To the last drop of blood

Фритцу нравилось бытие вампиром. Нет, действительно. Он не понимает, почему многие так плевались от сего дара, как от проклятия сифилиса. По его мнению - это было лучшим событием, что когда-либо происходило в его поганой жизни... Ну, объективно: столько же плюсов, и никакого дурного выхлопа. Что такого приносило бессмертие, чего стоило бы опасаться «ему»? Подумаем. Повышенная уязвимость к огню? Можно подумать, для смертных он был невероятно полезен. Туда же идут выстрелы в лобную долю, дробовики и гранаты: ткните ему пальцем в трутня, что будет рад картечи в живот, фыркает про себя новообращённый вампир. То-то же. Солнце? Да и хрен с ним; он всё равно и при жизни терпеть не мог свет. Чисто типическая сова по своим ритмам, Фритц вообще был счастлив выползать на охоту лишь по ночам. Прохладно и голова не болит. Самое то для завсегдатая ночных клубов. Слегка удручал, правда, факт безразличия тела к алкоголю - но это он может пережить. Если хорошенько привыкнуть. Вполне, в общем-то, достойная цена за сверхчеловеческие способности. Ведь и алкоголь, и все прочие превосходные жидкости в организме ему заменяло «другое». В общем и целом: Фритцу и правда нравилось его новое положение. По большей части. Кому-то, возможно, показался бы отвратительным сам факт существования "богомерзкого кровососа" - вот только ему-то насрать. Фритц ухмыляется. Абсолютно. И полностью. Его и раньше считали не то чтобы очень приятным в общении... Так что в посмертии, он думает, ему вполне дозволено развлечь себя как душе угодно. Пыткой очередного неудачника, например. Ещё он любил выпивать их практически досуха, чтобы впоследствии был жутчайший отходняк; или пугать хоррором с острыми клыками. Последнее Фритц, правда, проделывал с пьяными и только по большим праздникам - так, чтобы на утро те и не вспомнили про свидетельство пережитого ими ужаса. В крайнем случае можно списать всё на белочку. Так просто удобнее. Его не волновала судьба идиотов - но поддержание порядка стояло на первом месте. «Маскарад» должен быть соблюдён. А его маска человека - плотно прикреплена к телу. И Фритц позаботится, чтобы князь был доволен его преданностью традициям. С тех пор, как тот лишил головы его Сира, его не-жизнь принадлежала только ему. Раз ему говорят: "люди не должны знать о чудовищах" - так тому, в принципе, и быть; кто он такой, чтобы перечить хозяину? Фритц усмехается. Так что да. Как-то так. Минусы хоть и были, но с лихвой покрывались достоинствами. Кроме, разве что, единственного неудобства. ...полное отсутствие эрекции было проблемой. До этого момента он как-то не задумывался - почему вообще не встречал никого из товарищей в стриптиз-клубах. Действительно, морщится Фритц: какая, к хуям, эрекция в условиях тотального ступора гемодинамики? Они трупы. Нет кровотока - распрощайся с желанием. Теперь-то он понимает, почему вампиры размножаются "делением"... В смысле - "обращением". Отвратительно. Только в сопливых кино смазливый Эдвард мог заделать ребёнка прекрасной Белле безо всяких там трудностей: вопросов «как?» и «откуда?» у их юной аудитории, по-видимому, не возникало. А зря. Репродукция Фритцу без надобности. А вот влечение бы не помешало. Как-то невесело. Особенно, грустно мелькает мысль, когда раньше ему было достаточно лишь взгляда для удовлетворения своего смертного грешка похоти. Почти. После оставалось лишь отвесить комплимент, и вот ты уже на седьмом небе... В уголках глаз скапливается слеза - и вурдалачья печаль терзает грудь как никогда остро. Фритц из клана Тореадор мрачно вздыхает. И щупает краешком зуба язык. При жизни бывший портье мог обольстить кого угодно. Подмигнуть глазом, выпить, улыбнуться, затащить в койку - что может быть проще?.. Разве что оттрахать потом до бессознательных стонов из горла. В общем-то, именно так он и прокладывал себе ковровую дорожку к прекрасной жизни. Собственным членом и телом; ну - иногда ртом. От случая к случаю... В зависимости от того, что от него потребуют. Он ведь был красив, — самодовольный оскал. Фритц вовсе не похваляется своим нарциссизмом. Нет-нет, ни в коем случае!.. Ибо знает: это чистая правда. Он на самом деле чертовски, прямо-таки дьявольски, блядь, красив. И он искренне не понимает, почему вдруг не должен пользоваться этой красотой для своих потребностей. Не то чтобы это было единственным его преимуществом, разумеется. Ум - это, конечно, неплохо... По объективным причинам. Но в связке с хорошей внешностью это давало мощный бафф к половине способностей. Ага. Точно. Он твёрдо уверен, что все кретины, зовущие его снисходительно "жиголо", ему просто завидуют. С тех пор, как его обратили к мёртвым, склонности к соблазнению у него повысились втрое. Вот только либидо снизилось ровно настолько же. Было бы иронично, если бы не было так до колик смешно, — ухмыляется Фритц, вытягиваясь перед дверным проёмом пентхауса. Он как раз подошёл к апартаментам своего хозяина на Атлантик-Стрит. Сегодня - по его предположениям - их ждет прекрасный вечер в компании третьей отрицательной. Его любимый резус, кстати; качественный. Сладковатый и с привкусом бергамота, совсем не как у сифилитиков из помоек. Заиметь в любовники самого Князя вампирских семей Лос-Анджелеса - достижение, достойное галочки в его личном списке. Фритц собой крайне доволен. ...но профсоюз Камарильи, по-видимому, не очень. —Ты снова убил человека, — говорит ему принц Ла Круа. —Вновь нарушил священный догмат нашей общины, — вздыхает, бултыхая вином в руке, их пастор смерти Ла Круа. —Ещё чуть-чуть - и я не в силах буду защищать тебя пред нашими братьями, — с едва уловимым раздражением бросает ему господин Ла Круа. Фритц только томно жмёт плечами. Не братья они ему, гниды кровососущие. Просто коллеги. "По крови" - как бы презрительно (в данных условиях) оно не звучало; у него была собственная цель в этом чудовищном цирке. И он её, черт побери, выполнит. Или - умрёт, пытаясь... Во второй раз. Новообращённому кажется, что это будет немного обидно. Незаметно Фритц подбирается к ногам ожидавшего его господина. И преданно глядит тому прямо в зрачки: мило-забавно кончик языка сквозь клычки выпихнув. Даром, что это удел оборотней... Князю всегда нравилось в нём это шутовство. Он и сам временами вёл себя на редкость инфантильно (если хорошенечко приглядеться) - так что они были в равных условиях. Именно поэтому ему так необходимо было расположение сильных мира сего. Чтобы прожить в этом мире как можно дольше, — хмыкает Фритц, ластясь под руку. Это было первостепенной задачей. Остальное неважно. Тем более, когда возле уха он слышит мрачное: —Я, кажется, неясно услышан. Сколько еще будут продолжаться твои вакханалии? Тебе кажется, я смогу защитить тебя от «всего»?.. Откинувшись спиной на дорогом кресле, Ла Круа говорит ему что-то об Охотниках в центре Чикаго: младший вампир всё равно не слушает. Тогда его лорд замолкает. Нахмурившись, берёт своего агента за подбородок. Фритц предпочитает отвести от его пристального вниманья глаза. На самом деле, садистом он вовсе не был: ранее он бы и мухи ни в жисть не обидел. Куда там до человека... Фритц, к своему стыду, вообще слегка побаивался крови - даже менструальные выделения в девушках вызывали лёгкую тошноту и головокружение. Вот такой вот он был нежный. Да. И?.. Можно подумать, это что-то ненормальное для человека со здравой психикой, фыркает юный вампир. К тому же, это всё равно было в прошлом. В другой жизни. И у «другого» человека. Теперь его эго не скованно рамками приличий. Так что нынешний свой рейд по убийствам он считал компенсацией за кучу лет воздержания. А чтобы его чудовищная натура, лишённая с каждой невинной душой человечности, не поглотила его целиком - он переводил через дорогу бабушек. Тащил в клинику донорскую кровь. Волонтёрил. Снимал с веточек котиков. ...в общем, всеми правдами и неправдами держал баланс между гениальностью и безумием. Одна подаренная ребёнку конфетка, по его мнению, вполне равноценна последующему жестокому истязанию проститутки в подвале. Фритца всё полностью устраивает. В качестве извинений за доставленные неудобства он чуть тычется носом в чужое предплечье - всегда срабатывало. Сработало и сейчас. Князь Ла Круа вздыхает: —Я слишком тебе потакаю, дитя. —Потому что я тебе нравлюсь, — хитрая улыбка. Фритц не был бы Тореадором, если бы не умел правдивой лестью залезть под кожу Сородичам. Да и вообще кому угодно, раз уж на то пошло... Людям всегда нравилась удобная им самим правда - неважно, живым или мёртвым. Это он понял уже очень-очень давно; и с тех пор, в принципе, беззастенчиво этой стратегией вертел в свою пользу. Фритц ведь уже говорил - ум в связке с внешностью даёт поистине потрясающие результаты?.. Ну вот. То, что его вовсе не гонят (шутливо только щёлкнув по носу книжицей), это более чем доказывало. Скривив нос, Ла Круа отворачивается от него в сторону зазвонившего телефона. Ну и ладно; Фритцу же лучше. Поудобней устраиваясь в диванчике, он вытягивает длинные ноги на софу. И слушает, следит краем уха, как звонившему отвечают что-то на повышенных тонах. Фритц и не удивлён: Земля слухами полнится; поэтому вести о том, что у князя завелась новая игрушка для мажорских утех, даже не были настолько негаданными. Или всё ж таки были?.. Хорошо хоть, Охотники на вампиров пока не прознали... Хотя Фритцу и это, по большему счёту, до лампочки. Нет, правда. Было бы, от чего стесняться. Себастьян Ла Круа был жесток. Жесток по-амбициозному, жесток по-паучьи, он был властолюбив и отвратительно аристократичен. Для кого-то с опытом службы в наполеоновской армии, кстати, логично. Ещё Себастьян Ла Круа был коварен до безобразия: то, что Фритц не валялся тут на полу с прокушенным черепом, было заслугой скорее его крайней для принца полезности. Кто-то же должен метаться кабанчиком по дебильным поручениям... Иногда ему кажется, будто над ним очень садистки издеваются. Знакомо, а потому не осуждаемо. У всех свои хобби. Ещё существо перед ним имело утончённый вкус в кушаньях; не зря Вентру адски тошнило каждый раз, когда приходилось есть кого-то, помимо элиты. Короче говоря, Себастьян Ла Круа, думает Фритц, был всем тем, что желал бы впитать в себя в обозримом - бессмертном - будущем «он»; так что младший вампир считает рациональным наблюдать за своим корифеем вблизи. Просто для душевного равновесия. В конце концов, опасаться здесь стоило вовсе не лордовского гнева. А его приторно-надменного, чёрт бы его побрал, дружелюбия. "Ликом пригож — а речами умилен... Только в глазах царит холод могильный"; так там, кажется, было в детской считалочке? Фритц не уверен. Он вообще без понятия, где её слышал. Просто вдруг вспомнилось. Принц наконец заканчивает звонок и отпивает из своего бокала. Кадык симпатично ходит вверх-вниз под давлением. Молодой вампир чуть-чуть сглатывает. Ну... А ещё у Себастьяна Ла Круа было невероятно сексапильное тело. В костюмчике, с галстуком в идеальном отутюженном воротничке - совсем ни чета бомжам из Анархии или неприлично раздетым Носферату. Вентру определённо знали, как грамотно подбирать себе гардероб... Это (по правде-то говоря) была главная из причин, почему он крутился подле мессира, как комарик в июльскую ночь. Так же назойливо жужжа ему в ухо. Чтобы заметили. Даже если дальше это навряд ли зайдёт. Как сейчас, вспомнился их недавний диалог после миссии: "Так это что, получается..." — Фритц закашлялся, —"...вампиры — импотенты?" Ла Круа задерживает на нём очень долгий взгляд. «Очень» долгий. Слишком, по его мнению. Чересчур. Фритц даже слегка теряется от такой настойчивости. До тех пор, по крайней мере, пока бледный князь не расслабил свой фокус: "Не рекомендую быть столь беспечным в формулировках в присутствии камарильцев", — он холодно приподнимает точёную бровь. Смотрит пристально, — "Меркурио едва не лишился бессмертия полвека назад по этой простой причине." Фритц тогда пообещал, что не будет. Правда-правда. Только фиглярства и витиеватые полунамёки. Чтобы никого, ни дай боже, не ущемить. В современных реалиях невинная шутка могла оскорбить даже мёртвого - так что вампир, в принципе, не удивился повышенной чувствительности к таким вещам у Сородичей. Всё равно всё катится в ад. Стоит задуматься. С учётом их политических распрей, он всё равно считает своим долгом добавить: —Кстати. — Фритц улыбается. За клыками прикрыта насмешка, — Подумал, тебе будет интересно узнать. Я был на переговорах с Анархами. Джек из "The Last Round" как раз заявил, будто бы ставит под вопрос уверенность в твоей гетеросексуальной ориентации. И... Хм... Выражает сомнение по поводу твоих компетенций на посту управителя. Вот. Принц Лос-Анджелеса, к сожалению, не воспылал гневом. Не та реакция, на которую он рассчитывал. Жаль. —Надо же. Как этично. Не похоже на примитивную спесь анархистов. Что, он действительно использовал именно эту терминологию? — скучающий тон. Ла Круа на него даже не смотрит. А его протеже странно хрюкает: —...нет. Он сказал, что ты "легкомысленный пидорас". Пауза. —Но насчёт "легкомысленного" я с ним поспорил! — обороняясь, Фритц едва не роняет с колен книгу - которую ему туда положили вместо подноса. Как дерзко. Князь усмехается. —Мой тебе совет, малыш: всегда отстаивай честь вышестоящего командования. Особенно - тому, кто пощадил жизнь, проявив столь необходимое милосердие. Звон бокала о зубы. Новообращённый даже захлёбывается, подавившись. Из милосердия он его пощадил. Как же, — смешок. Фритц прячет ухмылку в каёмке стакана с кровью. Как истинный знаток человечьей паскудности, он знал, что милосердие здесь ни при чём. Просто грамотный политический ход: дабы убедить кого-то в добрых намерениях, надо их сперва «показать». Хотя бы для внешней иллюзии. Никто не поверит, что ты хорош, пока уродство не будет прикрыто благожелательностью... Сам Фритц поступил бы так же; чего, в общем-то, и не думал скрывать. По крайней мере - он поджимает губы - не перед «ним». Демонстрация эмпатии нужна лишь для дальнейшей манипуляции созависимостью. И это, как ни парадоксально, было тем, что позволяло держаться им всем на плаву вот уже много столетий. Это был первый урок, данный ему самопровозглашённым принцем вампиров. В тот самый миг, как последний вдруг передумал рубить ему голову: вопреки всему, что указывал Зверь. И тем самым прочно приковал его душу к себе. В тот самый миг Фритц уже понял, что обречён отнюдь не проклятием. Поэтому теперь он лишь усмехается. Движется ближе к хозяину. Слизывает сгусточек крови с чужих губ, а потом обхватывает бедрами ужасно узкую талию. Пусть вампиры и были имп... В смысле - безразличными к утехам смертных, посидеть на коленях начальства-то никто не мешает. Это не сексуально. Это даже не неприлично! (Наверное). Это лишь «демонстрация» лояльности и запредельной преданности, думает Фритц, ёрзая на острых суставах. Кожа да кости. Стулья у барменов-анархистов и то удобнее. Князь властно приподнимает его за подбородок: —Какая прелесть... Мой милый маленький манипулятор. Тебе ещё так многому следует научиться, — мурлыканье до кошмара интимно. Так и не скажешь, будто оно исходит от мертвеца. Пауза. Фритц отпивает из бокала с кроваво-красным. И с вызовом хмыкает: —Просвети меня. В тот же миг, когда до него дошло, «что» он сказал, воздух холодеет на несколько градусов. Хотя двое вампиров этого не замечают. Трупы же. Не прерывая зрительного контакта, принц устраивается возле него на коленях. О, чёрт. Он не это имел в виду! — ужасается Фритц, завидя приоткрытый в предвкушении рот. Это... Неправильно, синеет Фритц, не делая никаких попыток помешать князю снимать с него слой штанов. Ла Круа с любопытством рассматривает его бледный орган. Это недопустимо, — покрывается пóтом (фигурально) Фритц, когда светлая макушка маячит у него возле паха. Князь царапает ногтем головку. Так нельзя, — хнычет Фритц, раздвигая бёдра пошире - для удобства. В его странной картине мира трёхсотлетние лорды не должны становиться на колени пред желторотыми («красно»ротыми) новичками... Он не то имел в виду, когда хотел просвещения! Честно! Грудь едва успевает сдавить рёбрами, чтобы не издать неподобающий всхлип. ...впрочем - теперь уже поздно. Так что Фритц просто глядит сквозь ужас, как его брюки стратегически щелкают молнией. Брови: нахмурены. Зубы - прижаты друг к другу. Юный вампир возвращает на лицо безмятежное выражение. В любой дикой ситуации, по его мнению, стоит состраивать морду кирпичом. Так не будет заметно, в «каком» ты культурном шоке - а значит, не будет и рычагов давления на больное. С такими, как Ла Круа, это было особенно важно. И по иронии же судьбы - именно на них это и не работало, морщится Фритц. Чёртовы, блядь, дипломаты. Он уже вспомнил, с каких пор опасается интриганов. Те всегда прошибали насквозь все его жалкие потуги полицемерить. Ещё один пунктик к его вечно меняющейся картине мира. Уздечки касается что-то невероятно острое. —Когда наш Отец умерщвлял Авеля, в знак уважения его уста притронулись к семени древних... — ему в ухо шепчут, кожицу медным дыханием опаляя. Фритц крупно вздрагивает. А Ла Круа сверкает алым во взгляде: —Дети Каина переняли от него эту привычку. Коготки бегают по члену стремительно. Быстро-быстро, как заведённые - он не успевает даже поинтересоваться, как от него хотят добиться ответной реакции... Просто смотрит. Князь из Лос-Анджелеса не перестаёт его удивлять. Щелчок пальцев: жидкость из бокала приподнимается вверх за жестом. А затем - берёт курс к его мертвенной слизистой. Тонкая струйка крови, ведомая Ла Круа, вползает ему в уретральный канал вдоль сфинктера, то ускоряя, то тормозя весь поток. Фритц в шоке поскуливает: если б не внезапно крепкие (за лоском) ладони князя, упал бы лицом в ковёр. Язык Старшего, ещё недавно расслабленный, скользит туда-сюда по паутинкам из капилляров... Мнёт вспухший от сырой крови член. Фритц выдыхает. "Магия извлечения", — мелькает догадка. Вытягивание энергии и передача её сил третьему лицу. Применяется обычно для обращения упырей и слабокровных - тех, что слишком слабы, чтобы питаться самостоятельно. Просто прагматичная помощь собратьям. Широко раскрытые веки встречают лишь снисходительный взгляд. Или - не «помощь». Вампир задыхается от нехватки воздуха. Он понятия не имел, что у Старейших есть... Настолько экстравагантные способности. —Не «способности», — ему в ответ усмехаются: с тонким, аристократичным сарказмом. Истинный дворянин, — Навык, дитя. Кормление - не единственный способ направить всю нашу мощь на благо Сородичей. Увы, не все из них обладают должной изобретательностью, чтобы использовать это по назначению. С этими словами он замолкает. Острые зубки царапают плоть с особой нежностью. А Фритц, вознёсшийся, по ощущениям, куда-то в астрал, чувствует УПОЕНИЕ. В самом прямом смысле этого слова. Пусть чужеродных волокон недостаточно, чтобы привести его орган в движение - но они ненадолго вернули его крайней плоти чувствительность. Совсем чуть-чуть. Немножечко. Достаточно для того, чтобы теперь извиваться под князем, как послушник в монастыре после целибата. Как же постыдно. Но уже безразлично. Ла Круа глотает с каким-то самозабвенным достоинством. Светлая чёлка щекочет корни волос у паха - обхватив губами головку, он высасывает только что заряженный ствол до самого его основания. Как из трубочки. Очень набухшей и, не побоится он этого слова, забитой чужой кровью по самое не могу. Той самой кровью, что стекала сейчас по губам принца Вентру, урчащего не то от удовольствия - не то жажды. Если бы Фритц не знал себя лучше, подумал бы, будто спятил. От счастья. Что он что-то «чувствует»... —...господи, — выдыхает, трясущийся. Член у яичек пульсирует наслаждением. Кровь высасывают из него вместе со сладким экстазом - пока вампира, с непривычки, ведёт в сторону от нахлынувших эмоций. Взгляд всё не может оторвать от начальника: от губ, этих восхитительно-сочных вишен под прессом из боли. От рук и кусающих пальцев. Зрачков. От клыков со смертельным ядом внутри. По позвоночнику скачет волна мурашек. Облизнув окровавленные припухлости, князь косится на него снизу вверх с заметным упрёком: —Не стоит. "Не поминай имя всуе" - заповедь, разумеется, лишь для смертных, но у мертвецов от неё гаснет всяческое либидо. Липкий от крови язык размазывает жидкость меж ног. —Нам ли с тобой не знать, — лукавое подмигивание. Головку сдавливают в тонко-изящных пальцах сильнее. Фритц влажно скулит. Каким-то волшебным чудом во льду ладоней этого аристократа оживало даже то, что было мертво по определению - и пенис в его руках брызжет чем-то, отдалённо напоминающим смазку. Остатки чужой крови стекают вместо эякулята по коже, а тело в последний раз сдавливает судорогой оргазма. Что же творится-то... Фритц сползает вдоль дивана под кресла, ошалелый: всё ещё не в силах поверить в происходящее. Так не бывает. Это же кошмар. В хорошем, боже-блядь, смысле слова. Скорее всего. Спустя долгие пару секунд ему наконец удаётся восстановить свои когнитивные функции. Моргнув, он обращает внимание на хозяина возле колен — принц не-мёртвых Лос-Анджелеса вытирает с губ кровь шёлковым краем рубашки. И улыбается: —Смею надеяться - мне удалось вернуть твой интерес к... Смерти. Фритц молчит. В горле комом вопрос. Французу, как ни странно, плевать - он даже не думает вытирать с подбородка остатки кровавой жидкости. В нормальных... «Естественных» условиях на её месте должно быть семя. Резко поправленный узел у галстука ставит точку в их общей дискуссии. —Не забывай об этом, когда придёт время выбирать сторону. Когда Ла Круа многозначительно смотрит ему прямо в лицо, тело сотрясает ещё один приступ дрожи. Младший вампир по-прежнему сохраняет молчание. Не из-за скепсиса: просто дышать тяжело. Пусть даст ему время на передышку. Ну вот. Так-то лучше. Собрав наконец силы в кулак, он отвечает ему серьёзностью на сарказм: —Я сделаю все, что ты скажешь. "До последней капельки крови". Да. Вурдалак усмехается. Как уже было сказано - Фритца полностью устраивает его нынешнее, не-мёртвое положение. Теперь уже точно. И он мурлычет, льстясь под насмешливую ладонь, шепчет и обещает, что ни за какие коврижки не променяет этот дар на чьё-то возмездие. Анархи могут идти к чёрту: он никогда к ним не подойдёт. Честно-честно. Только диктатура. Только хардкор. Мессир может задокументировать его показания на случай ядерной войны, ну или там апокалипсиса (пришествия Древнего?) - он и тогда выползет из-под обломков на свет божий. Живучий-живой таракан, хмыкает агент. В этой грядущей войне он точно знает, на чью сторону его прикуёт якорем обожания. Каким бы, блядь, манипулятивно-садистским он ни был. Или честолюбивым. Может быть, даже безумным, думает Фритц, по-глупому совсем улыбаясь. Так ещё интересней. И он определённо не собирается этому даже противиться.

---

«Потому что бессмертие — это так сексуально.»