, что ты взяла их под свою опеку?       — Я их не опекаю. Просто я люблю всех своих подданых, в отличие от Люци.       — Другого духу любви не отводится. Но почему ты выбрала поддерживать их? Они не особо вежливы с твоей девочкой, как я заметил. Один присосался к ее защите как клещ, а второй? Ты не думаешь, что он намерен тебе отомстить?       — Я люблю доводить до конца все за что берусь, вот и все. И я не думаю, что он даже помнит это.       — Лилит, не смеши меня, — ворон спрыгнул с ее плеча и полетел, и тогда под его крыльями появилось подобие леса. — Ты нашла его в лесу, когда он звал свою маму, — по земле нарисованого леса поползла золотая змея, за которой побежал нарисованный мальчик. Золотую змею окружили две собаки, деля ее словно канат, но появился мальчик с палкой и вырвал у них змею, а потом положил туда, где лежали нарисованные яйца. — И даже зная, что ее душа недавно покинула Землю, ты все равно рискнула явиться и поговорить с ним от ее лица. Ты же сама знаешь, какая хорошая память может быть у детей. Но это было так сладко, так мило, что у меня крошатся зубы всякий раз, когда я это вспоминаю. «Следуй за музыкой, мой мальчик, она направит тебя на правильный путь».       — Он буквально говорил мне, что его никто не любит, и что ему проще бросить школу, чем продолжать жить как он живет. Позволить ему попрощаться с телом его матери единственное, чем я могла ему помочь. Даже если пришлось немного поиграть. Как хорошо, что в его время еще не были настолько популярны психологи.       — Лилит, это не настолько маленькое одолжение, как ты думаешь. Ты доказала нам, что ты хорошая Эрзули. Что ты не попытаешься перетянуть наших верующих в Ад, если мы впустим тебя к себе в мир.       — Ладно. Я переправила все их письма в Ад не из-за того, что у меня есть теплые чувства к Аластору, или его детской версии, которую я видела давным-давно и ничего не помню — я сделала это потому что мне понравилось, как Энтони додумался смешать его прах с пеплом своих писем. Я подумала, что это слишком красивый жест. Что эта магия... Имеет потенциал. И не прогадала. После этого доброго дела я получила столько унизительных мольб от Аластора одобрить связь с живым, сколько не получала при его жизни. И самое смешное, что он даже не знал что молился самой королеве Ада, а не просто Эрзули. Мне нравилось смотреть как они оба пытались обойти законы самой природы ради того, чтобы хотя бы поговорить с друг другом снова, — Лилит открыла ящик стола и вытащила свой платок. — Жаль, что я все больше убеждаюсь, что связь, которую я должна поддерживать на самом деле пуста.       — Если ты разочаровалась в любви не значит, что и остальные должны, Лилит.       Лилит закашляла.       — Родные идут. Если они поймут, что ты был здесь…       — Прости, Лилит.       Барон обратился в обычную форму, чмокнул ее в руку.       — Возвращайся домой, как нагуляешься в Раю. Ты знаешь, что мы всегда рады видеть тебя.       Только улыбчивый Барон скрылся в портале, как в комнату вбежал Люцифер.       — Лилит! Почему ты ушла, я обыскался тебя. И почему ты из всех комнат, ты выбрала именно эту? О боже. Почему тут столько чужой энергии…       Лилит взялась за горло, там где должен был быть его жемчуг. Его подарок. Но висело простое ожерелье с кристаллом.       — Я волнуюсь за нашу дочь, я просто не чувствую в ее жизни настоящей любви.       — Ты и не должна ее чувствовать. То, что ты дух любви, еще не значит, что ты можешь чувствовать все, что происходит с твоей дочерью.       — Ты же понимаешь, что именно Вэгги превратила нашу дочь в мишень? Я думаю это она поговорила ее бороться против небес.       — А я уж наивный думал, что нашу дочь привлек наш безупречный пример.       — Не напоминай о старом. Мы не будем работать вместе. Но… Тут красивый залив. Летают светлячки. Они напоминают мне немного землю. Помнишь, как там было?       — Едва помню, в отличие от тебя, я не способен туда попасть. Но я помню, какие там были чудесные сады… Лилит, в чем дело?       — Я хочу уйти. Этот ужин меня оскорбил.       — Да, ты права, все прошло не очень… Хотя могла бы и немного помягче. Пойдем домой, там ты все обдумаешь и обещаю, если ты узнаешь Вэгги получше, ты убедишься, что она хороший выбор.       — Ты не понял, Люци. Я не вернусь в твой замок.       — Ты снова… Снова уходишь в мир Духов? Твоя командировка на семь лет… Разве она не показала, что налаживать мир бесполезно? Ты не сможешь превратить ни одного из демонов в духа. Или что ты там задумала.       — Но я думала, что моей дочери понравилась эта идея.       — Если ты решила уходить, то не делай это молча. Скажи ей, что ты ушла не из-за нее.       — Я ничего не скажу, — Лилит улыбнулась. — Потому что я хочу, чтобы она стала духом, как и я, до того как один из вас начнет войну. Я не хочу, чтобы ее удерживало что-то в Аду, и Вэгги мне мешает. И прости, но лучше я съем стекло, чем унижу себя еще одной минутой с вами, с теми, кто должен был меня любить любой.       — Лилит! — он ей крикнул, но она ушла в портал, раньше, чем он успел до нее дотронуться. — Сука… Как всегда недосигаемая. И всегда думает только, что знает лучше всех.       Но что будет, если Чарли узнает цели командировок матери и будет винить саму себя? Что если она когда-то сможет забрать Чарли с собой и Люциферу придется отпустить их обоих, потому что они беззащитны перед оружием, которое он сам же и создал? Люцифер никогда не должен был экспериментировать не только с яблоками, но и с нимбами ангелов…       Потому что без его экспериментов не существовало бы ни ангельского оружия, ни серебряных контрактов, способных стирать память о целой жизни.       Как раз такой контракт стер память простой праведницы Вэгги, заставив ее поверить, что она создана Адамом.       Возможно, такой же контракт каким-то образом подсунули Энтони, и если Аластор и правда не виновен в смене его памяти, это значило, что кто-то из грешников получил доступ к редким документам, стоящим дороже всего даже в Раю.       Нимб ангела, способный полностью контролировать поведение ангела — первое изобретение Люцифера.       Контракт, созданный из нимба ангела, способный стереть память о целой жизни и нарисовать новую — второе открытие Люцифера. Ангельское оружие, созданное из нимба ангела — третье открытие Люцифера.       

***

      Энтони все это время переживал, что Аластор узнает его суть. Но этим утром, в последний день, когда Аластор уже должен уехать… Энтони решил, что должен все исправить. Он должен рассказать Аластору об обмане, и рассказать кто он такой на самом деле. Потому что он не сможет больше писать ему письма и притворяться, что его не опечалило то, как расстроен Аластор тем, что Молли не соответствует тому, что он ожидал увидеть. Ведь Аластор приехал ради Энтони. А Энтони… Неужели он правда позволит Аластору просто уехать?       Но когда он спустился на кухню… Аластор что-то готовил. Энтони хотел сделать комплимент, пошутить, ну точно не рассказать правду. Но когда Аластора ему предложил тарелку, Энтони снова вспомнил свой дурацкий комплекс, который вчера подчеркнул Аластор: «никто не носит золото во рту в двадцать девятом». Энтони закрыл рот руками, и покачал головой, не подозревая, что снова взбесил Аластора. Зато заметила Молли. Она счастливо потянулась в тарелке, не обращая внимания на его уход.       — Да что происходит с твоим братом?       — Ему не нравится, когда кто-то пользуется его кухней. От очень трепетен в отношении продуктов, которые употребляет. Он просто ненавидит чужую еду, если только ее приготовила не я или Арчи. А еще он редко пробует что-то новое и предпочитает исключительно семейные рецепты. Ты не виноват, что не знал этого, не огорчайся. Гамбо, к слову, очень вкусный.       — Вы не ходили в рестораны?       — Ходили, конечно, и Энтони подслушно ждал, когда мы вернемся домой. Он боится, что официанты наплюют в его еду или подсыпят что-то. Хотя в детстве Арчи и Энтони постоянно плевали друг другу в кружку, чтобы защитить напитки от кражи или отомстить. Фу, мальчишки такие противные.       — Вчера Энтони сказал, что вы с ним жили вне семьи. Это правда?       — Не верю, что он рассказал об этом сам. Обычно ему стыдно за наше происхождение. Но да. Мы жили не очень богато, мама всегда пропадала на работе, а мы росли вдвоем. В один день она исчезла, и мы провели пару дней в ужасе от того, что будет дальше… но потом появился папа и забрал нас. Это был самый счастливый день в моей жизни, ведь он сразу купил мне много игрушек. А Тони не очень верил что он хороший человек, и ему не понравился Арчи. Он был маленьким, но пытался его задирать, говорил, что это для того, чтобы Арчи не считал себя нашим хозяином. А мне наоборот нравилось играть в игру где я собачка, — Молли засмеялась, вызывая у Аластора легкое отторжение, которое Молли не замечала. — Тони слишком скучал по маме и не мог принять, что она больше не вернется, а я старалась двигаться дальше. К сожалению, наша мачеха не очень нам помогала. Она делала все, чтобы мы чувствовали себя слугами в нашем же доме. Но зато бабушка всегда ставила ее на место, пока была жива. Она и Арчи — единственные в семье, к кому он сумел привязаться. Но не лучше ли тебе спросить его самого?       — Он не хочет со мной разговаривать, разве ты не видела? — более злобно ответил Аластор, что Молли слегка испугалась. — Извини.       — Энтони скоро поймет, что вел себя очень плохо. Я поговорю с ним. Обещаю, когда вы будете прощаться, ты растопишь его холодное сердце, — Аластор приподнял бровь, а Молли пожала плечами. Она нашла Энтони в спальне Арчи. Он сидел напротив пианино, которым никто не пользовался, поскольку Арчи ненавидел инструмент, но держал его только потому что Отец приказал его забрать. Энтони лениво нажимал пару клавиш и слушал.       — Тони? Ты же помнишь, что сегодня последний день?       — Мне только что звонили. Сегодня мне снимут брекеты.       — О боже. Боже мой! Я так рада, наконец-то эти железки не будут мешать тебе разговаривать, есть, и улыбаться. Но?       — Я мог попросить его просто не приезжать, как ты и говорила, — Энтони обдувал свои глаза руками, глядя в белый потолок. — Или подождать хотя бы годик. Но я все испортил и теперь нам нужно прощаться. Почему ты послушала меня Молли?       — Ох, тише. Mio ragno, per favore non piangere, troverai la tua ape e la tratterai con un delizioso miele. Andrà tutto bene e tutti saranno amici.       — Мама говорила не так, — он усмехнулся. — Il mio ragno, per favore non piangere, troverai la tua ape, non la mosca del letame e la ucciderai.       — Она не могла такого сказать, она даже не знала итальянский. Не мы ли сами придумали эту фразу, когда выучили язык?       — Глупцы, они думали, что мы их не понимаем, когда шептались при нас на своем грязном языке, но не понимали, что мы чертовы гениальные близнецы.       — Не забуду дня, когда Арчи понял, что мы его понимаем. Он чуть со стыда не сгорел, ха-ха.       — Молли… Если я… Если Аластор меня простит… Я знаю, это невозможно, но… Я не перестаю надеяться… Ты отпустишь меня?       — Пожалуйста, не бросай меня. Я сойду с ума, если ты меня бросишь. Подожди хотя бы год, пока я не закончу университет.       — Хорошо, — Энтони усмехнулся. — Но я очень хочу провести с ним последний день. Что мне делать?       — Ну, сегодня Молли занята, у нее есть долг перед родителями. Свадьба по расчету. Папа помогает ей выбирать женишков, и это займет целый день. И из-за этого Молли решила сбежать неизвестно куда.       — Слишком сложная история. Просто скажи, что у тебя визит к парикмахеру на весь день.       — Как визит к парихмахеру может продлиться целый день? Это не правдоподобно.       — Как визит к парихмахеру может продлиться… Ах, о чем я говорю. Это же Молли, не удивлюсь, если она потеряется между витрин, к тому времени как найдет своего парикмахера, — Аластор закатил глаза, набивая трубку. — Спасибо, что сообщил мне об этом. Она, конечно, не сочла нужным лично попрощаться.       — Да. У тебя что плохое настроение или что? Ты впервые разговариваешь со мной так грубо.       — Или что?       Энтони не удивился злости, он наоборот привык справляться с чужим раздражением и никогда не боялся. Он специально сердил людей только для того, чтобы увидеть их настоящие чувства. И ему понравилось, что Аластор наиболее открытый. В этот раз он даже не ревновал. Ведь сердился Аластор почему-то на него самого.       — Кто-то встал сегодня не с той ноги, м? — Энтони обошел Аластора за спиной по кругу, и положил подбородок ему на голову, чтобы разглядеть лучше, что он делает. — Ты можешь столько выкурить? Впервые узнаю, что ты подвержен вредным привычкам. Я думал, ты слишком правильный человек.       — Что плохого в курении?       — Например я ненавижу сигареты. Не знаю, может, кому-то и нравится много сосать? — заметил Энтони.       — А мне Молли сказала, что в детстве ты хотел, чтобы отец поскорее умер и оставил свои папиросы вам в наследство.       — Стерва, ей нельзя доверять секреты. Это было давно. Я изменился.       — Полагаю, это ваш старший брат коллекционирует бычки под кроватью. Аха-ха, ха! Я не могу. Почему ты краснеешь когда злишься? Это выглядит слишком смешно, что мне самому тяжело сердиться.       — Зачем ты вообще полез под мою кровать?       — Хотел узнать побольше о жильцах этого дома, зачем еще? Расслабься, я просто уронил очки на пол. Я почти ничего не увидел, — он хитро сощурился, и Энтони даже пришлось отодвинуть лицо.       — Клянусь, обычно я кладу одежду сразу в корзину, а потом прошу кого-то унести в прачечную, но в этот раз мне было просто лень. Понимаешь?       — Я видел не мужское белье. К слову, — Аластор оскалился, заставляя Энтони пошатнуться. — И размер не похож на твою сестру. Упс, кажется, я наткнулся на чьи-то грешки?       — Ну и… я рад, что ты настолько внимателен. Я… скажу своим леди, чтобы они так больше никогда не делали.       — Своим леди? Значит, их было несколько? И что эта… Энди Липшиц… Она точно подруга Молли, а не твоя?       — На что ты намекаешь! Я не трахал ни одну из подруг Молли. Как ты вообще мог подумать… Андреа всего лишь танцовщица, а не проститутка.       — Значит, ты предпочитаешь ночных бабочек? Энтони, я думал, что красивые мужчины как ты не страдают от настолько сильного недостатка внимания.       — Не серди меня, лучше не серди. Просто закрой рот, — прошипел Энтони.       — Ладно, прости. Я не знаю, что на меня. Просто мне хотелось задеть тебя хоть чем-то. Но я не думал, что этот комплекс несостоятельности твоя самая больная точка.       — Скажи, что с моей сестрой ты не вел себя также. Если Молли когда-то пожалуется мне, что ты вел себя с ней не по-джельменски я найду тебя в твоем ебучем Орлеане и закопаю. Я обещаю.       — Я терпелив с ней. Но Молли даже не помнит как называется мой город. Приятно, что у кого-то в вашей семьи настолько хорошая память.       — Слушай… Я могу задать тебе один вопрос? Можешь не отвечать если хочешь. Для чего ты звал ее с собой? Ну… Она говорила мне об этом.       Аластор задумался, но затем будто немного смягчился и сел на диван, на котором Энтони обычно спал и похлопал по нему, позволяя сесть рядом с собой.       — Я подумал, что душа, которая часто писала мне о своих мечтах, о том, как ей плохо в своей семье и хочется свободы заслуживает увидеть Орлеан.       — И что… Что такого красивого в этом городе?       — Ну, во-первых все. Там морской воздух.       — Здесь тоже.       — Но не такой. Там землянисто-сладко. Особенно хорошо пахнет после дождя. И всю зиму вместо снега до конца апреля цветет чайное дерево. Его лепестки совсем не заметные, но когда теплеет оливковые цветы начинают так пахнуть, что их запах невозможно забыть. Напоминает мне о времени, когда моя мать готовила гамбо, а я сидел напротив открытого окна и их запах смешивался с едой.       — Уверен, у вас в городе есть и вонючие районы.       — Не обижайся, но я считаю свой город лучше вашего. Но ты прав. Бурбон-стрит ужасен по утрам.       Энтони засмеялся.       — Надеюсь, Молли показала тебе все самые милые места нашего города? Если ты не видел Бродвей и наш семейный ресторан ты зря приезжал в Нью-Йорк.       — Ну, твоя сестра таскала в театр чуть ли не каждый день. А о вашем ресторане я слышу впервые.       — Мне он не особо нравится. Но каждый, кто приезжает сюда, обязан попробовать ЕГО. Как в целом тебе впечатления о городе?       — Все слишком высокое. Мало деревьев и кажется их станет еще меньше из-за заводов и пыльного воздуха.       — Ну… Если хочешь, могу показать тебе один парк. Он самый лучший. По крайней мере, на мой взгляд. И там не слишком людно.       — Ты ведешь меня в безлюдное место? Мне не стоит переживать за себя?       — Нет, мы же не встретим там какого-то медведя или… О, ты говоришь про меня. Ха, ха. Очень смешно. Я портной, а не мафиози, запомни уже.       — Вы все так говорите. Но никто не опровергал мои слова.       Энтони пожал плечами. В следующие два часа он и Аластор неспешно гуляли между деревьев, Энтони пытался придумать истории, которые будут звучать интересно, но не находил слов. У него не было историй об оливковых деревьях или цветах, потому что он никогда их не садил. Он мог рассказать разве что то, что закапывал один труп и перепутал ветки с монстром, но просто не имел права так поступать. Он давно не мафиози, но сохранял кодекс — никому не говорить кто ты есть.       — Ну, вот и все. Парк не был таким уж длинным.       — Знаешь, что мне больше всего понравилось в нашей прогулке? То, что ты молчал.       Энтони закатил глаза, не реагируя на острости потому что он, блядь, просто шел на уступку, ведь Аластор и так скоро уедет. Навсегда.       — Самое время вернуться домой.       Но когда Энтони пришел, Молли сказала, что они гуляли больше четырех часов и что телефон разрывается от звонков. Энтони проклинал неудобство — почему у него такие сложные отношения со звонками? — и наконец ответил. Стоматолог напомнил, что ждет его.       Энтони быстро попрощался с Аластором, забыв попросить Молли ничего не говорить ему, через полчаса он уже сидел в кресле еще через час он сидел с идеально ровным рядом зубов перед зеркалом и любовался невероятной работой.       — Спасибо, Альберт, ты лучший.       — Поблагодарите меня, когда выпишите чек. Ну что, полагаю сегодня Энди наконец подаст голос?       — Прекрати. Энди нравится зрителем тем, что она нема. Я не буду рушить ее образ ради желания посмотреть как все отреагируют на правду.       — Что ж, я буду рад увидеть тебя сегодня, — Альберт попытался притронуться к нему, но Энтони покачал головой. — Что не так?       — Не здесь. Сейчас я Энтони, а не Энди.       — Значит, ты разрешаешь потрогать Энди за кулисами?       — Ничего не обещаю.       Но если Аластор не придет, Энтони обязательно использует его тело, чтобы заглушить печаль.       Но весь день был создан для того, чтобы помешать Энтони. Нитки, которыми он сшивал, рвались. Мерки не сходились. Посетители стучали ему в двери, кто-то хотел устроиться к нему на работу, а он не открывал, потому что он был занят репетицией разговора с Аластором перед отъездом и мечтами о своем выступлении, пока его материли. Потом уже в гримерке Энди заметила, что на ней не сходится не только платье. Но и туфли пострадали. Это была катастрофа.       Как Энди собиралась выходить на сцену без одной туфли со сломанным каблукос? Она планировала, что выступление будет самым лучшим. Но у нее не нашлось второй подходящей пары обуви, а другая не подходила. Никто не понял ее заморочки, что хуже всего, Аби. Она сказала, что вернется. И она вернулась. Но ни Энтони, ни Энди не ждали, что она приведет с собой Аластора.       — Это парень согласился починить твои туфли. Не благодари, Энди, — она подмигнула. Старая лесбиянка, он потом ей все припомнит.       — И так, что тебе нужно починить?       Аластор с легким интересом оглядывался в гримерке, а Энтони внутри Энди прикусил язык, чтобы не ругаться. Она молчала указала на ботинок.       — Ты совсем не говоришь, да?       Энди опустила взгляд. Энтони уже давно бы крикнул не испытывает его терпения, а она же покорно ждала. Аластору в конце-концов стало скучно пытаться заставить ее разговорить, и он взял ее туфлю и унес к столу с светильником. Он что-то делал, что-то шил и даже Энди не смогла сдержать восхищения, когда увидела его работу.       — Она такая аккуратная… Какие стежки. Я бы отдалась за них прямо сейчас. Сколько ты с меня возьмешь? — получше потом спросила распутная Энди, щуря глазки. Она надеялась на скидку.       — Учитывая мой опыт, пять тысяч вполне разумная цена.       — Сколько? Даже я столько не зарабатываю.       — А что ты хотела, я зарабатываю этим с двенадцати лет.       — Двенадцати… Как ты ходил в школу…       Аластор улыбнулся. Чуть милее, чуть мягче.       — Кто сказал, что я в нее ходил?       — Ох… Я не знала. Извини. Заходи после моего выступления. Я заплачу полную сумму.       Аластор пообещал прийти и пришел. Энтони цвел внутри от радости, а Энди хлопала себя по щекам.       — Какой нахал… Как ты водишься с ним? Какое право он имеет требовать с меня столько денег! Ух, ну сейчас я выйду на эту сцену и он потеряет свои очки. А потом он сам не захочет мне платить.       Энди вышла на сцену. В перерыве между песнями кто-то озвучивал суммы и она скидывала ему то перчатку, то какое-то украшение. Потом она исчезала за кулисами и появлялась с новыми украшениями на шее.       Энди выполняла работу со всей страстью, но Аластор не выглядел сильно впечатленным и пришлось перевести внимание на Альберта. Вот он по-настоящему ценил ее искусство и поэтому Энди приблизилась к нему и игриво провела по его носу меховой. накидкой. Когда Липшиц поставила ее на аукцион, нашлось сразу несколько желающих ее купить и началось какое-то соревнование. Затем Энди закрыла глаза — это значило, она ждала когда появится только один победитель. Ведущий сказал, что кто-то назначил сумму в пять тысяч. Энди радостно обернулась с открытыми глазами, только чтобы понять что над ней издевался Аластор. Если он отдавал пять тысяч, значит, Энди ничего не должна ему… Или она должна отдать ему накидку за починенные туфли?       Она бросила свой мех ему на голову, взбесившись, что не знает чего он от нее хотел. Когда выступление закончилось, Энди в нетерпении приземлилась у своего столика. Сердце бешено колотилось, щеки пылали. Он был так близок к разоблачению. Но Аластор правда пришел на его шоу. Девушки были правы — он пожалел бы, если бы не пригласил Аластора. Впервые он чувствовал настолько сильный подъем, что готов был добежать до Орлеана самостоятельно. Но за всеми подъемами следуют разочарования. Когда дверь гримерке скрипнула, пришел не Аластор, а Альберт.       — Тони, выступление выдалось просто прекрасным.       — Спасибо, но я могла и лучше, — Энди отмахнулась и тут Альберт приблизился, и ее обдало сильным запахом коньяка и сигар.       — Чего ты стесняешься. Я думал, ты ждешь меня, — уже Энтони не побоялся приложить силы, когда Альберт попытался его поцеловать. — Я же говорю, что хочу, чтобы ты ушел. Как же рабочая этика?       — Никакая этика тебе не поможет. Закрой рот, иначе я расскажу всем о том, кто ты.       Энди почувствовала как резко ее прижали к ее столу, и тут… Голову Альберта кто-то резко схватил и ударил его прямо о стекло. Энди вскрикнула (к счастью, на высоких тональностях), Альберт закричал, и пытался напасть, но его били сильнее, пока тот и вовсе не уполз.       — Что ты сделал? Он просто пьян. Ты не должен был избивать его до полусмерти за то, что он пришел меня навестить. Ты вообще нормальный?       Аластор выглядел таким злым, что Энди казалось будто он и ее прибьет, как мушку.       — А что, я должен был закрыть дверь, или остаться смотреть что творит этот безумец? Его счастье, что он вообще ушел живым отсюда.       — Боже… Ал. Зачем убивать человека… За такую мелочь.       — Он уйдет и продолжит сеять хаос среди других людей. Он продолжит разносить свою гниль, но бесчувственным будут называть меня, потому что я позволил себе избить его. Или кто-то вроде тебя снова помешает выместить на нем всю мою злость, защищая падаль, и по сути делая меня соучастником его безумств.       Энтони увидел, как часто его грудь дергается, когда он пытается восстановить дыхание, и минуя здравый смысл, взял его за руку. Но он почувствовал на ней какие-то мелкие шершавости, словно у Аластора была кошка, и тогда он взял его за руку и полностью задрал рукав. Во-первых, она была в застарелых шрамах. Во-вторых, катание по полу в стекле не прошло бесследно. Осколки впились ему в запястье. Энди приказала Аластору в ту же секунду снять рубашку, и Аластор, нехотя повиновался. Энди тщательно обработала порезы и вытащила все мелкие кусочки.       В конце она надеялась получить похвалы, но Аластор даже не улыбался. Он сидел хмурый, и смотрел на нее как на чудо, которому он не очень рад.       — Ты достойна провести со мной ночь.       — Чего? — Энтони опешил. — Ты что, тоже принял обыкновенную заботу за страсть? Аластор, я не могу. Ты просто шутишь, верно.       Аластор выдернул руку и тогда Энтони, по его явной обиде вычислил, сколько он на самом деле выпил. Энтони, самовлюбленный и зацикленный на себе, застрявший в себе, никогда не думал, насколько он мог сильно ранить Аластора, пытаясь от него отделаться. Он даже не мог подумать, как его действия влияют на Аластора. Все, чего хотел от него Аластор — обыкновенной дружбы и гостеприимства. Все чем ответил ему Энтони — беспричинная злость, недоверие и страх. Он сделал все, чтобы заставить Аластора ощущать себя лишним. И хуже всего, что Энтони продолжал его обманывать. Потому что очень скоро Энди обняла Аластора и начала гладить его спине, просто делая выслушать все, чем поделится с ней Аластор. Он сказал, что думал, что выпивка и секс это то, что помогает расслабиться остальным, но не понимает, почему это делало его более грустным, чем раньше, он пожаловался на то, что две недели были для него невыносимым Адом, потому что у нему относились как к мусору, который напросился в гости, он жаловался на то, что до сих пор не отправился от смерти матери, хотя он случилась очень давно, и что он очень скучает по своей подруге. Он говорил, что снова остался один и так боится этого состояния, что бросил родной город, лишь бы ничто не напоминало о его потерях, он говорил, что он устал притворяться счастливым, потому что это то, что ждут от него остальные, а не то что он чувствует на самом деле. Он говорил, что стены, которые он вокруг себя возвел, становились все тяжелее. Он даже сказал, что жалеет что он настолько умен, что не способен общаться с большей частью людей. Он сказал, что ему невыносимо от того, что единственная связь, которой он доверился оказалась ложной, и Энтони не мог не презирать себя за то, как заставил Аластора себя почувствовать. Он и не думал, что он заставил Аластора поверить, что настолько нежеланный. Он не могли сидеть всю ночь в гримерке, и поэтому Энди перевела Аластора в чистую комнату. Вместо того, чтобы извиняться, Энди просто слушала все что он говорит. Когда Аластор, нажаловался и нагрустился, и неожиданно ее поцеловал, Энди удивленно задержалась, но чувство вины не позволило насладиться, она убрала его руки и поблагодарила. Они все равно легли в одну постель, и Энди крепко его обняла так как не мог обнять его Энтони при всем желании. Все было хорошо, Аластор успокоился, перестал морщится и уснул. Энтони не спать и смотрел на него. Он не мог перестать думать, что будет завтра. Аластор должен уехать. Энтони усложнил их отношения до предела. Энтони украл незаслуженный поцелуй. Он должен исправить свою ложь. Но его так сильно тянуло в сон, что он уснул раньше чем ушел.       Когда Энтони проснулся, он запереживал. Аластора не было рядом. Он и забыл, что тот встает с рассветом. Энтони подскочил как ошпаренный. Понимая, что домой возвращаться бесполезно, он сначала заглянул к себе на работу и кое-как вставил брекеты обратно, чтобы создать видимость, что это не с ним Аластор разговаривал вчера.       Энтони возвращался домой со страхом. Но когда он пришел Аластор выглядел убийственно холодным. Не таким как вчера. Но заметив Энтони, он почему-то рассмеялся.       — О, Тони, подойди сюда.       — Что ты делаешь?       — Перечитываю то что написала твоя сестра. Я пересмотрел то что она мне говорила и мне кажется что все так нелепо, не складно.       — То есть…       — Все так чувственно, приторно. Сразу видно, что написала девчонка. Поверить не могу, что позволил себя обмануть и вообще отвечал на них.       — То есть ты думаешь, что они слишком нежные?       — Даже хуже. Они лживые, ведь их писала даже не Молли.       Энтони никогда не думал что его настолько просто довести до слез, но не стал оправдываться. Долгое время письма были единственной ценность, которая у него была. Когда его никто не понимал, он писал письма и делился переживаниями. Когда думал, что ничего не добьется и никто никогда его не полюбит он писал. Он учился быть лучше, чтобы не делать глупых ошибок, улучшал свой почерк от ужасного до аккуратного и читаемого. Но все что делал Энтони изначально было обманом. Он до сих пор не мог отправиться от своей лжи. Разве Энтони хотел врать своей сестре? Разве он мечтал вырасти несостоятельным сыном, отвратительным братом, и позором?       Энтони так бы и продолжал страдать в комнате, если бы не научился отвечать достойно. Это был первый и единственный урок, которому его научил отец. Всегда быть достойным. Надо выходить. Он хотя бы хотел проводить Аластора. Он все же понимал, что жертва далеко не он.       — Послушай, мы не добились ничего кроме боли. Прости меня за эту ложь. Но если тебе правда не нравились письма ты мог бы рассказать мне.       — Тебе или твоей сестре, которую ты подсунул?       — Ал, люди смотрят. Не кричи.       — И что они смотрят? Я ведь даже не начал говорить.       Энтони схватил его за локоть и отвел за дом.       — Прежде чем ты уедешь, я должен рассказать тебе все. Если уж злиться, то на все. Я не только голубой и врал тебе о письмах, чтобы не разоблачить мои недружеские чувства, а еще я занимаюсь проституцией. Потому что моя сестра дура, которая тратит по несколько тысяч на тряпки. А где ты видел, чтобы люди платили несколько тысяч за пришитую пуговицу? А еще Энди… Это я. Вчера ты говорил со мной. И то белье, которое ты нашел под моей кроватью на самом деле… Это мое белье. Не говоря уже о том, что ты видел вчера… Это происходит каждый день. И как я должен был рассказать тебе обо всем? А еще знаешь что. Я не просто влюблен в тебя. Я завидую. Я завидую твоей жене, потому что она могла обладать тобой и ничего не бояться. Ей не приходилось заслуживать тебя.       Энтони тяжело дышал, боясь смотреть на Аластора, пока говорил, но гнев и боль его пересиливали, и во всем признавался не открывая взгляд от кофейных глаз.       — Энтони, тебе не в чем ей завидовать. Я ее убил.       И от одной фразы рухнули не только сомнения Энтони. Рухнули все розовые замки, которые он успел настроить.       — Почему?       — Ссоры из-за денег, измены, попытка подставить меня и свалить на меня преступления ее любовника. Как ты понимаешь, я очень хорошо разбираюсь в людях.       — Стой. Ты убийца?       — В яблочко.       — Ты хочешь меня убить за то, что я втянул тебя в мои… Дела?       — И да, и нет. Я зол, очень зол, что не мог полноценно общаться с тобой с первого дня из-за твоих тараканов. Но я рад, что теперь вижу тебя настоящего и ты узнал больше обо мне. Почему-то я чувствовал, что ты поймешь, если я во всем признаюсь. И если бы я знал, что Энди это ты… Я бы не позволил тому идиоту уйти живым.       Аластор легонько коснулся подбородка Энтони, заставляя его судорожно вздохнуть, а потом второй рукой резко сдернул с его головы белую шляпу и натянул ему на нос. Раньше, чем его бы ударили, пользуясь отвлечением, Энтони пошатнулся и отстранился, быстрее стягивая с себя шляпу. Аластор остался стоять там же, где он его и оставлял — у стены, а не нападал как он мог бы подумать. И с удивлением глядел на пошатнувшегося Энтони, сорвавшись с места, когда Энтони потерял равновесие.       Он не смог его уберечь, и Энтони больно ударился затылком.       — Бог мой, ты в порядке?       Энтони засмеялся, отползая назад.       — Ахах, в полном.       — Ты меня боишься?       — Нет. Но я бы очень злился на твоем месте. Почему ты меня еще не убил?       Аластор сел напротив него и, глядя в глаза, ответил:       — Я еще ночью понял, что ты не женщина. Такое невозможно скрыть, — он дразняще погладил затылок, там где Энтони ударился. — Да и когда я случайно коснулся твоей груди я понял, что это муляж.       — Ты трогал мою грудь? — возмутился Энтони.       — Мы целовались.       — Да мы… просто чмокнулись!       — Ты позволил мне глубоко тебя поцеловать.       — Неправда. Такого не было.       — Ты дергал меня за волосы и не отпускал. Ты говорил мне, — он приблизился к уху и опустил голос: «еще хотя бы чуть-чуть, Аластор…» Но знаешь что сносит мне крышу? То, что ты сказал после.       — Что мне еще пришло в голову?       — Ты прижался ко мне после и сказал: «Пожалуйста, скажи что ты не исчезнешь». О, тсс, — Аластор коснулся большими пальцами уголков глаз и поцеловал в щеки. — Пожалуйста, не стыдись. Я тоже люблю тебя и не хочу уезжать. Я соврал тебе сегодня, потому что очень обижался за твое молчание. Я не хотел расстраивать тебя когда оскорблял письма. Я обожаю их.       — Ал… Люди рядом.       — Мне все равно.       — Я не хочу расставаться, но тебе же придется уехать?       — Ох, Тони, Тони. Я соврал тебе с самого начала, как только понял, что что-то не чисто с вашей историей. У меня даже нет билета. Я хотел посмотреть как изменятся наши отношения, если я немного поиграю. И мне даже понравилось отвечать на твои колкости. Но…       — Что?       — Твоя улыбка нравится мне намного больше.       Энтони снял уже фальшивую вставку от брекетов и швырнул ее на землю.       — Ты только что кинул чью-то годовую зарплату.       — Я знаю.       — Когда ты говорил она еще и шаталась.       — Я и сам боялся, что она выпадет. Но ты только и делал, что провоцировал меня на разговоры.       — Ты сам справляешься. Говоришь, когда не просят, а когда просят говорить — стойко молчишь.       — Ты такой же как я.       — Знаю.       Они замолчали на время, Аластор в конце концов сел рядом с ним на землю и вытащил сигареты, и Энтони с удовольствием затянулся. Как раз в это время начали проходить проснувшиеся людишки, и, к счастью, никто из них не видел как их пальцы запретно соприкоснулись.       — С днем рождения, Тони.