Не называй меня папочкой

      Он хорошо помнит то утро, когда красный рассвет резал глаза, а рядом пахло рвотой и таблетками. Тогда Энтони припал к стене и вертел стальную игрушку. Почему-то решил: пора со всем завязывать. Он устал: и от дури, и от пьяного тумана, и от криков брата.       Ему пора покинуть полупустую квартиру в Гарлеме. Отсюда просто невозможно добраться до приличных мест. Решил, что и в адском котле с чертями лучше, чем соседство с мышами и неграми-извращенцами. В то место, куда он решил переехать не придется собирать с трудом непропитые вещи и даже вставать с места, ведь решение всех проблем у него в руках. Немного фарша — не самая большая жертва за вечный упокой.       — Уебище, ты че опять творишь? Снова твои шутейки?! Давно под себя не срал? — раздался над головой крик.       — Сегодня денег нет, ***. Не трогай меня! Мне плевать, что ты мой брат, хочешь трогать — плати. И вообще я имею право делать все, что захочу. Захочу загулять — загуляю, захочу сдохнуть — сдохну! И тебя спрашивать не стану.       — Ах, вот оно что! Значит, и бабло ты сам заработаешь, и от копов себя спасешь? А забыл кто тебя из блядушников вытаскивал, мешок дырявый!       — Как ты меня назвал? Ты мне что, мать? Может это ты, блядь, к бате в койку прыгнуть хочешь? А то ты так прислуживаешь ему, что меня тошнит!       И когда за свой язык он огреб по лицу, Энтони не сдержался и зарыдал, как будто ему снова беззубые пять, когда он мог рыдать из-за любого пустяка и брат его спасал, словно герой комиксов. Тогда Тони и сам смотрел на него, как на супергероя.       — Прости, прости… Я не должен был. Я…       — Ты хоть думал, сколько мне за тебя отдать пришлось? Да из-за тебя, из-за того что я твой мешок с костями на горбу тащу отец меня наследства лишил! И в отличие от тебя, — он двинулся по комнате и схватил первое, что попалось под руку — небольшой радиоприемник, — никто не делает мне милых подарков, просто за то что я педик!       Он швырнул радио через всю комнату и если бы Энтони не пригнулся, оно попало бы ему по лицу.       — Заткнись! — железный кусок, кажется, все равно попал ему в глаз. — Просто завали свое ебало. Ты понятия не имеешь о чем говоришь!       — А не то что? — брат усмехнулся, крутя игрушку на пальце. — Пожалуешься своим Голосам? Ну все, прекращай жевать сопли. У нас есть аренда, которую нужно платить.       Наверное, брат хотел ему еще что-то сказать. Но его усмешка быстро исчезла с его губ, когда Энтони бросился на него со всей силой, чтобы отобрать стрелялку.       Она сработала хорошо. Но не так как хотел Энтони.       

***

      — Я понял, — Энджел задрал голову к демону, что возвысился над ним при помощи магии. — Ты хочешь получить послушного мальчика, который не будет задавать вопросы. И я не буду. Ради бога, успокойся, — он закатил глаза и снял с чужого рта одного из червяков, пошло открыл рот, проводя по нему влажным пальцем, а затем заглотил шевелящееся нечто, словно спагеттинку и не поморщился. Он и правда думал, что его можно напугать хоть чем-то мерзким? Да такой хуйней Энтони еще в школе пугал сестру-отличницу, чтобы та не зазнавалась.       — Но у тебя еще есть свободное желание, — демон склонил голову, снова напоминая щенка. Никакого стыда или извинений.       — Уже нет, — Энджел усмехнулся, томно закатывая глаза и показывая язык.       — Ты странно себя ведешь. Не кричишь, не выгоняешь меня отсюда. Сколько успокоительных ты успел выпить, пока мы не виделись?       — Да я давно под кайфом. И кто бы на тебя закричал? Я?       Энджел запрыгнул на столешницу и начал качать ногой.       — Ты явно с кем-то меня путаешь. Люди любят меня за то, что со мной легко.       — Легко… Конечно.       Аластор захохотал, приложив ко рту руку перемотанную в бинте, и Энджел ощутил, как узел страха внутри начал понемногу спадать.       — Чем так сидеть пол дня в моей комнате, лучше бы туалет Наггетса убрал, — Энджел закатил глаза, — Что ты от меня хотел? Если хочешь поболтать, хорошо. Поговорим.       Энджел поправил пиджак, чувствуя что до ссоры, которую он так мучительно оттягивал, осталось совсем немного времени. А он даже не понимал за что воюет. За свою свободу? А что от ее потери для него меняется? Формально сменилась личность его босса, но все осталось прежним. Та же Чарли, те же зануды на постах и тот же безнадежный отель, в который он сбежал.       — Хотел ты или нет, ты мне помог. Да, я любил свою работу, но не хотел провести оставшуюся вечность… С тем мудаком. И по-пацански я, вроде как, обязан отплатить? Может… Я могу доверить тебе свою душу. На своих условиях.       — Что же тогда ты хочешь?       Энджел потер лоб. Ему не привыкать, что на него смотрят как на кусок мяса на витрине — так на него смотрели сейчас. Он знает. Только чувствует, будто в чем-то провинился. И за это его готовы сожрать.       — Хорошо. Я хочу… — Энджел в голове прокрутил жизнь до того, как въехал в Отель. В Порностудии он спал на драном матрасе, хранил припрятанную наличку в подушке Наггетса и боялся, что однажды его хлипкую дверь снесут. Теперь он спал на кровати, которую выбрал сам, в комнате, в которой Чарли разрешила сделать новый ремонт под себя, окруженный демонами, которых не презирал. С приходом второго Морнингстара в Отеле появились безлимитные напитки олл-инклюзив, а Энджел открыл в себе талант к чирлидингу. По крайней мере, он так думал, другого выбора у него не было — когда Чарли открывала клубы по интересам она хотела не простые игры, а наверстать все упущенное университетское время. И хотя Вэгги думала, что ее идея приведет к разделению жителей на касты, и думала что максимум Энджела — устроить в стенах отеля свингер-пати и стриптиз, но Чарли ни на секунду не сомневалась что Энджел способен на что-то большее. И она как никто гордилась им, что с радостью закрывала глаза на то, что костюмы девушек излишне сексуализированны (благо, Чарли не знала, что это ее отец помогал Энджелу подбирать форму).       Его окружили такой сильной заботой, словно семейка Морнингстар делала все, чтобы постояльцы никогда не подумали уйти.       И Энджел придумал, чем может отплатить за их гостеприимство.       — Освободи Чарли и Хаска. И я готов на что угодно.       Аластор сидел напротив, покачивал ногой и молчал.       — Я правильно услышал? Что угодно? Никаких ограничений?       Энджел закатил глаза.       — Да. Но ты не можешь приказать мне им навредить или убить. И я все еще смогу видеться с ними.       — Ты уверен, что всё взвесил?       — Да. А что не так? — кажется, Энджел попытался заглотить слишком большой кусок. Он боялся, что его просьба слишком велика и его потрепанная душа не может потягаться с их…       — Выбор, конечно, твой. Но если ты согласишься, то сделку уже нельзя отменить. Тебя больше никто не вызволит.       — Да. Я готов, — Энджелу казалось, будто он горит, будто индейка, забытая в духовке.       — Я пытаюсь понять что навело тебя на мысли, что сделка Хаска несчастнее, чем твоя и искренне не могу понять. Это Хаск тебя надоумил?       — Нет, — Энджел скрипнул зубами.       — Ну, смотри. Есть ли во всем Аду еще такой хозяин, который позволил бы домашнему коту спать и пить на рабочем месте весь день? А еще и отлынивать от своих обязанностей. Насколько я помню, именно он возмущался, что ему жалуются на жизнь постояльцы, особенно ты. Хотя это и есть работа бармена.       Энджел закатил глаза.       — Ну да, он работает на отъебись. Но он мой лучший друг.       — Хм. А с чего началась ваша дружба?       — Я не обязан отвечать.       — Да, не обязан. Что это я. Какой дурак.       Аластор вытянул ладонь, осматривая когти.       — Знаешь. Раньше у меня была учительница. Заметив во мне голодранца, она начала иногда подкармливать меня, как бродячее животное. Будто без нее я не смогу прожить. Наивное дитя. Она верила, что спасает меня из неблагополучности. Она опозорила меня перед всем классом своей заботой, и когда мной заинтересовались органы, только тогда она поняла, что натворила. И все, чем она могла мне отплатить за свою любовь — бессмысленно хлопать глазками и извиняться. Чарли напоминает мне о ней. Я знал таких как она и могу сказать: все, чем бы ты ее не одарил, она на это плюнет. Я знаю, она способна прыгнуть в костёр за тобой, но это не значит, что ее по-настоящему волнует что с тобой произойдёт. Все что беспокоит таких как она — как она будет чувствовать себя после. Потому что для таких как она вина невыносима. И что случится с нашей малышкой, если кто-то пожертвует ради нее душой? Она возненавидит себя! И та-да, она обесценит всю твою жертву. Так ты готов к такому?       Энджел осмотрел Аластора так, словно увидел впервые. Он опустил взгляд на края рваного пиджака, и затем посмотрел в лицо со сверкающим моноклем. Он пытался представить его школьником — может, когда-то Аластор не был монстром, а был простым ребенком в дырявых ботинках и узких штанишках. Он попытался нарисовать образ той учительницы, и почему-то ему представилась праведная католичка со светлыми волосами, вышедшая не из самой богатой семьи. Энджел представил ребёнка, который часто голодал и держался в стороне от всех как гордый волчок. Снова представил ту женщину, которая хотела его приютить, и ту, кем волчок в конце-концов перекусил. Почему-то Энджел не мог представить другого конца в этой истории. Не потому что он верил, что Аластор родился злым, а потому что на себе знал, чем добрым людям приходится платить за пощаду.       — Ты не хочешь закончить со мной сделку на душу, да? Я поставил слишком высокую цену? Ну извините, блять. Да, я хочу их спасти, а что они будут делать дальше мне поебать. Пусть хоть ноги целуют, хоть ненавидят.       Аластор снова замолчал.       — Ну подожди, не спеши заводиться. Просто я удивлён тому, что Отель Хазбин работает. Ты выбрал чужое счастье выше своего. Кто бы мог подумать. Ахаха. Того глядишь, сейчас выпорхнешь из окна и улетишь в рай на крыльях.       Он так громко засмеялся, что казалось, будто сейчас лопнут все стекла: от зеркал Энджела до странного ненужного монокля Аластора.       — Я не владею душой Чарли. Спасибо что спросил. Но я не могу освободить Хаска. Но что если я предложу другую сделку. Маленький обмен. Одна душа в обмен на другую. Я отдам его тебе. И ты сам решишь, что захочешь с ним сделать       Его коготь невесомо скользил под нижними веками, но на тех местах, где он касался Энджел всегда ощущал линию огня.       — И как поступать с ним в трудные моменты.       — Трудные… Моменты?       — У него часто случаются психи. Держать его в узде настоящая мука. Но ты знаешь лучше, как я должен с ним общаться.       — Такие же условия ты предложил ему, верно? — холодно произнес Энджел. — Ты забрал меня из-за кого-то.       — Ах, это. Была ситуация, что Мимзи по твоему наставлению едва не связалась с Валентино. Я обязан был за нее вступиться.       — Мимзи это… — Энджел прищурился, перебирая имена многих баб, которых в последний раз посылал. И тогда он вспомнил небольшую женщину в ретро-платье, которая всегда крутилась возле Валентино и раздражала его… Чем-то. — А, так ты про ту жирную гусеницу говоришь? Ты что, мстишь мне за то, что я не взял её в мой клуб чирлидеров, и сказал, что форму она примерит только в порно фэтфетишистов?       Когда на лице Аластора блеснула злость, Энджел понял, что на этот раз стрельнул в яблочко. Конечно, Энджел не настолько ненавидел гусеницу, но мелочность не позволила ему бросить горячую тему и упустить шанс побольнее ранить того, кто сделал ему очень больно.       — Ты же говорил, что отель исправил меня. Разве мы не должны говорить правду тому, кто выглядит как урод? Конечно, пара занятий спортом ей бы не помешала… Она всегда может стать нападающей. Там как раз пригодится тяжеловес, — он ухмыльнулся. Он ждал, что произойдет дальше. Аластор сократил расстояние и схватил его за воротник.       — Ох, прости, ты обиделся на правду? Как я могу загладить вину перед той бедняжкой? Может позвать её к нам на вечеринку?       Аластор поднял Энджела с кресла и закружил. Зеленые огоньки заплясали перед глазами. Люстра в виде светлячков над головой, кружащиеся фоторамки замелькали перед ним. Ноги его едва держали, но он не падал.       — Сколько ты провел в этом Отеле? Полгода? Я чувствую, как позитив пригубил твои мозги. Очень удобно прикрываться принципами Отеля и устраивать закрытые клубы внутри, в которые можно попасть только по приглашению. Только почему ты не позвал ни одного нормального друга присоединиться к твоей новообретенной дефектной семье? Даже Мисс Бомб не хочет задерживаться здесь надолго. Просто признай, что ты не хочешь, чтобы отель Чарли расширялся. Как это объяснить: ты не хочешь подпускать лишних людей в ваш тесный кружок из двух человек. Разве это не очаровательно? — все замерло. Его держали за плечи. Страшно. Его начало подташнивать.       — Я ничего не думаю. Ты будешь принимать мои условия, или как?       — Хм… Я подумал и решил. Нет. Мне не подходит такой обмен.       — Я прошу очень много?       — Слишком мало. Они не стоят таких жертв.       — Мало?! Мало? Разве я уже не отдал достаточно, что ты еще хочешь забрать, мою память, моих друзей? Хочешь секса, нет? Тогда чего ты от меня хочешь? Может выколоть глаза? Оторвать ноги? Чтобы я никогда не смог сбежать, чтобы я остался? Что ты хочешь. Я знаю, что ты мог меня ослепить, мог оглушить. Почему ты выбрал лишить меня памяти?       — Ах, этот интриган. Вот что он тебе наболтал. Энджел…       — Нет. Не трогай меня, — он взвизгнул. — Сколько я бы не предложил этого никогда не будет хватать, верно? Потому что я ничего не стою?       — Энджел, прекрати. Ты не так все понял.       Он сжал его руки и хотя Энджел старался вырваться, он не слушал.       — Я не лишал тебя памяти ради того, чтобы ОТОБРАТЬ твою душу. Валентино обидел Мимзи, а я отобрал его студию. И ты перешёл ко мне, потому что твоя душа была привязана к ней. Чарли не говорила тебе об этом? Об этом знали все.       — Нет. Я не верю. Не верю тебе! Они не могли мне врать! Ты лжец!       И так, Энджел укусил его за одну из ладоней и скорее со всех ног рванул к двери, уже зная, что она заперта, он напрыгнул на нее, с надеждой выбить из петель. Решение оказалось не только не рабочее, но и тупое. Там не осталось даже вмятины.       Но Энджел не собирался умирать — не теперь, не когда у него появились те, кого нужно защитить. Он взобрался на стену, а потом и потолок, пользуясь своими паучьими способностями. Сверху ведь у него будет преимущество! Одна его ошибка: посмотреть вниз и встретиться с недобрым взглядом Аластора, который задрал голову. Энджел прошел достаточно, как с потолка свесилась зелёная цепь и он повис вверх головой, как люстра.       Всё перевернулось, едва он успел осознать. Он повис на цепи, и мог бы побладарить за спасение от ушиба, если бы его глаза не были на уровне чужих глаз.       — Слушай, а с этого ракурса ты не улыбаешься.       — И к чему было все это представление? — холодным тоном бросили. — Притворство, что ты хочешь переговоров.       Энджел скрестил руки на груди и качался, как на паутине.       — Я не хотел вредить тебе, — Аластор стал напевать под нос раздражающую мелодию, разглядывая фронт и ущерб. Он начал перечислять:       — Но ты переходишь мои границы. Покусился на мою жизнь, укусил меня, оскорблял мою подругу…       Энджела стошнило навесу. Вполне удачно, ведь лицо Аластора скривилось.       — А теперь и мой костюм подпортил. Но сделаю скидку на это.       Аластор начал что-то писать, а потом сунул бумагу Энджелу прямо в нос.       — Че это?       — Чек за ущерб.       Энджел зарычал, а Аластор, посмеиваясь, легонько его покрутил. Энджел задергался и начал качаться, как придурок.       Аластор схватился за грудь.       — Ну что ж, мне нужно отойти. А ты повиси так, пока не остынешь. И ничего не трогай в моей комнате, иначе запишу в твой чек.       Аластор покинул его, а Энджел начал бунтовать. Как он посмел, как!       Тварь. Полная тварь.       Энджел остановился, потому что от качаний голова уже кружилась.       Энджел разозлился на его слова. Почему он говорил, что не хотел причинять ему боль? Он не понимал, через какой кошмар Энджел проходит в голове, вспоминая прошлое. Яд и слюни стекали по его подбородку ручьем — еще чуть чуть и он захлебнется своей злостью.       — Мудак. Хотел бы я, чтобы он на самом деле понял через что я прохожу!       Энджел все продолжал покачиваться, ощущая только скуку, как вдруг его цепь порвалась. Он неожиданно упал на пол.       Энджел быстро задышал, не веря, что его отпустили. Он заметил только как зеленая цепь до конца растворилась. И тогда Энджел попытался отпереть дверь, поколотил. Не получил ответа. Но понимая, что Аластор может в любой момент вернуться он начал осматривать его комнату. Если только он найдет что-то вроде ключа…       У него не так много времени…       Энджел второпях раскрывал шкаф за шкафом, бессовестно переворачивая содержимое. Он вытащил первую же книгу. Самоучитель итальянского? — его губы украсила насмешка и он без зазрения совести вырвал сразу две страницы из книги. Кулинарная книга? Прекрасно, он бросил ее в камин, чтобы поджарить.       Только такое увлечение он себе позволил.       И тогда ему в голову ударила другая идея. Он начал бросать и уродовать каждую вещь попавшуюся в руки, пока не заметил, что один из ящиков рабочего стола также заперт. Он дергал его, пока ручка больно врезалась ему в ладонь. Когда ничего не получилось, он решил забить на тот ящик и в злости пнул небольшую мусорку. Куча розовых осколков вылетело из нее, словно фейерверк. Энджел в удивлении раскрыл рот и сел перед ней. В маленьких осколках он мог видеть свое осунувшееся лицо, разделенное на нескольких маленьких лиц, раскиданных словно паучьи глаза.       Энджел издал тихий вой, поднимая горсть розового стекла. Та лампа, которую он разбил у себя номере две недели назад… Как она оказалась тут в ведре?       Энджел сгреб осколки в кучку и тут его слух уловил шаги.       — Блять. Он убьёт меня за бардак.       Можно спрятаться за дверь и ударить его рогатой вешалкой. Но как его «хозяин», отреагирует на очередное нападение? Нужно бежать туда, где его не подумают искать. Поэтому Энджел без оглядки побежал в синий туман. Он укрыл его, словно мать, в нежные объятия.       Деревья встречались на его пути куда бы тот не бежал и, пусть он боялся, что где-то там может оказаться конец, он гордился собой. Гордился тем, что нашел место, где спрятаться. Он забыл о том, что он бежит в номере, а не в настоящем лесу. Он боялся только, что за ним могут погнаться. И хотя он себя презирал за инстинкты «бей и беги», где последнее лидировало, он все равно понимал, что с ним станет. В конце он устал и оперся о дерево, приваливаясь к нему плечом.       Слезы снова защипали, но теперь наедине со страшными деревьями, он мог дать волю чувствам. Может никто вовсе не приходил, а кто-то другой шлялся по коридору.       Энджел сидел на месте, думая, как ничтожны его шансы на выживание без подарка Люцифера. Подумать только, сам Король Ада над ним сжалился! Но в тот раз и его хреновина оказалась бесполезна, будто в руках тупой обезьяны. Энджел всегда так поступал: сначала бил, а потом разбирался на месте. Или ныл.       Как он до сих пор не умер?       Он постоянно рыдал, чуть что. Такая его судьба — быть плаксой в мире мужчин, чьи эмоции, как у табуреток. Хочет он или нет, но они живут не в мире пони, где каждый понимающий, как Чарли и Молли.       Что вообще значили слова Люцифера? Как зубочистка могла ему помочь против сильнейших оверлордов? Люцифер скорее увидел в нем мясо, которое не устоит. Но Энджела это не обижало. По крайней мере, он пытался ему помочь хоть как-то. Он один поверил, что Энджел достаточно силен и может справиться самостоятельно.       Он единственный не преувеличивал его комплексы из-за болезни. Только Люцифер успокаивал его, уменьшая значение его проблемы до ничтожной. Он держал Чарли в узде, что бы и та не сходила с ума. Все для того, чтобы Энджел мог чувствовать себя полноценным. И Люцифер держал свою доверчивую доченьку в неведении, чтобы та не разочаровывалась в своих друзьях.       Он один вступился за него. Этого не смогла сделать даже Чарли. Она так погрязла в тупой вере в добро, что не могла и подумать, как с ним обошлись. Неважно, что такой ее сделал отец. Когда Энджел глядел на нее, он тоже хотел оставить ее в неведении о его жизни.       Конечно, не хватало немного близости. Но вера Люцифера его поразила. Если тот поставил на Энджела надежду, что именно он спасет Чарли, как он смел его подвести? Нужно ли напоминать то, что Аластор не рассказал никому в Отеле о своей сделке. Разве то не значило, что он играл против Чарли?       Может, его душу взяли с расчетом шантажа? Даже его Аластор… нет. Он не может так называть бывшего владельца этого лица. И называть как Валентино его он тоже не мог. Хотя Валентино в его голове не конкретная идея, а скорее мутный образ, которому Энджел доверял, ничего о нем не зная.       Он посмотрел на чек, который был прямым доказательством насмехательства над его чувствами. Он сжал кулак. Где он должен искать работу, если он лишился ее из-за двоих идиотов? Может, он обязан вернуться назад? А, может, Энджел должен вернуться в проституцию, которую ненавидел? Энджел представил, какого это было бы: умереть тогда от пистолета и ничего из этого не знать.       Он встал и пошел дальше, обходя деревья, ориентируясь только на хлебные крошки из сказок, но все глубже в темную чащу. Чем дольше он шел, тем быстрее и нетерпеливее становился его шаг, а звуки не становились громче, только тише. Тогда Энджел разворачивался и упрямо шел назад, чтобы начать с начала. Он не должен волноваться. Лес в комнате не может быть таким большим, чтобы потеряться в трех соснах. Энджел не собирался сдаваться, даже когда резко потемнело, а ветки все чаще начали колоть ему лицо. Все звуки резко пропали и только тогда он упал на колени и снова зарыдал. Он почти ничего не видел и больше не мог идти, а еще он устал, замерз, хотел есть, хотел пить.       Раньше Энтони и Энджел очень апатично относились к своей жизни. Он убивал свое здоровье и худел до состояния скелета и постоянно жаловался на тяготы жизни, считая, что заслужил смерть. Но теперь Энджел все отдал бы за горячий душ и ту жирную курицу в его комнате, которую он даже не стал есть. Тогда он понял, что он покойник, если не выберется отсюда.       Он одновременно молил о дожде, и не хотел дождя. С одной стороны, он мог напиться, а с другой — только простуды как у оленя ему не хватало! Он не собирался сдаваться, несмотря ни на что, даже когда ноги начали плестись всё ленивее, а он сам постепенно оседал на земель. Иногда кусты дрожали, словно там пробежал зверь. Иногда по ветке пробегала юркая белка.       Энтони знал бы, что во всем была только его вина. Мамы с детства учат своих отпрысков: нельзя доверять незнакомцам, нельзя садиться в их тачки и позволять накачивать себя наркотой. Но Энджел нарушал правило за правилом. Единственное, за что ему стыдно, что он все ещё на кого-то надеялся.       Никому нет дела, насколько ты голоден или разбит. Даже добрякам как Чарли. И Энтони давно мог смириться с правдой, но внутри его пожирала боль. Как он может продолжать ныть? Он наркоман. Сколько раз Энджела просили бросить, а он срывался и начинал курить заново. Однажды он расстроил Молли тем, что не пришёл к ней на свадьбу. Даже рискнул сказать ей, что это не ее первая свадьба и обидел ее… А что он сделал со старшим братом и вспоминать до сих пор страшно. Его мертвое лицо будет преследовать Энджела до конца Ада. Вот поэтому никому не было дела до него, когда он пошел к Амуру под угрозой отца.       Энджел не верил, неужели это и есть любовь, которую все восхваляют? Амур никогда не осуждал Энджела за эмоции и мог выслушать. Он утешал его хорошим сексом. Он слизывал его слезы и заставлял задыхаться. Он дарил ему порошок. И он никогда не запрещал ему ныть. Энджел ненавидел таких людей как его брат, как Аластор, как Отец… Они всегда такие холодные и собранные. Если у них перед лицом умрет близкий, они и глазом не моргнут. Они будут всегда ходить с одним лицом. Энджел вытер слезу.       — Блять. Как я отвратен.       Он поднял взгляд и увидел между темными деревьями очертания рогов… Или то были ветки.       — Да, я ненавижу решать проблемы. Потому что проблема и есть я.       Он не родился холодным и властным, как отец; не превратил себя в сдержанного робота, как брат, и ему не хватало воли, чтобы хотя бы на часть научиться терпению и упорству сестры. Он родился крикливым ленивым ублюдком, который хотел получить всё и сразу без напряга. Именно он сходил с ума, едва что-то не получалось. Он избивал людей и тут же плакал, потому что получал отпор, а желал похвалы. Как не пытались брат и сестричка постигнуть его душу, они разбивались об скалы непонимания, их личности настолько различались. Они не понимали, почему Энджел презирал умные советы от Рахни и почему не хотел грузить самую понимающую близняшку своими мерзкими чувствами. Ему казалось, если они узнают о его тревоге, то она поглотит и их. Он предпочитал бороться сам, даже когда тонул в саможалости.       Амур одевался ярко, Амур вел себя как истеричная женщина, и при этом оставался мужчиной. Амур, в отличие от отца и брата, не был живым роботом. Он разрешал Энтони плакать и жалел его. Энтони утешал Амура, хотя по-настоящему не любил его. И он позволял Амуру его избивать, потому что удары — лучшее проявление чувств. Удары могут искупить ошибки.       Тогда здесь в комнате Энджел показал тому красноволосому ублюдку единственный знакомый язык чувств. Но слезы никогда не входили в его план. Он не должен был тогда раскрывать ни одной части своей души ублюдку.       Пытаясь себя успокоить Энджел начал думать ради чего жил раньше. Ради работы. Пожалуй так. Он жил, чтобы его любили. Амур научил его любви к своему телу, он научил его одеваться, так, чтобы Энджел самому себе впервые понравился после… Всего дерьма, всех тех врачей, говорящий что он ненормальный, из-за того, что слышал голос мертвого муж…ика. Как только Энджел попал к Амуру, ему снесло крышу с того, что больше не нужно зачесывать пух на груди, чтобы не казаться бабой, носить ужасные фраки и скрывать, что он гей. Пожалуй, только его влюбленные глаза держали на плаву.       Что еще заставило Аластора его пощадить? Может, он нужен в отеле для шантажа Чарли и это была причина почему Энджел остался жив, почему Аластор сдержал внутреннего зверя. Тогда он должен выполнить долг. Он мог бы его убить, когда тот не ждет. Когда поверит, что Энджел приученный послушный зверь. Так же как Амур верил, что Энджел от него зависим, потому что знал: кроме него у Энджела никого нет.       — Ладно. Я трус. Я признаю. У меня нет никого кроме них. Я не умею никого из них правильно любить. Но если я делаю это, то от всей души. Они все, что у меня есть. А ты превратил мой дом в место пытки! Нет… Дело не в тебе. Я не хочу, чтобы они выгоняли меня. Они поймут, что я сломан и найдут другого…       Тень ему не ответила.       Энджел сглотнул остатки рефлексии и поплелся к выходу из леса… Он так думал. Неожиданно его нога провалилась с хлюпом.       — О, блять, серьезно? И что эта ямка меня должна напугать, типо я сейчас утону? Так это уже мерзко.       С чавканьем он вытащил ногу… И погрузился по колено. Кому бы пришло в голову эту грязь делать частью своей комнаты?       — Эй, ты я знаю, ты смотришь за мной. Я видел тебя. Помоги мне выбраться, или я сдохну прямо тут. Ты что, хочешь чтобы я просил помощи? Да и пошел ты нахуй, я справлюсь сам. Я не буду просить прощения.       Энджел потянулся к ближайшему дереву, но их разделяло несколько метров. И рука не тянулась. Он понял, что ему придется лечь своей прекрасной одеждой и намокнуть, чтобы был шанс зацепиться за сушу.       — Ужасно… Ужасно.       Если бы он кричал, пришел бы кто-то на помощь? Вот и настоящий урок. Энджел ощущал, как холодный ветер касается его мокрой одежды. Так он шел, качаясь, наугад.       Ноги еле волочились. Какой же он слабак. Он не знает, сколько еще вынесет. По крайней мере у него есть цель. Выстоять.       Энджел протер кулаками глаза и понял, что деревья закончились.       Он увидел Аластора, который как ни в чем не бывало разрезал бекон, сидя за тем столиком.       — Здравствуй, Энджел, — промурлыкал он.       Энджел подбежал к нему, несмотря на ужас.       — Бог мой, нет. Это не твой ребенок, клянусь. Это мясо из магазина. Угощайся? Вижу, ты устал.       Энджел упал на стул.       — Ты выглядишь не особо приятно.       — Слово, которое ты ищешь отвратительно?       — Да.       — Спасибо, — Энджел сделал свое лицо каменным.       — Я рад что ты вернулся. Успокоился? Знаешь, говорят что полезно прокричаться вокруг деревьев. О, вижу тебя ждали там приключения. Знаешь, хотя было бы хуже, если бы встретился с обитателями леса.       — Да, я чуть не погиб! И ты не пришел.       — Я не слышал тебя. И даже если бы услышал… У меня рука болит.       Он показал на свой бинт, небрежно замотанный на ладони.       — Но постой. Разве это не был хороший урок? Ты способен сам выбираться из любой передряги.       — Это значило только то, что рядом со мной никого не будет. Никогда. Только и остается, что надеяться на себя.       — О… — только издал он звук, похожий на сочувствие и протянул ему руку через стол, как Энджел захотел отмахнуться от него, как от мухи. Бесящей и жирной мухи. Вместо руки Энджел схватил стакан и залпом осушил мутную неалкогольную жидкость.       — Я думал ты не хочешь моей помощи.       Энджел замкнулся. Чего он ожидал от него? Ничего.       — И чем я тебя обидел? Тем ударом по лицу? Но извини, оно так и напрашивается… Ха-ха… Ха. Я привык. К тому, что меня бьют, когда я этого не жду. Так что все в… Полном порядке.       Энджел слепо уткнулся в ладони.       — Я старый сделал с тобой что-то и поэтому ты так ужасен со мной?       — Отдай мне чек. Я решил, что переборщил с шутками.       — Я воняю, я хочу помыться и даже не хочу праздник. Потому что ты все испортил. Я знаю что отвратителен тебе, но хотя постарайся не злить меня.       — Все исправимо.       — Нет. Давай подведем итог. Ты ненавидишь Чарли. Ты ненавидишь Люцифера. Ты ненавидишь меня. Так что тебя здесь все еще делаешь? Почему ты просто не уйдешь?       Энджел поднялся и собирался идти. Аластор в след за ним отряхнул костюм и спокойно пошел по пути, но когда за ним хотел пошел Энджел его сапог снова наполовину утонул в топи. Энджел запаниковал.       Аластор улыбался так ярко, будто елка на Рождество.       — Что… Ты издеваешься?       — Энджел, как ты потонул? Здесь ведь твердая земля!       — Вытащи меня, а не то я… Снова врежу тебе!       — Да… Но сначала придется подойти ближе. Только не будь улиткой.       Аластор взорвался смехом, словно сумасшедший.       — Да ты… Пф. Мне не нужна помощь! Козёл!       Аластор его игнорировал. Он с большой охотой рассматривал свои ноготки на руке, которые, на взгляд Энджела вообще ужасны и неухожены.       — Ты надеешься, что я буду умолять?       — Интересно. Давай.       Энджел нахмурился. Ну уж нет, он не собирался делать одолжение какому-то напыщенному придурку. Подумаешь, он не может пройти по земле.       Энджел начал спускать сапог, а Аластор с любопытством за ним наблюдал — с кружкой в руках. Какой педант! Энджел вытянул лапку в розовом полосатом чулке. Затем он осторожно встал на частично твердую землю. Он дотянулся до дерева и вылез. Затем, повиснув на ветке он вытянул и свои ботфорты из грязи, морщась от ужаса из-за мокрых ног.       — Браво, — Аластор похлопал в ладони. — Ты доказал, что способен на все сам. Теперь спускайся.       Нет. Нет. Энджел начал карабкаться вверх туда, где его не смогли бы достать. Чем выше он лез, тем меньше ему хотелось возвращаться туда, где плохо. Он хотел уйти все больше с каждой секундой.       — Энджел?       Энджел зажмурился.       — Энджел, что происходит?       — Чем я заслужил тебя? Почему ты меня ненавидишь?       — Ты выдумываешь. Я никогда не говорил, что ненавижу тебя. Спускайся.       — Если я слезу, ты меня сожрешь. Если я слезу, они продолжат общаться со мной как дегенератом. Однажды Чарли надоест и она выгонит меня. Она может поместить меня в больницу и запереть там. И тогда все что мне останется прислуживать до конца жизни. Тогда какой смысл возвращаться? Почему я не могу уйти от них сразу?       Руки Энджела начали дрожать. Все тяжелее становилось удерживать себя на верхушке и слышать только холодное молчание в ответ.       И тогда он отпустил поднялся на ветку, держась только ногами. Замирание, сжимание, прыжок! Он перепрыгнул на другое дерево. Ветка страшно согнулась под ним, треща. Но он снова встал на ноги, по которым скользила грязь. Энджел посмотрел туда, где стоял Аластор. Он стал намного меньше. Его уши опустились и так он больше походил на кого-то знакомого. Того, кого Энджел однажды решил пощадить потому что…       Он надеялся, что после того покушения его убьют. И он не должен будет ни перед кем отвечать. Потому что он не хотел выбирать.       — Милый, ты слишком высоко.       — Как ты меня назвал? — Энджел от неожиданности едва не поскользнулся.       — Спустись ко мне, — продолжил ласковый голос. — Я не буду сердиться.       — Тогда поймай меня, — Энджел усмехнулся и перевернулся, повиснув вниз головой. — Ай, падаю.       Не обращая внимания на то что, грязь продолжала течь по нему, он начал себя раскачивать. Да и чем ближе кровь к голове, тем легче. Он зажмурился в последний раз и позволил себе упасть.       — Надо же. Твои руки не такие слабые как ты говорил, — он начал крутить пуговицу на чужой рубашке, которая попалась ему под руку.       — Ты хотел, чтобы я оставил в покое, а сам не ушел, когда я дал шанс. Почему?       — Пф. Передумал, — снова сердито прошипел Энджел. — Тем более после такого тёплого приема.       — Понятно. Ты голоден?       — Да. Но поем на празднике.       Они перенеслись обратно в сладкую комнату, в которой все пахло ванилью. Розовая одежда висела на полках, которая непривычна глазу Аластора. Вспышка понимания, что он должен позаботиться о ком-то, и найти для этого причину: сделка требует этого, конечно.       Он взмахнул рукой и расставил благовония. Пока Энджел принимал душ и смывал с себя последствия позора, он пригладил макушку глупого поросенка, посмотрел на фотографии с друзьями на стене.       Внимание привлекла рамка. На ней изображена вся банда — Ниффти села на макушку Энджела, Вэгги зачитывала сценарий, Люцифер обнимал дочь, Хаск держал Энджела за плечо, а сам Энджел держал камеру.       Дверь ванной открылась. Аластор поставил рамку на место, словно не нарушал правил.       Когда Энджел вышел из ванной полностью голый и без стеснений ничто не екнуло, помимо первого шока.       — Что ты? Не смотри на меня так. И вообще что в этом такого, мы мужчины. Тебе повезло, что я тоода спал одетым. Точнее, крупно не повезло.       — И в комнате принцессы ты спал так?       — Нет. Это было бы странно. А теперь проваливай и дай приодеться. Вечеринка не отменяется. Кстати, эти штуки по отелю ты расставил? — Энджел кивнул в сторону старого резного радио.       — Я.       — Забери ее. Она мне не нравится. По ней играют странные песни.       — Какие же?       — Они будто поют что… Блять. Я не хочу с тобой говорить. И что бы ты знал, у меня аллергия на такие запахи. Спасибо, — Энджел раскрыл окно и маленький дымок потянуло туда. — Блять, сколько я провел в твоем лесу. Уже вечер. Чарли наверное с ума сходит.       Не удосужившись даже надеть нижнее белье, Энджел натянул короткое платье, наспех нанес макияж, не обращая внимания на Аластора, а когда собрался идти внезапно замер у дверей. Изогнулся.       — Так и будешь тут стоять? Дай угадаю. Радио Демон снова откажется от праздника. Думаю, я понял зачем ты прицепился ко мне. Ведь я обещал макияж. Если мой отказ заставил тебя психовать, — Энджел фыркнул.       — Мне все равно на танцы. Я просто не хочу смотреть на пьяные лица.       Энджел смотрел на него и как будто ломался.       — Садись. Я уделю тебе не больше пяти минут. А потом пойду.       Энджел достал розовую баночку с тональником, и не касаясь чужой кожи ничем, кроме кисти начал маскировать фиолетовый след. Внезапно рука остановилась, и Энджел встретился с чужим взглядом.       — Расскажи… Обо мне.       — Для чего?       — Просто подумал, почему я один должен думать о тебе. Каким ты меня видишь?       — Я не знаю о тебе много, помимо нескольких деталей. Я бы сказал, мы два незнакомца.       Лжет. Энджел чувствует в словах «два незнакомца» безразличие, но среди искренних слов оно резало слух.       — Ты шумный, надоедливый и из твоего рта исходит столько ругательств и сексуальных шуток, что ты кажешься безмозглым болваном.       — Спасибо, — Энджел фыркнул.       — Ты принимаешь много наркотиков и нарываешься на опасности. А еще ты никогда не снимаешь сапоги, и специально поправляешь бюст, чтобы он казался больше, но злишься, когда тебя принимают за девушку. Ты сдерживаешь любые порывы милосердия и предпочешь уйти, беспокоясь о репутации. А ещё ты озабочен… Тем что о тебе думают другие. Тебе очень важно, как ты выглядишь в чужих глазах.       — Ты бы сказал еще, что трава зеленая, а небо над нами красное.       — Не совсем. Цветов не существует. Они только иллюзия. Поэтому мы их видим по разному.       — Тогда почему на мне розовый, м? От того, что ты назовешь моё платье розовым, оно не перестанет внезапно быть фуксией. Просто ты не хочешь признать, что плохо разбираешься в моде.       — А как ты объяснишь дальтонизм?       Энджел скривил губы.       — С их глазами просто что-то не так.       — Может у кого-то особенный взгляд? Может все остальные ошибаются, а он единственный, кто прав? Например для него небо всегда розовое, а не чудовищно красное.       — Значит спятила не толпа, а он сам и ему нужно проверить зрение. Его все равно все назовут идиотом.       — Значит ты согласен, что цвет зависит от глаз смотрящего?       Энджел поднял голову.       — Да. От того, что один чудак говорит, что небо другого цвета, это не значит, что он прав.       — Но если людям всей земли небо однажды покажется уродливым? Если они начнут гнать людей, которые думают иначе? Как рассудить, кто из них прав? Или если примером станет не небо, а уродливая скала, обитая ямами? Может ли она считаться прекрасной?       Это застало Энджела врасплох. Он оступился и вернулся к началу разговора.       — Мы говорили от цветах, причём тут уродства? Послушай, я понимаю, все демоны идиоты. Но от того, что кому-то не нравится скала она не перестанет быть… Нормальной, — выдавил сквозь зубы Энджел. — Ее преимущество не в красоте, а в том, что ее нельзя разбить.       — Ты не видишь красоту в скалах? Ведь я прав? Облака кажутся привлекательнее, не так ли? Они манят обещаниями, но при этом всегда непостоянны. Совсем не похоже на груду камней, чья участь лежать на земле.       Энджел ощутил, что речь вовсе не о природе и что-то забурлило внутри.       — Все зависит от глаз, я же сказал. Как ты меня слушал? Если кому-то не нравится небо или, блять, камни, то это их проблема, а не природы. Она будет вечной и переживёт своих смотрителей.       Аластор выглядел впечатленным.       — Так зачем тебе заслуживать уважение червяков, Энджел?       Он потянул подбородок Энджела и Энджел сам посмотрел ему в глаза без гнева.       — Тогда у меня появился вопрос, который я чувствую необходимо задать.       «Нет, не соглашайся отвечать. Ты знаешь, что будет».       — Разве цветок заслужил того, что его втаптывают в грязь?       Энджел резко отскочил и отправился к двери.       — Ты думаешь, побег поможет тебе? — спросил Аластор, смотря ему в спину. Теперь от него не веяло холодом, но Энджел сильнее испугался, что он раскроет его секрет. Что Аластор узнает, что Энджел не собирался себя отстаивать или бороться за справедливость. Энджел даже самому себе врал: он всегда любил из эгоизма. Ему нужно было кого-то топить вместе с собой.       Хорошие люди, как те не старались, не могли быть соломинкой, которая удержала бы его в живых. Поэтому из приятных и скромных цветов он всегда выбирал цветок похищнее и поярче, со сладким ядом, то чудовище, что будет медленно казнить паука.       — Мне надоели разговоры про ботанику. Того гляди и я зачахну от скуки!       — Я не могу тебя понять, Энджел Даст.       — Тебе и не нужно, — Энджел дернул дверь. Она не подалась. — Блять. Ты издеваешься?       Он обернулся к демону и посмотрел на него.       — Я уже начал волноваться, что ты по-новой заливаешься слезами, — с остротой отреагировал Аластор.       — Не дождешься, — Энджел хлопнул дверью. Но что сейчас, что тогда Аластор знал, что Энджел может быть королем без короны.       «Ты мог бы быть с ним добрее» — вспомнил он наставления, но отмахнулся от них.       Аластор вытащил ту совместную фотографию из рамки и размял ее. Как неудивительно: Аластор тоже запечатлен на этой фотографии, стоящий ко всем спиной. Но этот уголок Энджел намеренно загнул под рамку. Аластор аккуратно сорвал эту позорную часть, загнул как было, и вернул рамку назад. Он уже привык к своей боли, но лишние напоминания, что Энджел сам вырезал его из своей жизни до сих пор жгли старые раны.       Энджел до сих пор ничего никому не рассказал. Они вели себя точно также, как договаривались в один беспросветный день.       «Мой отец типа… Вроде как против, что я дружу с оверлордами. Знаешь, типа репутация… Меня теперь могут посчитать предателем… Так почему бы нам не притвориться, что мы никогда друг друга не знали?»       Семьдесят два года. Семьдесят два года Аластор и Энджел хранили совместную тайну. Энджел и Аластор никому не дали знать, что они друг друга знают. Даже при Воксе на крыльце Порностудии, когда они прощались перед уходом Аластора на семь лет. Даже когда Аластор вернулся и случайно зашел в Отель Энджел продолжал врать, хотя смысл во лжи давно исчез.       И случилось всё как он хотел. Даже в такой жестокой форме.       Он искренне презирал Отель, не считал его за свой дом и демонов, которые собрались внутри, и не называл ее беспечным словом «семья». Аластор хотел смеяться: приюты тоже любят называть себя таким священным словом, но ни один из них не заменит настоящей семьи и, тем более, семьей не сможет стать коллектив благотворительной дыры для взрослых.        Он уже привык к своей боли, но лишние напоминания, что Энджел вырезал его из своего мирка и не собирался ему доверять жгло старые раны.       Никогда он ему не доверял — и понять его Аластор мог. Он не из тех, кто будет нежничать. Но то, как Энджел обходил его стороной, как зараженного, раньше его не так волновал. Если бы не те встречи у бара…       Энджел снова начинал говорить с ним искренне только, когда пил. Аластор присел к нему в первый раз, думая, что услышит много историй, которые его потешат. Сначала он просто хотел просто развеселить себя провалами бывшего любовника. Но чем больше он слушал пьяных жалоб, тем меньше ему хотелось смеяться. Кажется, это началось первого апреля.       «Хотел я, значит, дуло прочистить, а он как давай истерить, вцепился за храпок и слюной мне в морду брызжет. Ну я не дурак, — дёрнул руку. Хоба, — и нет у меня брата. Вот поэтому я не звал его к себе на днюху. До сих пор обижается. Да даже если бы и хотел сдохнуть — что я нелюдь и сам решать не могу? Ну, согласись! Мудозвон он, вот кто. Шестерка. И меня хотел таким сделать.»       Энджел рассмеялся и пригубил новую рюмку.       «Ну, попал и я потом в Ад. И что? Че он истерил, не пойму? Место как место, — на его лице нарисовалась скука. — Такая же помойка, как дома. И тут комплект семейки, как навоз, они везде. Ну, хоть без старого козла. Не зря говорят, что старое мудло живет дольше. Ну, думаю: ладно, хуй с ними, потерплю, а то че, как лоху, с голой жопой ходить, когда они ебучие миллионеры? Да и не за бесплатно все брал, столько лет на них упахивался. А потом надоело, что на мне ездят, да еще батек в Ад подъехал. Так я и свинтил из того клоповника. Пошли в пизду все. Правильно? Да и я так считаю. Только братан мой так и не говорил со мной с того дня. Вот поэтому я не звал его на днюху. А сестра у меня была красивая. Тебе нравятся блондинки? А высокие? А те кто помладше тебя? Нет? Ты должен был полюбить ее. Я бы подрался с ней за эту возможность, но если бы она сказала, что любит тебя я бы отстал сразу же. А сейчас… Не будь букой. Ну, в общем парень у меня есть. Но я не уверен, что он про это помнит. Очень ревнивый. Да, нас свободные отношения. После тебя я не хочу связывать себя с одним хуем на всю жизнь. Ни на что свою свободу не обменяю».       А однажды он услышал такие слова.       «Он пообещал меня прибить. Представляешь? Если бы Вокс не вмешался он пристрелил бы меня прямо на месте. Надеюсь, придурок не соврал и я смогу перейти на другую должность в компании. Да, я был крутой звездой. Но, кажется, мое время прошло. Буду писать ебнутые сценарии. Ты тоже думаешь, наверное, что я не умею писать? Он так мне сказал. Видите ли он на один класс больше закончил. Пошел бы в поле работать, индюк поганый».       Он собрал целую коллекцию из пьяных признаний Энджела, которые он никогда не должен был слышать. Потому что Энджел не мог говорить с ним обычным. Никогда.       Зная об этом, он смог узнать, серьезен ли был с ним Энджел, когда пришел к нему в комнату. Настоящий Энджел никогда бы не вернулся к нему, не умолял на коленях, и не просил о свиданиях. Настоящий Энджел не простил бы его, после того как через много лет после расставания они встретились на пороге Вокса. И последний шанс на восстановление отношений сломался совсем недавно.       Но Энджел возвращался к нему только когда был достаточно пьян, чтобы забыть с кем разговаривал. Больно? Привычно.       Он достал второй листок из рамки за фотографией, слегка смятый — на нем Аластор поздравил Энджела с днем рождения. Он нарисовал маленькие пружинистые ножки, ручки, большой круглый бюст. Оригинальный способ что-то спрятать.       Дружба, как оказалось, тоже плохой аналог семьи. Сколько за ней не гонись, а душа всегда будет оставаться неполноценной, ощущать, что ее жестоко обманывают. Дружба — это отчаяние, к которому можно припасть, когда на твоей стороне никого не осталось. Но и она однажды подарит разочарование, поэтому лучше запомнить: друзья и коллектив не имеют права называться семьёй. А вот любимое дело, отдушине, книги никогда не покинут, и будут служить вечным утешением в ледяном одиночестве. Аластор имел право так говорить: так сказать, по праву сироты. У его бедной матери за жизнь сменилось так много мужчин, и каждый чужак стремился занять в жизни Аластора место отца. Конечно, каждый терпел неудачу, уходил, в конце-концов, а его мать искала замену, не понимая, что им могло быть хорошо и вдвоем.       Им могло бы быть хорошо и вдвоем.       — Так тебе будет лучше. Правда лучше. По крайней мере, ты ни о чем не жалеешь, — тихо прошептал он.       У него не поднялась рука выкинуть свой рисунок, поэтому он впихнул его обратно, в надежде что Энджел никогда его не обнаружит.       

***

      Место блуда всегда ждало мужчин с распростертыми объятиями. Но чаще с раздвинутыми ногами. Кроме одного…       — Извините за вторжение, мне показалось, что кто-то из вас произнёс моё имя, — Аластор телепортировался прямо посреди комнаты трех Ви. Трое оверлордов подняли взгляды с недоумением.       — Мы вообще молчали, — сказала Вельветт.       — Что ты тут делаешь, Аластор? — Вокс нахмурился. — Ты знаешь, что мы всегда рады гостям, — наигранно произнес Вокс. — Хоть мы и предпочитаем получать предупреждение о подобных визитах заранее.       — Что-то не припомню, чтобы Наполеон предупреждал о вторжении, — Аластор вытер руку о пиджак, как сноб, пожав его руку с большой неохотой.       — Причем здесь торт? — Валентино опустил солнцезащитные очки, щурясь на Аластора, который смотрел на короткую юбку одной из горничных. Девушка вжала голову в плечи и покорно опустила взгляд. Идиоты сотрудники всполошились, когда Радио Демон возник на пороге.       — Не буду долго мучить вас, я пришёл сюда, чтобы поговорить с мозгом Ви. Валентино, отойдем?       Валентино разгордился, словно петух, даже не сомневаюсь в своём мозге, а Вельветт и Вокс захлопали губами, словно рыбы выброшенные на берег.       — Конечно, Аластор. Все происходящее останется сугубо между нами, — Валентино подмигнул Воксу.       — В комнате без телеэкранов и камер, если ты будешь добр.       Вельветт надулась, а по экрану Вокса пробежали синие полосы от негодования.       Аластор не был совсем честен с Энджелом. Студия не совсем принадлежала ему. Но земля, на которой она стояла считалась его по праву.       — Ты задолжал мне с арендой. И теперь твой долг составляет несколько миллионов по договору, который ты подписал, — Валентино засмеялся, точно старый друг, над которым пошутили. Но Аластор серьезно смотрел на демона и тот все же взял его бумагу в руку.       — Невозможно. Я никогда ничего не подписывал. Тем более с тобой.       — О, не ври. Я прекрасно помню, как ты пришел в этот район с прекрасными идеями. Ты мог пойти к Воксу, который установил правление на одной из половин и стать одним из его работников. Но ты так хотел показаться крутым, что заключил договор с одним милым человечком в пиджаке. Ты и подумать не мог, что этот демон был подставным лицом. С самого начала половина Развлечений была моей территорией, — Аластор засмеялся, и хлопнул по столу. — Но стало интересно наблюдать за тем, как кто-то строит из себя невесть что. А потом ты убил моё подставное лицо и я решил не лезть к тебе с долгом и немного подождать. За несколько лет неуплаты накопилась довольно приличная сумма. Я пришел за тем, чтобы забрать то, что принадлежит мне.       Руки Валентино дрожали, когда тот поджигал сигару, и Аластор, будучи душой доброй, помог ему. Валентино попытался схватить его.       — Интересно, что скажет твой милый Вокс когда узнает, что его протеже тесно связан со мной.       — Ты ничего не сделаешь мне. Нас несколько, а ты один и ранен Адамом, — Валентино успокоился и улегся на стул. — Ты впечатлил меня, но эта бумажка для меня пустой звук. Всем похуй на долги в Аду.       — Да. Но ты забыл, что я на хорошем счету у Маммона и Люцифера. А ты что можешь предложить? — Аластор уселся на чужой стол, скрестив ногу на ноге.       — Серьёзно, хвастаешься покровителями? Все знают, что грехам все равно на дела грешников, — Валентино поднялся. — Ты сглупил, когда пришел сюда.       — Я знаю секрет богатства и знаю, что Маммон усрется за копейку, если впутать его в это дело. Ты так спокоен. Наверное, думаешь, что можешь впутать ещё один грех?       — Пха-ха!       — О, здравствуйте, Кармилла, неофициальный грех Печали. Каким образом вас заинтересовала защита простого грешника? Что? Теперь ты не так смеёшься. Наверное, Вокс очень разозлится, если узнает, что ты скрываешь от него такие крупные СВЯЗИ? Ведь ему пришлось обивать её пороги несколько месяцев в надежде получить немного оружия. А тут есть ты.       — Как ты узнал?       — Она не впускает к себе на территорию никого кроме Зестиала. Но тут ты шастал по её территории и нашёл голову ангела? И ты догадался кто виновен... Более того, она не мешает тебе торговать. Слишком много совпадений. - Ах, я понял. Скорее белая шавка проболталась и ты придумал эти аргументы пять минут назад, — Валентино вытер рот. — Ты хорошо его подставил, поздравляю. В нашей компании не поощряются предательтсва. Но знаешь, хм… Почему бы в обмен на твои признания не открыть тебе истинные личности твоих друзей?       — Ты не сможешь меня удивить.       — О, ты уверен? Настоящая личность демонов и людей открывается в борделе. Начнем с твоей жирной подружки, как ее звать? Не так давно она пришла топтать уже мой порог, думая что я сделаю ее звездой. Она тебе не говорила, что заключила сделку с Вельветт? Но толстушка ещё не знает, что мы делаем с посмешищем как она. Нравится узнавать новости последним? Это ещё не все, радио кусок. Что насчёт твоей другой шлюшки… Мисс Рози? Прекрасная уважаемая женщина. За последнее время она сняла где-то… Четыре крупных парня за неделю. Но у нее есть еще один позорный фетиш. Ей очень нравятся сладкие мальчики геи.       — Ха-ха. И что же она с ними делает? Варит?       — Нет. Ест, но не совсем. Она трахает их до полусмерти. Зубастая пизда. Но плохой, как всегда, конечно, Валентино. Прежде чем предъявлять мне, Аластор, за мою семью, лучше подумай о том, что твои коллеги скрывают за спиной. Можно узнать очень много милых сплетен.       — Довольно. Ты прожил дольше, чем заслужил. За то как ты говоришь о моих подругах ты заслужил пройти через мясорубку живьем, прежде чем умрёшь.       — Страшно, — выдохнул Валентино. — Придуши меня сильнее, Радио Демон, и я позову своих. Ты проиграл один бой, когда нас было двое и ты точно не осилишь второй. Если бы я не пощадил тебя тогда, ты бы давно лежал костями на столе своей подружки. Ты жив только потому что Энджел очень за тебя просил, — Валентино поднял палец и провел им по чужой щеке полукругом. — «Пожалуйста, не убивай его, папочка», пожалуйста. Я сделаю все что угодно за этого неудачника. Я отдам тебе душу, если ты пощадишь его». Теперь ты настроен послушать меня как нормальный человек? Или продолжишь ломать комедию, Радио Демон?       Валентино смеялся. Глупый и хитрый, как Наполеон.